За что ты меня любишь?

Стив. Однотипная жизнь, серая рутина в беспросветной мгле бытия, вот как хочется описать мне свои будни, ведь когда ты слепой, самое главное что теряется — наслаждение от буйства красок. Говорят, цвета влияют на настроение. А когда у тебя всегда черный, днем светло-серый, монотонно-однотонный, без огней, цветов, яркости вид перед глазами — ты затухаешь. Вкусная еда не приносит должного удовольствия, хотя можно различить каждую специю на вкус и запах. Для меня запахи складывались в узоры, в мозаику. Я воображал расписное стекло, покрытое колючей, холодной зимней изморозью, когда чувствовал запах мяты. Солнечный всплеск, с множеством капель на очках, которых нет, как и солнца в моей жизни — от цитрусовых. Красные, алые, яркие капли на светло-белом — при поедании клубники. Мама мне ставила музыку, я слушал, сплетая аккомпанементы в своей голове совсем иначе. Мог бы я видеть, написал бы свою мелодию, мелодию, под которую кто-то мог бы спеть песню, ведь голос у меня так себе. Предпочитаю не слушать его, молчать. С возрастом, когда ты живешь в слепую, приходится запоминать такие вещи, как поставленный стул в определенном месте. Зубная щетка, капли для глаз, обувь, даже с какой стороны твоя верхняя одежда, а с какой нижняя. Идеальный порядок и ничего лишнего. Тогда живется проще. Проснулся, по привычке сунул ноги в тапки. Спуск вниз до душевой, умыться, полотенце слева вверху, вот оно, всегда свежее, мама новое вешает. Мама… я люблю ее но ее опека душит меня, обескровливает мои жалкие потуги стать немного самостоятельнее. Жалость в ее голосе, смешанная с раздражением, что приходится следить за мной, каждый раз доводит до дикой истерики, моей конечно же. Я кричу глубоко в душе, я разрываю оковы, те цепи, которые она на меня повесила, пользуясь моей беспомощностью. Когда умерли бабушка с дедушкой, а папа, узнав о моей проблеме бросил нас, мать отдала мне все свое внимание. Когда ты еще ребенок, это приятно, но чем старше становишься, тем сложнее это терпеть. Именно терпеть… я благодарен ей за ее заботу и поддержку, но я ведь взрослый мужик! Ну, может не мужик, а всего лишь двадцатилетний девственник, но мне хочется хоть каплю свободы. Я стал уходить из дома подальше, насколько мог. Садился у толстого ствола дерева и слушал тишину, слушал, как ветер шептал колосками кукурузы с полей. Как хрустит трава от размеренных шагов… шагов? — Кто здесь? А дальше тупой диалог и приятный голос. Вкусные бутерброды и обида на Луку. Я ведь и сам понимаю, что слепой, зачем мне это говорить? А самое обидное, что мне нравилось проводить с ним время. Он был для меня, как глоток свежего воздуха в жару. Как лучик света в моей мгле. Я перестал ходить туда, лежал дома и меня ломало. К хорошему быстро привыкаешь. Мне нравилось слушать его рассказы, голос, нравилось, когда он подпевал песням. И это совсем не те, которые мне ставила мама. Мне все это безумно нравилось, до трясучки, до отсутствия аппетита на долгих пару недель. Пока Лука не пришел ко мне домой… Я услышал крик мамы и его голос, подорвался с кровати и побежал к ним, собирая все косяки от волнения, при этом больно ушибив висок спеша к лестнице. Лука! Он пришел! Он здесь! Странный разговор и его извинения. Внутри что-то оттаяло. Ему не все равно, он пришел, нашел и извинился. Это было важно для меня. Как и он стал важен. Когда не знаешь, пропадет ли человек в следующую минуту, исчезнет ли из твоей жизни, тогда каждый миг становится ценным, настолько, что дорожишь секундами, откладывая их в памяти, чтоб сохранить и вспоминать, как мелодию на повторе, все те теплые моменты рядом с Лукой. Чтоб грело душу, чтоб знать, в моей жизни был момент, когда я чувствовал себя нормальным, живым… Поцелуй… его поцелуй пах мятой как и сам Лука, морозный, стеклянный в узорах, но обжигающе горячий… что-то дернулось внутри, проснулось маленькой феей, стряхивая вековую пыль со своих хрупких крыльев. Я готов был писать ему песни, в строки вплетая сутры*. Если бы я только мог видеть… Он сжимает мои руки, говоря «вернусь», а во мне бьется крик, настолько сильный, что перекрывает все звуки, оставляя меня в пустоте. Он ушел, а я все стоял там, говоря с самим собой и тишиной «сурдо-**». Это было больно до абсурда, глаза не видели ничего, но плакали. Я чувствовал, как они болят и как слезы текут из них. Я никогда не плакал даже тогда, когда было безумно больно, просто не мог, не умел, но тогда что это? Соленая влага текла беспрерывным потоком, будто выплакивая все, за все эти годы, когда не мог проронить ни слезинки. Когда же меня отпустило, стало так легко и пусто, что я испугался. Я ведь все это время винил себя в смерти дедушки и бабушки. Тот день до сих пор всплывет в памяти, если бы я их не отвлек… если бы… всегда оно было, это слово, которое означает то, что уже не исправить. Для меня оно было таким, но сейчас, мне впервые стало легче. Лука вернулся и предложил быть его парнем, да, вот так просто! У меня никогда не было отношений, а тут… еще и парень. Я был благодарен ему за все, он столько для меня сделал не требуя ничего взамен. И сейчас говорю спасибо, что дал мне тогда время все самому понять и принять свои чувства, и все то, что только зарождалось в моей душе. Быстрые, суматошные сборы и уже ночью, как сказала мама, ехали в больницу, по дороге созваниваясь с врачом. Мы приехали и меня повели сдавать анализы. Лука вызвался помочь, давая маме возможность передохнуть и подготовить палату к моему там пребыванию. — Стив, будешь кофе? Все анализы уже сданы и к утру будет ясно, можно ли оперировать. Я напросился провести это время с тобой в палате, надеюсь ты не против. Я не был против, я был счастлив! Сидел и пил горячее кофе через трубочку, чтоб не пролить ненароком на себя, слушая Луку и все еще не веря в то, что возможно скоро я смогу снова видеть. Мягкая постель, до которой меня довел Лука, прощание с мамой. Для нее Лука снял номер в отеле напротив, но что-то мне подсказывает, что это для себя он сделал на случай, если бы я не согласился. Мама слушала и соглашалась с Лукой во всем, мне даже стало немного обидно. Как деньги меняют отношение. Она была любезна с ним и добра, говорила так же тепло, как и со мной. Но это ведь ничего страшного, наоборот, я рад, что мама приняла его, хотя сам еще не понял, чего хочу я. Кровать прогнулась под весом Луки, в волосы зарылись мягкие пальцы. Новое, непонятное касание заставляло чуть ли не дрожать он нахлынувших эмоций. Я придвинулся к нему и обнял, положив свою голову ему на плечо. Тепло, хорошо, спокойно и больше… не одиноко. Утро, подготовка к операции, по анализам было все хорошо. Лука все время держал меня за руку, поддерживал, приговаривая, что я справлюсь и все будет хорошо. Его ладони были влажными, а голос надрывным, он очень переживал и это грело душу. Наконец, меня позвали на операцию. Объятия матери, легкий поцелуй в щеку от Луки и я ложусь, чтоб смог снова видеть. Я смогу увидеть Луку, смогу писать песни, смогу играть на инструментах и радоваться лучам яркого солнца. Все прошло хорошо, Лука снова схватил меня за руку, как только выдалась возможность. Я чувствовал повязку на глазах и что-то холодное. — Пара дней, и можно будет снимать повязку, — сказал Лука, крепко сжимая мою ладонь. Это время мы провели в больнице слушая музыку и разговаривая обо всем на свете. Так я узнал кто такой Лука и какой жизнью он жил. Я же рассказал, что моя мама работала на одном хозяйстве, следя за живностью. На жизнь нам с моим пособием хватало, по минимуму, без излишеств. Двое суток это долго, это много, но и было достаточно мне, чтоб понять свои чувства. Лука больше не приставал, не целовал, обнимал разве что или держал за руку. И признаться честно, я очень ждал его приставаний, или хотя бы поцелуя. Но нет… его не было, а мне хотелось, порой до зуда на губах, которые я стал слишком часто облизывать. Лука рассказывал про то, каким цветом стены в палате и что нам подадут на обед, но я прервал его. — Лука… поцелуй меня… Он поцеловал, да так, что я думал задохнусь в нахлынувших чувствах. Я оторвался от него, дыша будто рыба, выброшенная на берег, еле-еле, состояние парения, легкости, щемящей нежности. Пора уже признать, что мне приятны его касания и поцелуи, как и он сам. — Я люблю тебя, Лука. — Не спеши, вдруг, когда ты сможешь видеть, я тебе не понравлюсь. — Глупый! Я ведь тебя не за внешность люблю. — А за что? За что ты меня любишь, Стив? Я даже не думал, ведь сам уже это понял. — За твою упертость! Лука рассмеялся, целуя мои щеки и нос сквозь смех. — Ты ж моя золотая кукурузина. Я гладил его лицо и снова почувствовал влагу. — Ты снова плачешь, Лука. — Это от счастья, Стив, я тоже тебя люблю, золотой мой, очень, очень сильно! На следующий день мне сняли бинты и попросили медленно открыть глаза. Сперва все было мутным и очень ярким, было больно, хотя мне сказали, что окна зашторены и тут в общем-то полумрак. Доктор попросил положить подбородок на какое-то устройство, чтоб проверить глаза. По итогам операции все было хорошо, а пока проверяли глаза, мутность почти прошла. Когда я выходил из кабинета врача, сердце стучало бешено, чуть ли не выпрыгивая из грудной клетки. Открыв дверь, я увидел, как с кресел, стоящих в холле, подорвались двое, смотря на меня с теплыми улыбками. Моя мама, почти такая, как я ее помнил, только волосы стали седыми немного, да и морщинок прибавилось. Перевел взгляд на парня. Высокий брюнет, с вьющимися короткими волосами и легкой щетиной, той, которую я помню подушечками пальцев. Лука… вот ты какой. Кареглазый, немного смуглый, красивый, но это не важно. Важно, что он улыбается мне, раскрывая руки для объятий и я ныряю в них с головой, преодолевая оставшееся расстояние. Крепкие объятия, снова то щемящее чувство. — Я.. я вижу! Я вижу, Лука! Спасибо! Господи, спасибо тебе, Лука! Это невероятно! Сзади меня обняла мама, всхлипывая. — Мальчик мой… я и не надеялась уже. Солнце мое, я так рада! Вот так я стал полноценным человеком. Вы спросите, а что было дальше? Лука, расскажи-ка, а я пойду дописывать наш новый альбом. *Сутра – индийский афоризм; **Сурдо – относящийся к тугоухости и глухоте.