Скорый поезд: «Сеул» — «Твоё сердце»

      Юнги лежит на спине, смотря на медленно покачивающийся потолок и вслушиваясь в равномерный стук о рельсы. Юнги почему-то с детства питал к этой симфонии особую любовь, находя в ней что-то успокаивающее, что-то необычное. Они едут всего четверо суток, но Юнги уже успел привыкнуть к своему несносному соседу, который всё кривился от вида Шелби, а та, в свою очередь, грозно стрекотала на него. Юнги подкармливал любящую покушать норку как мог. Он часто посещал ресторан в девятом вагоне, заказывая свой любимый салат Цезарь. Готовили его там так себе: курица была отварная, а листья салата иногда помятые и вялые. Да и в ресторан нужно было идти не в час пик, потому что люди в очереди начинали стоять ещё с четвёртого и шестого вагонов, ожидая свободного места. И вообще, большую часть своего салата он всё равно отдавал притаившейся на его коленях Шелби, которой в первый раз строго запретили появляться в ресторане на колёсах. Если бы Юнги их послушался, наверное, Шелби умерла бы с голоду. Приходилось эту мелкую негодницу брать с собой по-тихому.       Иногда, когда у Юнги затекали ноги, он брал с собой Шелби, которая отказывалась больше оставаться с соседями Юнги, и, сажая её на свою шею, ходил меж вагонов. За это короткое время норка стала самой настоящей медийной личностью вместе с её хозяином. Юнги привык к немного ненормальной реакции на свою внешность, уже махая рукой на толерантность, но здесь больший восторг вызывала именно Шелби. Её все норовили погладить, подкармливали, чем только можно, и, конечно, фотографировали. А та и радовалась, каждый раз сама своим носиком тыкая Юнги в сторону выхода, мол, поднимай свою задницу и иди меня выгуливать, холоп.       Ну а Юнги оставалось лишь её взять в руки и идти раздавать автографы. Резвые дети, разузнав, в каком вагоне обитает сие создание, даже сами прибегали к ним, чтобы потаскать радостную норку. Юнги в эти моменты, когда он стоял и наблюдал за Шелби и резвящимися детьми в проходе купе, всегда чувствовал на себе взгляд мужчины. Этот паренек (Юнги так и не понял их отношения) называл его Джеем, тогда Юнги и подумал, что слишком необычное и какое-то слишком знакомое имя. Почему-то от его взгляда Юнги становилось не по себе, словно он залезает в самую душу, ковыряется там внутри, достаёт все потаённые ужасы. Юнги впервые встречал такие глаза, они безбожно манили. И он соврёт, если скажет, что его не тянуло к Чонгуку. Это была такая странная и непонятная тяга, будто этот Джей обладал способностью гипноза, применяя его на слабеньком к таким делам Юнги. Но он редко ловил этот взгляд напрямую, почти всегда, когда Юнги решался посмотреть в ответ, он натыкался лишь на идеально ровный очерченный профиль. Проколотая бровь, довольно длинные ресницы, выбритые виски и усеянные чёрными рисунками запястья придавали этому мужчине особого тёмного шарма. Было в нём что-то такое мрачное, словно внутри чёрный мазут потоками лился. Юнги никогда такого не чувствовал. Его никогда не тянуло к почти незнакомому человеку, с которым они перекинулись лишь парой слов, поэтому парень решил, что это сказывается всплеск гормонов в весенний период. Он врач и всё может объяснить со стороны медицины. Если себя оправдывать, становится легче жить, но это настолько фантомно, насколько скоро эта оболочка разрушится.       Юнги приоткрывает глаза, когда рядом телефон начинает вибрировать, а на дисплее высвечивается имя Джина. Он тут же поднимается и тихо, стараясь не побеспокоить ещё спящих соседей, выдвигает ступеньки и спускается. Натягивает кроссовки и, подставив руку прыгнувшей на неё Шелби, аккуратно выходит в пустой вагон, так и не заметив внимательно следящую за ним пару антрацитовых глаз с соседней верхней койки. На улице стояло раннее утро, что было совсем нормально для рано встающего Сокджина. — Надеюсь, ты не пропускаешь утренние пробежки? — С издёвкой интересуется Джин, когда Юнги подходит к окну и, облокотившись на балку, принимает вызов. Никаких «доброе утро» и «как спалось». Юнги лишь фыркает на джинов звонкий смех, от которого, кажется, дохли все птицы в радиусе километра. Даже Шелби, услышавшая его, прячется в капюшон толстовки Юнги. — У тебя хорошее настроение, я смотрю. Неужто повысили? — Издёвкой на издёвку отвечает Юнги, услышав цоканье брата, и улыбается. — В самое сердце ранил, — фальшиво грустно лепечет тот. — Это я ещё совсем не старался, — лукаво улыбается Юнги и меняет положение. Он кладёт подбородок на скрещенные руки и совсем случайно улавливает уже далеко несвежий запах, исходящий от своей любимой толстовки. Ну, этого ещё не хватало. — И вообще, ты очень ранимый, знал? Жизнь тебя погубит. — Мне уже тридцатник, но я ещё жив и здоров, а вот ты, если Лиён не стимулирует тебя употреблять хоть малую часть пищи, сдохнешь послезавтра, — цитирует популярный звук из соцсетей Джин, а Юнги прыскает, пряча холодный нос в загибе рукава. — Я ем, — бурчит в ткань Юнги. — А я не понимаю инопланетянского, — чуть насмешливо возмущённо выдаёт Джин, а Юнги крепче перехватывает телефон и поднимает голову, разглядывая превосходный рассвет. — Всегда знал, что ты не мой брат, а был подослан с космоса для несения хауса.       И Юнги словно вживую видит, как его брат по-умному выставляет палец, будто рассказывает докторскую, в которой уверен на все сто три процента. — Ну, максимум, что я могу нести, так это свою периодическую депрессию, — где-то в самом конце вагона гремит дверца купе: какая-то женщина пошла в туалет. Юнги провожает её взглядом и вновь переводит его на окно. — Да ты сама депрессия. Чего, уже заскучал?       Юнги рефлекторно пожимает плечами, не сразу вспоминая, что Сокджин его не видит, но ответить не успевает. Совсем рядом из технического купе высовывается тёмная макушка Тэхёна. Он как-то совсем по-доброму улыбается парню и машет перевязанной рукой, а Юнги вспоминает, что нужно помочь ему сделать повторную перевязку. Юнги чуть оставляет телефон, давая понять замершему Тэхёну, что он готов его послушать. — Услышал твой голос и хотел пожелать доброго утра, — улыбается ему Тэхён, а у Юнги на душе почему-то в этот момент становится тепло. Он иногда поражается тому, как быстро человек может понравиться другому человеку. Это какая-то неземная тяга, так люди и находят родственные души. — Доброе, — кивает ему в ответ Юнги и слышит, как Сокджин внимательно слушает его голос, замолчав. — Ты рано поднимаешься. — Так положено же, — Тэхён склоняет голову чуть набок, что его кудри свешиваются вниз. — В ресторан сегодня завезли новые кексы. Они потрясающие, попробуй. — Я возьму парочку и приду к тебе минут через тридцать, — кивает на слова парня Юнги, а Тэхён будто начинает светиться изнутри. — Договорились, — подмигивает ему Тэхён. — Через два часа будет большая остановка в Кашгаре, — и он скрывается в своём купе. На несколько секунд повисает звенящая тишина. Юнги просто упрямо смотрит туда, где исчезла голова Тэхёна, а Сокджин, сидя за чашкой кофе, слушает равномерное дыхание брата. — Вчера меня назвали Ледяным Джеком, — почему-то вдруг говорит это Юнги, а Джин тихо прыскает. — Похож. Причём не только внешностью, но и характером. — Такой же отважный? — Гордо спрашивает Юнги, снова возвращая подбородок в изгиб локтя. — Такой же упёртый, я бы сказал, — фыркает Сокджин, слушая недовольное сопение брата в динамик. — Ты писал, что тебе не повезло с соседями, — вдруг вспоминает Джин, напоминая. — Да не всё так плохо, на самом деле. Кажется, они пара, — Юнги озадаченно трёт нос. Он всегда так делает в ситуациях, когда чувствует себя некомфортно. — Мужчина вроде адекватный, а вот его пассия — тот ещё тип. — Тот? — Почему-то переспрашивает Джин, словно его это заинтересовало больше всего. Джин абсолютно адекватно относится к людям с нетрадиционной ориентацией, как и Анет, за что Юнги им очень благодарен. Но Сокджин всегда как-то щепетильно относится ко всей этой теме, когда её рассказывает Юнги. — Ты не упоминал, что они геи. — А мне надо было первым сообщением капсом написать, что со мной едут два гея? — Ну, тогда я бы точно был уверен, что тебе там не будет скучно, — прыскает Джин. — А мне и так не скучно! — Огрызается Юнги и чуть прикрывает глаза. — Он помог мне с чемоданом, — еле слышно добавляет он. — Красивый хоть? — Интересуется Сокджин, а Юнги резко распахивает глаза, начиная глупо моргать. Возмущение накатывало огромной волной. — Да откуда я знаю! Не смотрел на него! — А чего ты так завёлся? — Как-то с подковыркой звучит тон старшего брата, а Юнги понимает, что только что Сокджин понял то, что не понял ещё сам Юнги. — Красивый, значит. — Ну, разве что самую малость в моём вкусе, — сокрушающе соглашается Юнги, устало опуская голову. Он соврёт, если скажет, что не засматривался на мощную спину своего соседа, на его обтянутые брюками твёрдые бёдра и в такие темные, словно самая длинная ночь в году, глаза. — Ты попал, брат, — констатирует Сокджин таким тоном, словно врач ставит смертельный диагноз, вызывая у Юнги перекошенное лицо. — Вовсе нет! — Пытается возразить тот. — Подумаешь, мне много кто нравится просто на улице, но я же не бросаюсь на них. Просто красивый человек, подходящий моим вкусам. Да и вообще! У него есть его любимый, а меня в Мадриде ждёт Лиён. — Твой Лиён — это просто баловство. — Джин, — предупреждающе тянет Юнги. — Мы уже об этом говорили.       На долгую минуту в коридоре снова повисает тишина. Старший о чём-то усердно думает, скорее всего, сидя на кухне, а Юнги упрямо сверлит уже раскрывшийся в полной красе рассвет. Джин, минуя ещё большую паузу, быстро переводит тему. Он всегда делает это вовремя, никогда не доводя до конфликта. Если бы не он и его эта суперспособность, братья бы ссорились с поводом и без каждый день. — Вы скоро будете в Казахстане. Всегда хотел там побывать. — Ты много где хотел бы побывать, — Юнги мотает головой и тут же оставляет телефон, потому что Сокджин явно что-то разбивает. — Вот же чёрт, — грохочет Джин, а Юнги почему-то становится смешно. Не то, чтобы он радовался неудачам брата, но он всегда на высоте с ноги в них влетает, что оставаться с равнодушным выражением лица почти невозможно. — Это фаталити.       А с этого Юнги вообще выносит. Он прячет лицо в изгибе локтя и заливается смехом. Он тихий, почти неслышный, о его судорогах свидетельствуют лишь подрагивающие плечи. Юнги почти всегда прикрывает рот ладонью при смехе, наверное, это можно назвать его комплексом. Но заставший его в проёме купе Чонгук почему-то замирает, злится на каждый посторонний шум, который перебивает этот смех. Он застывает в маленькой щёлке двери, видя лишь подрагивающее правое плечо парня. Почему простой смех вызывает в Джее тайфун эмоций, таких странных и непонятных? Будто простой звук может действовать симфонией классической музыки на слух. Чонгук не понимает, но и сдвинуться с места не может. Он просто так продолжает стоять и смотреть на спину Юнги, вслушиваясь в каждый его звук. — Я запишу это слово в заметках, — никак не может отойти от пробирающего смеха Юнги, поднимая и снова головой падая на сложенные руки. — Пожалуйста, — смешно огрызается Сокджин, а Юнги ещё больше прыскает. — Кажется, я услышал, как бьётся твоя репутация идеального сына в нашем доме, — тянет уголки губ Юнги, представляя лицо мамы, которая спустится на звук. — Почему ещё не придумали технологию, что через технику можно дотронуться до другого человека? Я бы сейчас отвесил подзатыльник, — грохочет Сокджин, явно собирающий осколки разбившейся кружки, а Юнги рефлекторно тянется к затылку, словно наяву ощутив лёгкий удар. — Вот и хорошо, что не придумали. — Кому хорошо? — Клацает зубами Сокджин, да так громко, что Юнги отдаляет телефон от уха, прикрывая глаза от громкого звука. Он так оглохнет. Пора было начать сливаться, да желательно максимально быстро. — Плохо слышно, Джин. Прямо шум какой-то, — Юнги интенсивно начинает тереть рукавом толстовки о динамик, создавая фальшивые помехи. — Джин, не слышно! Не слышно! Давай позже… — Да знаю я тебя, мелкий негодник! Юнги! Не смей отключаться! — Но последнее слово он не договаривает, когда Юнги, прикусив язык, отключает звонок и тихо прыскает. Иногда и от семьи нужно отдыхать, особенно от такого надоедливого брата. Юнги вспоминает про слова Тэхёна и, сунув телефон в карман, идёт прямо к вагону с рестораном, думая взять себе и Тэхёну пару кексов, и отправиться к нему в купе пить чай.

🚂🚂🚂

      Когда Юнги заходит в вагон ресторана, в нём почти никого нет. В самом конце сидит какой-то мужчина в наушниках и тянет свой утренний кофе. Ему явно готовят глазунью, потому что по всему ресторану витает приятный запах жареного яйца. Живот Юнги издал неприятный, но тихий звук, а Шелби на его шее предвкушающе закрутилась. Тогда Юнги принял несложное решение заказать себе пару сырников. Когда милая официантка, которая так улыбалась на внешность Юнги, приняла у него заказ, состоящий из сырников и кексов с собой, парень протянул руку и достал лениво развалившуюся Шелби. Та что-то недовольно стрекочет, но тут же замолкает, когда Юнги отламывает кусочек хлеба, который заказал специально для норки, и протягивает ей. Она сначала осторожно нюхает его своим чёрным носиком, потом крайне подозрительно смотрит на Юнги, мол, не решил ли он её травануть какой-то дрянью, но потом, схватив кусок, уползает в недра толстовки Юнги, пробираясь ближе к его тёплому телу. Потом снова придётся отряхиваться от крошек, которые, бывает, даже застревают в лобковых волосках.       Юнги удивлённо вскидывает брови, когда видит движение перед собой. Чонгук совсем бесцеремонно вторгается в его личное пространство, отодвигая стул напротив. — Я присяду? — И интересуется он только тогда, когда опускается на злосчастный стул. Скромности у него не занимать. Юнги сильнее выгибает бровь, продолжая сверлить Джея непроницаемым взглядом, пока тот одним взмахом руки подзывает ярко улыбнувшуюся ему официантку и заказывает чёрный кофе и глазунью. Юнги не удивлён почему-то. — Здесь много свободных мест, — подаёт голос Юнги, всё ещё упрямо смотря на профиль мужчины. Он отмечает, что официантка как-то слишком бурно реагирует на его соседа, ещё немного, и из её глаз посыплются сердечки. А на Юнги она смотрела не так. Не то чтобы Юнги интересовало женское внимание, просто казалось, что статус «зрелый мужчина» он обретёт в никогда по лунному календарю. — А это моё любимое место, — наконец переводит на него взгляд Чонгук, когда девушка уходит с заказом и подпирает подбородок руками. Кажется, пришло его время неотрывно рассматривать парня напротив. И с чего он вдруг решил, что ему это дозволено? А с чего бы и нет, с другой стороны? Юнги поджимает губы от дискомфорта и трёт нос, опуская взгляд на притаившуюся Шелби. — Милая привычка, — вдруг подаёт он голос, а Юнги крупно вздрагивает. — Что? — Он чуть шокировано поднимает на него распахнутые глаза, а Чонгуку почему-то до ужаса хочется дотронуться до его этих почти прозрачных ресниц. Он вообще выглядел так, будто дунешь — улетит. — Ты нервничаешь, — не спрашивает, а чётко утверждает, словно видя Юнги насквозь. От этого становится более некомфортно, что его рука снова тянется к носу, но он резко одёргивает её. У Чонгука и правда был какой-то по-страшному магический взгляд, будто в его роду были самые настоящие ведьмы, которые передали свой дар своему потомку. На секунду Юнги даже стал верить в эту теорию, потому взгляд от антрацитовых впадин отвести не может. Юнги и не припомнит, когда в последний раз так долго смотрел кому-то в глаза. Обычно всегда становится слишком некомфортно, а сейчас словно та чернота во взгляде напротив тянет, обволакивает и ласкает. — Вовсе нет. — У всех у нас есть то, что отличает нас от других, — совсем беззаботно пожимает плечами Джей, а Юнги поджимает губы, наконец разрывая с ним этот контакт. Он нервно поглаживает Шелби и чуть поджимает пальцы на ногах. Было непонятное чувство: вроде и в присутствии незнакомца Юнги не хотелось встать и убежать, Чонгук действовал, как дурман, но было внутри него что-то пугающее, отталкивающее одновременно. И это завораживало. — С этим у меня проблем нет, — копирует его жест плечами Юнги и чуть хмыкает. — Ты стесняешься этого?       Юнги поднимает взгляд вновь быстро и резко, натыкаясь на спокойный интересующийся в ответ. Будто если он не ответит, Чонгук впадёт в долгую депрессию. Ему просто интересно, но Юнги почему-то теряется. Да. Он стесняется настолько, что, проходя мимо зеркала, лишний раз не смотрит в отражение, настолько, что всегда носит огромную одежду, пряча худобу и отсутствие меланина за тёмными тряпками. — Мы не настолько знакомы, чтобы я отвечал на этот вопрос. — Тогда, чтобы ты ответил, нам стоит узнать друг друга ближе? — Тянет уголок губ Чонгук и откидывается на спинку стула, а Юнги вскидывает брови. Так вот как выглядят люди без комплексов. — Ты знаешь моё имя? — Это прозвучало уверенно, будто Юнги обязан его знать. Но парень слышал его лишь раз из уст своего несносного соседа, но Чонгуку, конечно, он об этом не скажет. — Нет. С чего бы? — Чуть склоняет голову вбок, когда в отражении глаз напротив мелькает неподдельное удивление. Чонгук вскидывает проколотую бровь, словно не веря своим ушам. — Правда не знаешь, кто я? — Маркус? — Пробует угадать Юнги, а Чонгук прыскает в кулак. — Почему Маркус? — Ну, ты похож на Маркуса, — беззаботно пожимает плечами Юнги и благодарит, когда официантка ставит перед ним его горячие сырники с огромным количеством карамели, которую парень просто обожает, и пакетик с кексами. — Мне ещё никогда этого не говорили. — Люди слепы, — снова пожимает плечами Юнги и тянется к вилке и ножу, отрезая кусочек сырника. Чонгук удобнее устраивается, кладя голову на согнутую ладонь, и внимательно смотрит, как Юнги подносит кусочек ко рту. Тот замирает и поднимает взгляд на не моргающего Джея. — Отвернись, мне некомфортно, — просит Юнги и облегчённо выдыхает, когда Чонгук поворачивает голову вбок к окну. — Но ты больше не трёшь нос, — улыбается он, а Юнги и правда замечает, что руки больше не тянутся к лицу. Он почему-то замирает, глядя на профиль сидящего напротив мужчины, который подсвечивался ярким рассветным солнцем, освещая его белёсую и необычную улыбку. Почему-то взгляд Юнги тормозит на родинке под нижней губой, а где-то в глубине внутренности начинают спирализоваться. Кажется, только что у Юнги неожиданно появился новый фетиш. — Так как мне тебя называть? — Подаёт голос Чонгук, так больше и не поворачивая голову в сторону Юнги, давая тому спокойно позавтракать. — Ледяным Джеком, — фыркает Юнги, вспомнив слова Тэхёна, что так и запали ему в душу. А Чонгук вдруг начинает громко смеяться, что даже Юнги вздрагивает от удивления. — Хочу посмотреть на того, кто впервые придумал эту ассоциацию, — прикрывает лицо ладонью Чонгук, содрогаясь в конвульсиях смеха, а Юнги почему-то подвисает, так и застыв с сырником на вилке. Но потом тянет губы в улыбке, заражаясь этим настроением. Где-то один Тэхён, наверное, икнул в своём купе. — Вообще, меня все зовут Маркизой, — почему-то озвучивает это Юнги, а Чонгук заливается ещё большим смехом, теперь прикрывая лицо двумя руками. А Юнги продолжает подмечать эти эстетичные детали на его теле, теперь это были тёмные татуировки на правой руке. Они уходили под рукав чёрной рубашки-поло, но почему-то Юнги уверен, что их там много. Он ловит взглядом начало надписи. «У настоящих историй…», но дальше не видно, фраза скрывается за тканью. — Ещё лучше, — сквозь смех выговаривает Чонгук, а Юнги фальшиво обиженно хмурится своими белоснежными бровями. — Прекрати смеяться! — Приторно строго говорит Юнги, а внутри у самого зарождается смех. Он кладёт вилку и прикрывает губы ладонью, тоже начиная содрогаться в лёгком смехе. Эта ситуация со стороны выглядела настолько абсурдно, что даже официантка кинула на них непонятный взгляд.       Чонгук наконец глубоко втягивает воздух и выпрямляет спину, мотнув головой. — А тебя как называют? — Джей, — он говорит это так гордо, приподняв острый подбородок, что Юнги прыскает в ладони. И больше не от имени, а от вида мужчины напротив. — Ещё лучше, — пародирует его Юнги, снова вызывая приступ смеха и у себя, и у Чонгука. Наверное, это был первый раз в жизни, когда Юнги так беззаботно с кем-то разговаривал уже долгие минуты и не хотел скрыться, провалиться сквозь землю. Впервые ему было настолько комфортно. — Оно явно адекватнее Маркизы! — Мотает головой Чонгук, опуская голову и прикрывая глаза, продолжая улыбаться. — Я просто ещё никогда не видел, чтобы люди так гордились своим прозвищем. — С чего ты решил, что это прозвище? — Чонгук поднимает голову, а Юнги смешно выпячивает губу и разводит пустой вилкой. — Потому что на самом деле ты Маркус. С родителями эмигрировал из какой-нибудь Африки в Китай, — почему Юнги решил, что он из Иу — осталось тайной даже для него. — Прямо в точку, — щёлкает пальцами Чонгук и наклоняется ближе, облокачиваясь локтями на стол, продолжая смотреть Юнги прямо в глаза. Только теперь в этом контакте не было никакого дискомфорта. Наверное, в роду Чонгука и правда были ведьмы. — Только один косяк, Маркиза, — Чонгук стойко старается не засмеяться в голос с этого прозвища, все ещё не привыкнув к нему, а Юнги предупреждающе вскидывает вилку. С этого жеста Чонгука уносит окончательно. Он снова заливается смехом, головой падая на свои же руки. — Не бойся ножа, бойся вилки. Один удар — четыре дырки, — беззлобно шипит Юнги, а Чонгук почти падает на пол. Ему на помощь даже приходит официантка, начиная бить поперхнувшегося воздухом Джея по спине. А Юнги спокойно кладёт сырник в рот, наблюдая за мучениями напротив, словно он — самый извращённый садист. — Садист, — озвучивает мысли Юнги Чонгук, всё ещё с покрасневшим лицом выпрямляясь в спине и возвращаясь на своё место. — Так в чём я был не прав? — Напоминает ему Юнги, тыча в его сторону вилкой, спокойно, словно ничего и не было, продолжая жевать свой завтрак. — Я из Сеула, — вдыхает воздух Чонгук, стараясь привести свои показатели в норму. А Юнги словно видит эти повешенные гемодинамические показатели. — Я тоже, — вскидывает брови Юнги, Чонгук тут же копирует его. Где-то внутри зарождается новая порция смеха. Юнги видит, как Джей тоже сдерживается. Перед мужчиной наконец ставят его тарелку с глазуньей, а Юнги протягивают карту, где он должен записать номер своего купе и места, чтобы в конце ему предъявили счёт. И он как-то совсем забывает, когда тянется за картой к официантке, что рукава толстовки отъезжают к локтям. Все было бы прекрасно, если бы Юнги не было что скрывать под ними. Он опомнился почти сразу, тянет рукава вниз, когда официантка отходит, но Чонгуку хватает этого времени, чтобы разглядеть три белёсых шрама поперёк запястья. — У всех бывают тяжёлые времена, но я никогда этого не понимал, — Чонгук молчит почти три минуты, не решаясь ничего сказать, но потом подаёт голос. Юнги поднимает на него взгляд и резко трёт кончик носа. Снова вернулась эта неловкость, этот дискомфорт, будто и не было того времени, где они смеялись с их прозвищ. Юнги словно уменьшается, но в глазах напротив не видит какого-то осуждения или презрения. — У меня тоже был период, когда бы я мог вскрыться. Но я бы не решился. — Если никогда не решался, значит счастливый, — опускает взгляд Юнги, вяло ковыряясь в своих сырниках. Аппетит разом пропал. И как за секунду могло поменяться течение разговора? — Случалось всякое дерьмо, но ещё ни разу у меня не возникало желание вогнать в себя лезвие. В кого-то — да, в себя — нет. Это свидетельствует о слабости. Смерть всегда успеет забрать тебя, но никогда не давай ей лишний повод. Она же заберёт тебя. Думаешь, нет? Думаешь, божьи силы тебя будут защищать до момента, пока ты не исполнишь свой долг? Да бред все это, нет никакого долга. Есть удача — кому-то везёт, кому-то нет. Тебе, походу, повезло.       Чонгук опускает взгляд на свою глазунью и шумно втягивает воздух. Сначала Юнги накрывает непонятной волной агрессии. Кто он такой, чтобы осуждать Юнги за его прошлое? Он ведь не знает всех деталей, всего того, что пережил Юнги. Но потом в голове становится так пусто и тихо, а внутри тихий голосочек неожиданно соглашается с Чонгуком. — Мне было тринадцать. Если бы тогда кто-то сказал мне эти слова, объяснил, что жизнь может утечь, как между пальцев песок, наверное, я бы этого не сделал, — тихо начинает Юнги, вовсе не желая вспоминать тот год. — У всех у нас есть ошибки, за которые нам стыдно, — Чонгук поднимает взгляд на парня напротив и вдруг ободряюще улыбаясь. — Предлагаю игру. Секрет на секрет. Сначала я рассказываю свой секрет, потом ты. — Сомнительная игра, — неуверенно смотрит на него Юнги, чуть впиваясь ногтями в кожу ладоней. — Это полезно для менталки. Рассказывать свои секреты незнакомому, — пытается убедить его Чонгук, вовсе позабыв о своём завтраке. — Нет, извини. Мои секреты уродливы. Может, когда-нибудь я решусь рассказать их, но этот день точно ещё не настал, — Юнги поджимает губы. — Твои секреты такие же, как и ты. Они не могут быть уродливы, — только что Чонгук завуалированно назвал его привлекательным? Чонгук аккуратно касается ладони Юнги, которая лежала на поверхности стола, а тот крупно вздрагивает, но руку не убирает. Там, где на его тонкой коже, которая уродливо просвечивала все сосуды и вены, касались пальцы Чонгука, разливалось небывалое тепло, оно действовало, как успокоительное. — Тогда я начну, а ход так и останется за тобой. У тебя много времени до нашего приезда в Мадрид. — Это всё звучит, как какая-то халтура, — Юнги заметно расслабляется, опуская взгляд на свою ладонь под большой ладонью Чонгука. Тот тут же её убирает, не нарушая больше личного пространства парня, и легко улыбается. — Считай, что у меня списочек, где есть пункт: «рассказать что-то о себе незнакомому человеку». — После этого я стану не таким уж и незнакомым. Иногда открытые секреты похлеще первого поцелуя, — Юнги сам не понимает, что он только что сказал, а когда до него доходит, уже поздно. Он распахивает глаза, но Чонгук не меняется в лице, будто он и не услышал ничего такого. — Ну и пусть. Я, может, не против.       Вот сейчас Юнги хочется сбежать. Как может быть до свёртывающейся крови некомфортно и нереально уютно одновременно? С Юнги в точности сейчас это и происходит. — Я расскажу о значении своего псевдонима. Почему именно Джей, — Чонгук откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. Он молчит почти минуту, а Юнги уже хочет предложить остановиться, как бы интересно ему ни было. Открыться человеку, которого знаешь совсем ничего — дорогого стоит, на самом деле. Юнги даже задерживает дыхание, когда Чонгук вздыхает. — Я родился недоношенным.       Эти три слова выбивают из Юнги весь воздух, заставляя непроизвольно окунуться в день своего рождения, который состоялся намного раньше положенного. Чонгук абсолютно случайно всковырнул ту рану, которую Юнги насильно притаптывал ногой. — Моей матери делали кесарево сечение, я появился на свет на полтора месяца раньше, чем положено. Я должен был родиться близнецами, а родился овном, — хмыкает Чонгук. — А я рыбы, хотя должен был быть тельцом, — сам не понимает, почему вдруг говорит это Юнги и смотрит в глаза напротив, думая увидеть что-то плохое, но видит лишь эту тонкую грань полного понимания. — Если что, это не считается за секрет, — предупреждает Чонгук, а Юнги улыбается, опуская голову.       В какой-то момент он почувствовал некий стыд, что Джей делится с ним своим секретом, а Юнги замуровал их в гроб под тремя замками и никому не показывает. Хотя, это же было решение самого Чонгука, Юнги его не принуждал, поэтому он просто подкладывает под подбородок сложенные ладони и внимательно слушает мужчину напротив. Юнги ещё не раз себе это повторит, но впервые он чувствует странный и обволакивающий комфорт рядом с человеком, которого абсолютно не знает. Впервые он не думает о том, что сказать наперёд, слова будто сами выливаются из него потоком. На Чонгука почему-то хотелось смотреть, впитывать его эмоции, следить за каждой мимикой, за улыбкой, за складочками меж бровей, когда он их хмурил, за всё время двигающимся пирсингом брови и переливающимся тонким золотым браслетом на запястье вместе с часами. Чонгук выглядит спокойно, его грудь равномерно вздымается, а пульс в норме, в отличие от пульса Юнги, у него вообще скоро начнётся тахикардия. И этому нет объяснения. Юнги комфортно сидеть здесь, но каждый раз, когда Джей открывает рот, Юнги словно рассыпается. — Вообще, это первая буква моего настоящего имени, — улыбаясь, выдаёт Чонгук, а Юнги, который уже приготовился слушать тяжёлую историю, выпрямляется и фыркает на смех напротив. — Увлекательно, — интенсивно мотает головой Юнги, а Чонгук улыбается ещё шире. — На самом деле, Джей — это радость и сила. Мои родители очень радовались, когда им сказали, что после часа с искусственным дыханием я задышал сам. Даже акушерки уже прощались со мной, когда я просто взял и выжил. Именно поэтому для меня жизнь очень важна, чтобы я резал себе вены. Меня и так почти лишили её в самом начале пути, второго шанса не будет, — Чонгук замолкает и вновь поворачивает голову к окну, а Юнги вдумывается в его слова. В чём-то он был прав, абсолютно прав. — Поэтому у нас в семье стала актуальна одна шутка. Все родственники, смотря на меня, интересовались, откуда я родом. А мои родители всегда отвечали: «он восстал из ада». — Ты рос в полной семье? — Почему-то вдруг спрашивает Юнги, отметив последние слова мужчины. Это звучало поистине сильно, хоть и жутко. — До определённого момента, — было видно, что уж эту тему Чонгук точно не готов сегодня рассказывать, Юнги и не настаивал. — Тогда за мной ход, — Юнги поднимается с места, подхватывая заснувшую на его коленях Шелби, и улыбнувшись напоследок посмотревшему на него Чонгуку, кивает официантке и идёт к выходу из вагона. А Чонгук всё это время провожает тонкую фигуру взглядом, не в силе оторвать взгляд.       Вы когда-нибудь чувствовали, что вам не хватает человека, которого никогда не видели? Чонгуку — однозначно и, кажется, только что, в странном поезде с огромным маршрутом он его нашёл.

🚂🚂🚂

      Юнги сжимает пакетик с кексами, когда идёт прямиком к Тэхёну. Сейчас в вагонах было оживлённее, чем часом ранее. Сейчас люди уже повылазили из своих купе, сонные и заспанные потягивались в коридоре. Юнги накидывает на голову капюшон, ловя на себе неоднозначные взгляды, и решает сначала зайти к себе в купе и оставить телефон, который некуда было положить. Уж вряд ли его соседям он понадобится. По крайней мере, об одном мнение само уже изменилось. Кажется, Чонгук стал нравиться Юнги на йоту больше. Или не на йоту.       Юнги бесцеремонно открывает дверь купе и вздрагивает от неожиданности. Итан в совершенно коротких шортах, топе, шляпе и солнцезащитных очках развалился на своём нижнем месте, блаженно прикрыв глаза. Рядом лежал телефон, проигрывающий какие-то популярные треки, которые Юнги не слушал, а рядом стоял какой-то коктейль. И кто с утра пьёт? — Ой ты господи! Напугал, снежный, — вдруг распахивает глаза Итан, приспуская тёмные очки и видя перед собой замурованного в толстовку Юнги. Они будто вышли из разных времён года. Итан — с жаркого и яркого лета, а Юнги — с холодной и серой зимы. — А мне что, надо было из коридора сигнальные ракеты посылать? Мол, выдвигаюсь, жди? — Фыркает Юнги и, встав на носочки, толкает телефон на свою верхнюю койку. Он переворачивается пару раз и приземляется на белую простынь. Юнги смотрит на Шелби, как бы спрашивая, останется она или же нет, но та быстро ползёт по рукаву толстовки и прячется в привычной выемке капюшона. — И чего ты тут вообще Египет с доставкой на дом устроил? — Моё купе, что хочу, то и устраиваю. Не мешай мне медитировать, — устало машет рукой Итан, не имея желания спорить со странным соседом. Он вновь натягивает на себя очки и откидывает голову назад, расставляя руки, насколько это позволяет пространство. И как Чонгук терпит это чудо? Юнги пару раз моргает, щипая себя за ладонь. С чего его должно это волновать? Чонгук выбрал его, значит он понравился ему. И точка. — А, это сейчас медитация называется? Прикольно, — тянет Юнги и прячет руки в карманах. — Очки снять не забудь, а то тебя не поймут. — Не засоряй астральный канал, от тебя помехи, как от старого телевизора, — раздражительнее бурчит Итан, а Юнги спешит покинуть купе. Ещё не хватало настроение испортить себе с утра. — Кошмар, — просто мотает головой Юнги и выходит из купе, а ему в спину прилетает ленивое и противное: — Дверцу закрой, дует.       И Юнги с силой её дёргает, что та дребезжит из-за старых механизмов. — Курортник, чтоб его, — ругается себе под нос Юнги и, потерев кончик носа, идёт в сторону купе Тэхёна. Он только возводит руку, собираясь постучаться, когда дверь сама распахивается, и на её пороге останавливается мужчина с недавней перепалки. Он был начальником поезда, Юнги читает его имя и должность, когда опускает взгляд на бейдж. Брови Хосока взметаются вверх, потому что Юнги не спешит уступать ему дорогу. От него веяло непонятной властью, харизмой и чем-то устрашающим. Его аура сносила с ног. — У вас какие-то проблемы? — Интересуется Хосок, смотря на Юнги сверху вниз, а парень ловит взволнованного Тэхёна за его спиной. — Нет, а у вас?       Хосок реагирует не сразу, он смотрит в глаза Юнги ещё пару секунд, и больше не сказав ни слова, обходит его, даже не задев. — Хорошего пути.       Юнги так и хочется прокричать ему в спину, что он мудак, хотя парень даже не знал его. Юнги ещё какое-то время смотрит ему в спину, а потом заходит в купе к Тэхёну. — Что хотел этот странный тип? — Спрашивает Юнги и кладёт пакет на стол, когда Тэхён устало садится на свою койку. — Назначил дежурным поезда, хотя моя очередь должна быть где-то в середине, — пожимает плечами Тэхён, а Юнги сразу улавливает этот поникший голос, опущенные плечи и ресницы. Он не имел привычки лезть к людям в душу, но почему-то подходит к нему и кладёт руки на его плечи, чуть сжимая. — Он явно плохой человек, раз обеспечивает тебе плохое настроение.       Тэхён поднимает на него глаза и тяжело выдыхает. — Наверное, я сам виноват в таком отношении к себе. — Что бы ты там ни сделал, он не имеет права пользоваться своим положением, чтобы тебе жизнь мёдом не казалась. Это очень глупо и, скорее всего, — Юнги всегда обладал какой-то расположенностью к психологии, всегда интересуясь разными ситуациями. Он замолкает, не зная, нужно ли Тэхёну знать то, что сейчас крутится в голове у Юнги, но видя его такой мёртвый взгляд, поджимает губы. Тэхён не интересовался ориентацией Юнги, говорит с ним абсолютно прямо, будто точно знает, что его не осудят. Юнги бы никогда не посмел, даже если бы был трижды натуралом. — Скорее всего, он что-то ещё чувствует, раз так себя ведёт. Вряд ли это что-то очень слабое. — Мне надоело бороться за эти отношения, находить выходы самому. Я хочу, чтобы меня просто обняли и сказали, как сильно любят. Хочу, чтобы любили меня, а не моё тело, — Тэхён начинает часто моргать и отворачивает голову, а Юнги понимающе поджимает губы и садится рядом. Он просто затыкает уши указательными пальцами и начинает глубоко дышать. Тэхён поворачивает голову и сквозь тонкую пелену слёз и слабо приподнимает бровь в удивленной гримасе. — Когда мне хочется плакать, я делаю так. Так слёзы не будут течь. Не то, чтобы держать в себе эмоции — это чудесно. Нет, это ужасная черта, но иногда их необходимо скрывать. Попробуй, — предлагает Юнги, а Тэхён неуверенно повторяет за ним, прикрывая глаза. Слёзы и правда будто отступают, словно кран перекрывают. — Не делай так часто. Хочется плакать — плачь, кричать — кричи. Хоть в подушку, но выплесни свои эмоции. Если болезнь разрушает изнутри, быстро убивая тебя, то здесь ты будешь рушиться медленно, полностью, потеряешь всё восприятие живого. Такой человек — самое страшное, что можно увидеть. — Поплачу после ночного дежурства, обещаю, — Тэхён улыбается ему слабо, но Юнги в этой улыбке видит весь спектр его эмоций и не может не улыбнуться в ответ. — Что включает твоё это дежурство? — Ну, мне нужно пройти по всем вагонам, собрать со всех бортпроводников кое-какие бумаги, убрать видный мусор и проверить туалеты, — отвечает Тэхён, убирая руки от ушей, чтобы лучше слышать Юнги, когда слёзы в глазах подсыхают. — Тогда составлю тебе сегодня компанию. Вряд ли я сегодня засну, — и это была чистая правда. За это утро он узнал настолько много информации, что его мозг вряд ли переработает её до вечера. Юнги поднимается с места и подхватывает со стола два заранее подготовленных Тэхёном стеклянных стакана с железными подстаканниками. Без слов он просто тормозит в дверях и, постояв так минуту, поворачивает голову в сторону так и оставшегося сидеть Тэхёна. — Ты его до сих пор любишь, да? — Юнги не знает, почему снова лезет в чужую душу, нагружая свой мозг. Ему проще бы жилось, не зная он чужих секретов и проблем. Как говорится, своих хватает, так ещё и чужие. Но почему-то Тэхёна хотелось выслушать, помочь.       Тэхён просто молчаливо поджимает губы и смотрит так, что Юнги всё понимает без слов. — Я расскажу, только боюсь, что нам не хватит одной кружки. — Кулер рядом, — пожимает плечами Юнги и выходит из купе. Когда он возвращается с двумя стаканами кипятка, Тэхён бросает в них по два пакетика с зелёным чаем — Юнги пьёт только его, — и глубоко выдыхает, раздумывая, с чего начать. А Юнги в эту секунду ощущает себя личным дневником, который выслушает все переживания других, впитает все их муки, но его личное так и останется только внутри него, он так и останется неуслышанным.

Flashback

— Так значит это правда, — Хосок никогда не стучит, он просто входит в просторную квартиру в центре города, которую сам подарил Тэхёну. Он имеет право, ведь эта квартира целиком и полностью принадлежала ему, Тэхён в ней был просто гостем, ожидая Хосока из ночи в ночь. Он полностью видит мужчину, лишь когда тот встаёт перед сидящим на диване Тэхёном. Он снова выглядел так идеально, что глаза хотелось выколоть, лишь бы не восхищаться каждой его деталью. Хосок — это королевский коричневый. Его одежда всегда была в этом тоне, а у Тэхёна каждый раз сосало под ложечкой.       Ему хватает лишь одного взгляда на руку Хосока, чтобы увидеть обручальное кольцо. Точно такое же, которое показывали в репортаже на местном телевидении. Хосок являлся сыном известнейшего бизнесмена, который содержал всю железнодорожную сеть в стране, являясь немного медийной личностью. И главная проблема состояла в том, что родители Хосока старой закалки люди, и ориентацию сына они бы приняли крайне остро. А Хосок слишком дорожит своим положением и семьей, чтобы наконец рассказать родителям о Тэхёне, который сутками сидит в купленной их же сыном квартире. — Я же говорил не смотреть тебе телевизор, — Хосок одним движением подхватывает пульт, оголяя запястье с дорогущими золотистыми часами и, не глядя, выключает работающий телевизор. — А что мне делать целыми днями? На работе мне нельзя светиться, вдруг лишние слухи поползут. Ты стал параноиком, — Тэхён не двигается с места, на Хосока взгляд не поднимает, ещё минуту упрямо сверлит взглядом янтарных глаз кольцо и отворачивается. — Малыш, это брак по расчёту. Отцу будет выгодна моя свадьба с дочкой главного нефтяного магната… — Хосок опускается на корточки перед согнутыми на диване коленями Тэхёна и целует одно, поглаживая нежную кожу большим пальцем. — Так она ещё и королевских кровей. Куда уж мне, — огрызается Тэхён и с силой впивается ногтями в кожу ладоней, оставляя красные шрамики в виде полумесяцев. — Тэ, прекрати. — Прекратить? Ты женишься на ней через три месяца! А я? Я так и буду тем запасным вариантом? — Тэхён наконец подскакивает и хватается за голову. Это всё такой абсурд. — А то, что она беременна, это правда? — Он переводит взгляд на молчавшего Хосока, который так и остался сидеть у дивана. Тэхёну не нужен его ответ, он всё видит в этих теиновых глазах. — Ты клялся мне в любви, а потом ехал и трахал её?       Эти слова застревают в горле, они дерут изнутри, сжирают заживо. Хосок хмурится и поднимается на ноги, делая шаг в сторону обхватившего себя руками парня. — Не веди себя импульсивно. Нам просто нужно поговорить. Этот брак ничего не значит, а ты значишь для меня всё, — Тэхён позволяет Хосоку подойти близко, снова подпускает его, не запрещает, когда тот обхватывает любимое лицо ладонями, проводит кончиком носа по чуть приоткрытым губам, длинным ресницам, вдыхает всегда такой свежий и приятный запах шампуня. Внутри всё узлами тугими сворачивается, когда Хосок просто касается Тэхёна. Он разлагается от его взгляда. Тэхён был, словно ленивое божество, которое привыкло к поклонению и иногда решало взглянуть на своих подданных внизу. Хосок весь дёргался от этих полуприкрытых век и янтарных радужек. Он соврёт, сказав, что сидя за ужином с семьей ему не хотелось признаться в своих настоящих чувствах, рассказать им всё. Но каждый раз мать перебивала его мысли, рассказывая с таким презрением о сыне её старшего брата, который оказался геем. Они с его отцом всегда обменивались презрительными возгласами, долго мусолили эту тему, а Хосок тлел вместе с их словами. Когда он только впервые увидел будущую невесту, он неосознанно сравнил её с Тэхёном. Но она не была им.       Тэхён сдался. Сдавался каждый раз. Он плавился под страстным языком, который так тщательно исследовал каждый миллиметр его тела, он забывался, когда стонал так громко, как только мог. Каждый раз у него отнимались все конечности, потому что секс с Хосоком был диким, безудержным. — Хо, разведись с ней, и давай испаримся с этой планеты вместе, — Тэхён шептал это в спину мужчины каждый раз, обнимая липкое от пота сильное тело, но каждый раз натыкался на оглушающую тишину. Три месяца так и проходили: Хосок ужинал с родителями, водил на свидание невесту, а ночью каждый раз лично убивал Тэхёна в тёмных простынях, выводя его на новый уровень удовольствия и экстаза. И Тэхён вроде как даже стал привыкать, пока Хосок не протянул ему приглашение на свадьбу с таким разрушающим: — Хочу, чтобы ты был со мной в эту важную дату. Я представлю тебя своим другом.       И Тэхён пошёл. Он видел всё: её — красавицу невесту, его — в чёрном костюме, и их вместе. Пара, которая была словно создана друг для друга. Тэхён досидел лишь до середины главной речи, дослушав до заветных слов о согласии. Он просто встал и вышел, так и не услышав, как его сердце говорит заветное «да» другой. Наверное, Хосок был садистом, позвав своего любовника на собственную свадьбу, а Тэхён — мазохистом, раз пошёл. Только видя всё это, он наконец вспоминает о себе и своей гордости. До конца он надеялся, что Хосок, как в фильмах, одумается в самую последнюю минуту, побежит за ним, остановит. Но нет, так бывает только в сказках. Через час квартира Хосока была пуста, а ключи от бмв Тэхёна, которая была подарена мужчиной, покоились на прикроватной тумбочке.       Тэхён тогда просто вернулся в свою пустующую квартиру, кинул чемодан в коридоре, опёрся на стену и долго рыдал. А Хосок, сбежавший со свадьбы и не обнаруживший Тэхёна, разнёс квартиру почти до щепок, сидя в груде хлама с опущенными руками.       Он пришёл к Тэхёну через неделю, снова такой идеальный, что зубы трещали, а парень даже не пустил его в квартиру. — Я обманывал тебя раньше? — Он спросил это как в завершение того, что сказал ранее, стоя на пороге. Его идеальное пальто совсем не вписывалось в колорит обшарпанного подъезда. — А раньше земля была плоской и стояла на трёх китах, — Тэхён тогда просто закрыл дверь. Он сам оборвал это общение, потому что как раньше бы уже не было. Каждый день Тэхён чувствовал себя каким-то предателем перед его женой, чувствовал себя самой последней блядью на районе. Но он ведь не такой. И без этих угнетающих обстоятельств удалось задышать свободнее, только остался один маленький факт, который сжирал изнутри.       Тэхён все ещё до сжимающихся пальчиков ног любил Хосока.

End Flashback.

— Когда тебя предали, а ты, не смотря ни на что, хочешь общаться с этим человеком и желаешь ему только счастья, то ты или святой, или дурак, — выдаёт Юнги после длительной паузы, а Тэхён устало улыбается. — Наверное, так оно и есть. Я тот ещё дурак. Сам согласился на всё это, но ещё ни разу не пожалел. — Мы все делаем ошибки, — Юнги опирается головой о спинку. — Знаешь, когда-то мне сказали такие слова: «В ожидании крепчает характер, слабеет надежда и умирает любовь». Почему с тобой это не работает?       Но Тэхён лишь пожимает плечами, поворачивая голову в сторону окна, за которым проносилась старая деревенька. — Мы опускаемся так глубоко, чтобы по-любому посмотреть на солнце, — шепчет Тэхён, но Юнги слышит, приоткрывает глаза, которые закрывал, и чуть приподнимает голову. — Я падал всё глубже и глубже в этот водоворот, чтобы посмотреть на него по-другому. Чтобы на себя посмотреть по-другому.       А Юнги задумывается. Неужели и правда существует такая ненормальная любовь, где один страдает, но рьяно продолжает любить? Он только открывает рот, чтобы ответить, как в купе влетает взъерошенная женщина. Её взгляд был страшно напуганным. Тэхён тут же подскакивает, подбегая к ней. — Что случилось? — Мужчина… Там мужчина, — она от шока задыхалась, не могла даже договорить, когда эти секунды, может, могут стоить кому жизни. — Что с ним? — Юнги чуть отталкивает в шоке распахнувшего глаза Тэхёна, хватает женщину за плечи, встряхивая, пытаясь привести её в чувство. В голове нарастала странная паника, а мозг активно подбрасывал лишь один известный образ. — Он никакой. Он не шевелится.       Сердце Юнги пропускает удар.