Проклятые не плачут

К вечеру я почти что отошла от укола. В голове все еще был туман, мысли путались, а перед глазами плыло, но я уже могла без особых усилий вставать и ходить, и пребывать в каком-то состоянии кроме сна. Ни книг, ни какого-то другого способа убить время у меня не было. Видимо, мать собирала мои вещи в спешке и панике. Все же визит сюда был не то чтобы заранее спланирован. Опять же, наученная опытом, я лежала и разглядывала сколотую краску на каркасе своей койки, периодически засыпая. Контингент в изоляторе был, прямо скажем, абсолютно непригоден для общения. Сумасшедшая старушка, напевающая под нос частушки и сопровождающая каждое свое действие какими-то вскриками и матом, раскачивающаяся взад-вперед девушка с внешне видимыми психическими и физическими отклонениями, да еще пара убитых препаратами женщин, занимающихся примерно тем же, чем я. Просто так разглядывать краску было скучно, поэтому я решила попытаться отколупать ногтями максимально возможное её количество, очистить какую-то зону. Это доставляло ничем необъяснимое удовлетворение. На моих ногтях еще оставался почти полностью облезший черный лак с блестками.

* * *

— Ну как, скажи красиво? — я вытягиваю вперед руки, демонстрируя свой маникюр. Алёна закатывает глаза, но все же улыбается. Она приподнимает солнечные очки-треугольники, чтобы лучше рассмотреть. — Саш, мы на дачу едем, ты б еще в свое платье зеленое нарядилась. Один хрен бухая по траве валяться будешь. — Я хочу быть красивой всегда!

* * *

Сантиметров пять поверхности было полностью очищено. Еще пару раз провалившись в сон, я подумала о том, что все не так уж и плохо, как могло бы быть. Может, мне надо было просто выспаться? Так, чтобы в кровати, а не на лавочке в парке с рюкзаком под головой. Ну, и поесть что-то помимо сухих бомж-пакетиков. Тем более, мой Тоша скоро ко мне приедет. А когда я выберусь отсюда, может быть, он одумается и сделает мне предложение. И я стану его женой, у нас будет красивая свадьба. И две дочки, как он хочет. И Алёна меня простит, и мы в нашем прекрасном светлом будущем будем только подшучивать над тем «дачным инцидентом». Это станет просто историей из прошлого, о том, как Сашка по молодости напилась и натворила ерунды. Наверное, все мои эмоции притуплял «галоперидол» и общая истощенность организма, над которым я за последнее время только и делала, что издевалась. Либо нервничать просто уже нечем. Оставалось этот душащий стыд, сдавливающий ребра и не дающий полной грудью вдохнуть. Вызывающий то самое желание не существовать и стереть себя из памяти всех, кто когда-либо меня знал. Однажды я уже преодолела эти чувства — такие, когда идешь по улице и кажется, что абсолютно все вокруг ненавидят и осуждают тебя. Но здесь слишком многое поставлено на кон. Слишком многое безвозвратно утрачено и испорчено. Господи, почему нельзя повернуть время вспять? Но меня ведь однажды простят? Хотя бы Тоша. Большего мне и не нужно. Простят и заново полюбят. — Саша! Са-аша! Эй, спишь? — доносится из-за спины. Я поворачиваюсь на другой бок и вижу Лилю, стоящую у окошка изолятора. Она кутается в лиловую толстовку, застегнутую до подбородка. И еще вижу светловолосую макушку Миланы — она до этого окошка просто-напросто не достает. — Не сплю. Я поднимаюсь, подхожу к подруге, а она мигом сует мне в руки… сигарету? И воровато озирается. Убедившись, что никто не видел, Лиля дает указания: — Попроси дядю Гошу тебя выпустить погулять по коридору. Он сегодня нормальный, должен разрешить. И сходим, — она перешла на шепот, — Сходим покурить. Я непонимающе уставилась в карие глаза напротив. — А… Так можно? — Нет конечно, — отвечает Милана, повиснув на плече Лили, — Ну можно, только осторожно. И не пизди никому. Она заговорчески улыбнулась, а карие глаза Лили задорно блеснули. На удачу санитар, как выяснилось, по имени дядя Гоша, как раз проходил мимо в сестринскую. — Извините! — окликнула я, — Можно мне с девочками походить по коридору? Недолго. Мужчина развернулся, с каменным выражением лица посмотрел в мою сторону, открыл дверь сестринской и скрылся внутри. Лиля и Милана синхронно вздохнули, младшая недовольно сложила руки на груди, закрывая на ней название какой-то винтажной металл-группы. — Вот козел, — буркнула Милана, — Ну, ты сижку попридержи. Пригодится. Спрячь только. — Прошмонать могут? — я настороженно склонила набок голову. — Да не, спиздят, — Лиля махнула рукой, — Под матрас засунь. Ты ж все равно толком вставать не будешь еще неделю. Я нахмурилась, но рта раскрыть не успела. — Ну, ты же на уколах будешь, — пояснила она, — Скорее всего феназепам. Его тут почти всем колют поначалу. По спине пошел холодок. В первый мой визит сюда удалось обойтись без уколов. Да, похоже, сидеть без боли я не смогу до осени. — Ясно… — растерянно пробормотала я, опустив взгляд, — А вы, когда… — Отошли от изолятора! — услышали мы лающий голос с другого конца коридора, — Быстро! Мы втроем резко повернули головы. Это была круглая, как бочка, санитарка, просиживающая штаны на скамейке возле столовой. Только она хотела что-то еще выкрикнуть, как девочки, быстро попрощавшись со мной, скрылись за дверью туалета. Я вновь осталась в одиночестве среди сумасшедших, но с сигаретой. Нужно было быть умнее и протащить в трусах зажигалку. Я прошлась туда-сюда, от одного конца изолятора до другого. Большая часть коек была пуста, видимо, летом сходить с ума не так любят. Мой первый приезд сюда был больше похож на поездку в санаторий. Отношение ко мне было другое, ведь я была совсем ребенком. Все меня жалели, в особенности персонал. Но было намного страшнее и непонятнее, чем сейчас. И провалялась я на этих бесплатных подушках всего три недели. Но, справедливости ради, я тогда и не пыталась вскрыть себе вены кухонным ножиком. Я приподняла рукав халата, посмотрев на свою перебинтованную руку. Заметила, что повязка влажная — видимо, пока я спала, мне залили её антисептиком прямо сверху. Останется уродливый шрам, ведь врач в травмпункте зашивал меня, будто мясник. Да, когда я впервые оказалась в этом месте, я лежала на той же койке, где сейчас. Привели, закрыли дверь, а я прошла к кровати, села на нее и тихо заплакала. Казалось, что жизнь закончена. Но я не знала, что дальше будет еще хуже. А теперь я с уверенностью могла сказать, что от моей жизни ничего не осталось. Я сама все сломала по своей глупости.

* * *

— Теперь все увидели, какая ты на самом деле. — Тоша, пожалуйста, ты только не бросай меня, — я захлебываюсь слезами, ноги не держат, — Я все исправлю, я клянусь, я все сделаю! Еще один шанс, маленький, маленький шанс! Его взгляд холодный, губы сжаты, лицо злое. Каждая морщинка, каждая клеточка его лица выражает худшие чувства ко мне. Это не мой Тоша, похожий на котенка, это не мой любимый, не мой самый родной на свете. Ни капли любви. Ни капли жалости. Совершенно другой человек, с такой ненавистью глядящий на меня сверху-вниз, с неприязнью и брезгливостью. Стыд. Стыд. Стыд. — Никто больше не будет относиться к тебе хорошо, — надменно произносит он, отодвигая меня в сторону. Кажется, я задыхаюсь.

* * *

Когда на часах была половина девятого, всех позвали курить перед сном. Я чуть опоздала, потому что никто не спешил выпускать меня из изолятора, и Лиля с Миланой затерялись где-то в толпе. Я прошла в задымленное помещение и встала возле раковины, чтобы стряхивать туда пепел. Вокруг копошились женщины в пестрых халатах, разговаривали, стоял мат, кто-то хохотал, кто-то ругался. Сливаясь со звуками этой вытяжки-колотушки, атмосфера напоминала какой-то тракторный завод. Некоторых пациенток я помнила в лицо с прошлого раза. Отрешенно глядя в одну точку, я жадно втягивала в себя никотин. И вдруг ощутила, как чья-то рука дотронулась до моих волос. Я вздрогнула и едва не закричала от неожиданности. Первой мыслью было ударить покусившегося на мое личное пространство локтем, а потом уже разбираться, кто это, что и зачем. — Ой, простите, я не хотела пугать! Справа от меня стояла незнакомка. Я бегло оглядела её. Женщина ростом чуть выше меня, стройная, с прямой спиной, на вид лет тридцать с небольшим. Черные лосины, черная футболка. Короткие светлые волосы с отросшими темно-русыми корнями. Грубый, чуть синеватый татуаж бровей, но форма хорошая, он даже как-то странно шел её овальному лицу с мягкими бледными чертами, контрастирующими с этим татуажем. Светлые ресницы быстро захлопали, васильково-синие глаза глядели на меня с выражением раскаяния. Затянувшись «фэстом», женщина сказала: — Еще раз извините. У Вас волосы очень красивые. Напомнило Билли Айлиш. Я натянуто и чуть криво улыбнулась. Она показалась странной, но не сумасшедшей. Такое обычно по взгляду видно. — Спасибо, — хрипло ответила я, — Но у неё только корни зеленые были. Незнакомка пожала плечами. — Все равно похоже. И, затушив окурок под струей воды из раковины, расталкивая толпу, направилась к выходу из туалета. Я обнаружила, что моя сигарета уже потухла у самого фильтра. Что ж, ничто не вечно. Я подождала, пока основная масса людей выйдет в коридор, и потом только выползла сама. У двери изолятора меня ждал дядя Гоша. Я уже собиралась покорно зайти в свою тюрьму, как вдруг он строго заявил: — Можешь погулять до отбоя полчаса, только чтоб я тебя не искал по всем палатам, когда на уколы позову. На виду будь. Ясно? Я кивнула. Нужно было найти Лилю. Милана, вроде бы, тоже была довольно приятной девушкой, но общение с Лилей мне сейчас далось бы легче, ведь мы друг друга давно знаем. Она стала моим своеобразным проводником в первый раз, не дала мне окончательно затухнуть в этом царстве безысходности и вечного пустого ожидания. Мы познакомились на перекуре, когда я пребывала в больнице что-то около часа. Стояла, вжавшись в стену, вся тряслась, плакала, а Лиля решила завести со мной разговор, чтобы успокоить. Ей тогда было двадцать семь лет, значит сейчас что-то около тридцати, но выглядела она намного младше, практически моей ровесницей. Я дошла до четвертой палаты и обнаружила Лилю, сидящую на кровати и не занятую ничем. Она просто смотрела в окно, опустив голову на колени. На соседней койке лежала Милана, листая журнал. Да, в этой палате было явно светлее и уютнее, чем в изоляторе. Женщины здесь с виду были вполне обыкновенными и ничем не выдавали свою «ненормальность». — Хэй! — позвала я. Лиля обернулась, и ее губы сразу растянулись в улыбке. Она соскочила с постели и подошла ко мне. На её жест, подзывающий к себе, Милана раздраженно махнула рукой в нашу сторону, продолжив лежать. — Тебя выпустили! — девушка чуть приобняла меня за плечи, — Крутяк. Хочешь пройтись? — Да, можно. Мне на укол скоро только. Лиля взяла меня под руку, и мы вышли обратно в коридор. Женщины там ходили в основном парами, кто взявшись за руки, кто как мы, некоторые просто сидели на лавочках вдоль стен. Все неизменно расступались перед медсестрами и санитарками, спешащими куда-то. В конце коридора был включен телевизор, и с десяток старушек смотрели какое-то вечернее шоу по России-1. Очки мне все еще не вернули, так что о чем это шоу, и кто в нем участвует, я разглядеть не могла. Отдаленно слышался только голос какого-то знакомого политика со сложной фамилией. — Тут одна женщина включает радио вечером. Мы чередуем — один день телек, другой радио, чтоб никому не было обидно, — объяснила Лиля, — Иногда до драки ругаются. — Да, понятно. Я отрешенно смотрела куда-то в сторону, на автомате переставляя ноги, и вдруг ощутила прикосновение к своей свободной руке. Не успела я её отдернуть, как моя ладонь была сжата в чьей-то чужой, чуть влажной. Испуганно ойкнув, я увидела рядом с собой незнакомого ребенка. Именно ребенка — девочку лет одиннадцати, одетую в синюю водолазку с изображением куклы Барби. Она просто шла рядом, держа меня за руку, как будто так и должно быть. Я шокировано уставилась на Лилю. — Привыкнешь, — бросила она, продолжая идти. Я остановилась. Девочка тоже замерла, в ожидании глядя на меня и доверчиво хлопая глазами. На её вздернутом носу умостились очки с толстыми стеклами. — Лиля, что тут делает ребенок? — наконец выдохнула я. — Это не ребенок. Спроси у нее. Я снова взглянула на девочку. Хорошо, попробуем. Но пока я собиралась с мыслями, она заговорила со мной первая: — Как тебя зовут? — голос был детский, а слова неразборчивыми из-за всех и сразу речевых дефектов. — Саша, — я попыталась улыбнуться, — А тебя? Сколько тебе лет? — Катя. Второй вопрос она решила проигнорировать, поэтому я задала его еще раз. Услышав ответ, я обомлела — девочке было семнадцать. На год младше меня, почти ровесница. Пока я отходила от шока, Лиля и Катя одновременно потянули меня дальше, вперед. Обе руки девочки были странным образом согнуты в локтях и прижаты к телу. Я не стала спрашивать, что с Катей «не так», хотя было интересно — девочка вряд ли смогла бы сама ответить, а болтать про её болезнь с Лилей при ней же было бы некрасиво. Когда мы дошли почти до конца коридора, я заметила через окошко туалета сигаретный дым. Вытяжка не работала, все уже давно покурили, так что было абсолютно непонятно откуда он взялся. — Лиль, там что, курят? — без задней мысли спросила я. — Тихо! — шикнула она, поднеся палец к губам, — Спалят — жопа будет! Пошли. Она бесцеремонно отцепила Катю от моей руки и потянула меня в туалет. И действительно, в самом углу, за перегородкой, отделяющей раковины от унитазов, стояли три женщины. Одной из них была та самая, у которой единственной ассоциацией с зеленым цветом была Билли Айлиш. У этой странной незнакомки и второй пациентки были сигареты, то одна, то другая давали затянуться третьей, в розовом спортивном костюме. — Девчонки, оставите пару затяжек? — заискивающе спросила Лиля. Одна из женщин, в зеленом халате с красными цветами, протянула Лиле остатки сигареты, на которой даже марка не была указана. Я заметила, что абсолютно все ногти на руке этой пациентки серьезно поражены грибком. Моя брезгливость заставила тело дернуться. Она не выглядела как старуха, но была ужасно неухоженной и явно сильно пьющей. Лиля с наслаждением затянулась, едва не закашлявшись, ведь табак был тем еще дерьмом, и протянула бычок мне. Я сделала то же самое, губы и пальцы обожгло, и я едва не выронила то, что осталось. Не зная, что с этим делать, я отдала окурок обратно хозяйке. Та запрокинула голову, чтобы не упал пепел, и таким образом затянулась еще два раза, хотя, казалось бы, чем хоть? И только потом смыла все это дело в унитаз. — Хотите? — спросила незнакомка в черном, протягивая мне почти половину своей сигареты фильтром вперед, — Только не всю. Отказаться было бы глупо. Эта сигарета была чуть лучше предыдущей, но всё одно — чай курить и то было бы приятнее. Я сделала пару затяжек и вернула её незнакомке. Та все это время внимательно наблюдала за мной, изучала мое лицо и манеру курить. Почему она ко мне на «Вы», ведь невооруженным взглядом видно, что я почти вдвое ее младше? — Не все сразу выходим, там Гоша на посту сидит, — скомандовала пациентка в розовом, — Лиля, идите первые. Мы с Лилей послушно направились к дверям. В последний момент она обернулась и сказала: — Спасибо, Нин. Женщина в халате с цветами мрачно кивнула. Я бы тоже поблагодарила незнакомку с татуажем, если бы знала её имя. Настроение слегка поднялось. Наверное, я просто еще до конца не осознала, что я в дурке и надолго. Все казалось сюром и нелепой ошибкой, будто бы через пять минут должна зайти заведующая, сказать: «Калинину отпускаем, мы ошиблись насчет нее», передо мной извинятся, а на улице меня уже будет ждать мой Тоша и Алёна. Алёна побежит мне навстречу, раскинув руки, как всегда делает, а потом прыгнет мне на шею. И все будет хорошо. — Милана убьет, что не позвали, — прервала Лиля поток моих мыслей, — Пойдем, посидим у телика. Я что-то устала ходить туда-сюда. Мы сели на свободную лавочку возле бачка с питьевой водой, откуда было видно маленький экран. Лиля сложила ноги по-турецки и оперлась спиной о стену. Я так сделать хотела, но не могла из-за своего дурацкого халата. Очень надеялась, что мать привезет-таки мне какую-нибудь одежду. Или пусть Тоша привезет. Лучше он. Незнакомка в черном неподалеку разговаривала о чем-то с дядей Гошей, стоя возле санитарского поста. Пост этот представлял собой просто скамейку, обтянутую красным кожзамом. — Лиля, слушай, а вон та женщина, — я кивнула в нужную сторону, не хотелось тыкать пальцем, — Она тут почему? — Лара? — будто бы я знала всех по именам, — С депрессией, вроде. Мы не общаемся почти, она, если правильно помню, очень много работала, и началась депрессия. Работала в третьей больнице, в кардиологии, вроде санитаркой. Она нормальная, но Милана её на дух не переносит. — Почему? — улыбнулась я. — Лара с Пашей вечно болтает, когда он на смене, а Милана у нас влюбчивая, и он ей понравился. Ревнует, — пояснила Лиля, тоже снисходительно улыбаясь и глядя в сторону вышедшей из палаты Миланы. Не успела она закончить, как дядя Гоша громко объявил на все отделение, предварительно глянув на часы, показывающие девять: — По палатам! На уколы Скворцова, Новикова, Лебедева, Калинина, Козловская… Я поднялась с места, вспомнив условие санитара, при котором он отпустил меня погулять, и быстро, насколько это было возможно в моем состоянии, направилась к процедурной, у которой постепенно выстраивалась очередь. Лиля помахала мне рукой на прощание, скрываясь в дверном проеме своей палаты. Мне обработали мой шов на руке, и, Лиля была права, вкололи феназепам. Загремела тележка с таблетками, а дверь изолятора закрылась за моей спиной. Так завершился первый день моего заточения, больше напоминающий длинный-длинный сон. Я мгновенно провалилась в черную бездну, зарывшись лицом в подушку. И во сне вновь видела Тошу. Сны были хорошими. Откуда же я знала, что очень скоро всей душой возненавижу их?