Проклятые не плачут

По ощущениям — моя жизнь застыла. Я помнила последний момент свободы и неестественного эйфорического счастья, когда летней ночью в парке пьяная валялась по траве, обнимала каких-то людей, называя их друзьями, а в светлеющем небе мерцал всеми цветами радуги огромный круг. Позже мне, уверенной в том, что я познала суть выражения «напиться до чертиков», объяснили, что это просто колесо обозрения. Но было забавно. Думала, с ума схожу. Сошла, но позже. Я помнила укуренную в ноль девочку с редким необычным именем, которой я перебинтовывала содранную об асфальт руку, в качестве антисептика используя портвейн. Помнила случайного парня, с которым целовалась, лежа на рампах. Хату, похожую на притон, с опарышами на полу и мухами в воздухе, в которой мне пришлось проспать две ночи. Но все это ощущалось правильно. Как веселое приключение. Как месть. Месть ему. Вся моя дальнейшая жизнь, после этого парка и колеса, рамп и портвейна, в моей памяти частично расплылась. Хотя слово неверное — будто бы была какая-то картина, а потом её порвали на мелкие-мелкие кусочки. Брожу по своему сознанию, собираю. Поднимаю то один, то другой, складываю в карманы вперемешку с мятыми чеками и билетиками на троллейбус. И вот я сижу на скамейке, на остановке в какой-то глуши. В слезах, с разбитыми коленями, вся в кровище и сигаретных ожогах. Кровь стекает в белые кроссовки, мне не больно, обидно просто, а почему — толком не помню. До электрички два часа, на другом конце станции я вижу человека, бегущего ко мне. И мне страшно. Потому что этот человек — Тоша. Я пытаюсь закричать, но воздуха словно нет в легких. И я просыпаюсь. Не сразу решаюсь открыть глаза и скинуть с головы одеяло. Боюсь увидеть то, что не хочу. Но приходится, и вижу я белые стены палаты, забитое пластиком окно и спящих соседок. Переворачиваюсь на спину, хватаясь за голову. Все оказалось не сном. Пару раз до завтрака я еще засыпала, надеясь, видимо, очнуться в другом месте, но в какой-то момент пришлось смириться. Завтрак визуально ничем не отличался от вчерашнего — тарелка каши, ломоть хлеба с сыром и маслом, кружка чая. Меня ужасно тошнило, и казалось, что если я проглочу хоть чайную ложку этой походящей на клестер субстанции в тарелке, кому-нибудь придется заново перемывать пол. Мою попытку позавтракать прервала вошедшая в изолятор санитарка с каким-то пакетом. Для меня все эти женщины были на одно лицо. — Калинина, к тебе мама пришла, — запыхаясь, сообщила она, — Иди в четвертую палату к окошку, она сейчас туда подойдет. Я залпом допила чай — самое терпимое, что было на столе, и зашаркала тапками к четвертой палате. Вокруг было пусто — все сконцентрировались в столовой. Подойдя к окну, через которое было все отлично видно, а не как в изоляторе, я увидела стоящую под козырьком маму. Маленького роста полноватая женщина с крашеными рыжими волосами, в легком бледно-голубом сарафане. Её нелепая длинная челка, убранная по бокам, была заметно влажной от пота. На улице, похоже, жарко. Мы с мамой были похожи разве что характером — обе нервные, мнительные и заводящиеся по поводу и без с пол оборота. Внешне я пошла в своего «проклятого папашу». Я, усевшись на узкий подоконник, легонько постучала по стеклу ладонью, чтобы привлечь её внимание. — Привет, Сашенька! — она подбежала ближе, и я увидела, что на глаза ее навернулись слезы, — Ну как ты там, доченька? Как там? — Нормально, мам, — я попыталась улыбнуться, — Уже лучше. Честно. — Хорошо, хорошо, — причитала она, поглаживая оконное стекло, до куда доставала, — Ты не нервничай главное, не переживай ни о чем! — Мам, Антон скоро приедет? Он обещал, и… — я не успеваю закончить. — Откуда ж я знаю, Сашенька? — А… — наступает пауза и момент осознания, по ощущениям сердце пропускает удар, — Он тебе разве не звонил? — Не звонил, Сашуль. Но ты не переживай только, хорошо? Я быстро закивала, понимая, что сейчас расплачусь сама. Он должен был позвонить! Узнать про часы посещения, узнать, как я там. Может, ему тоже просто стыдно? Но он придет, обязательно придет. — Ладно, мам, нас курить уже зовут. И таблетки сейчас… Я пошла. Не дав ей попрощаться, я соскочила с подоконника и вылетела в коридор. Мне было противно от ее ласки, от ее заботы. Отвратительно. Снова стыдно. Мысли были заняты другим — почему же он не позвонил? Наверное, занят на работе. Они же летом особенно много работают. И тяжело. Нельзя думать только о себе. Он обязательно приедет. Завтрак уже почти закончился, но в коридоре возле закутка сестры-хозяйки было какое-то столпотворение. Меня бы оно не заинтересовало, не будь его виновницей эта женщина. Лара, кажется? На ней было красивое светло-серое платье чуть выше колена, в руках пакет, а на лице улыбка. Вокруг нее, наперебой поздравляя, скучковались женщины, которых она по очереди обнимала и целовала в щеки. — Выписывают, — вздохнула Лиля, подошедшая ко мне, — Завидую. Честно. — Не ссыте, бабы, все уедем, — ободряюще заявила Милана, вновь повиснув на её руке, — Кто домой, кто кукухой. Лара выглядела такой счастливой и красивой. Интересно, сколько же она пробыла здесь? Теперь её ждет целая настоящая жизнь, жаркое лето, солнце и ветер, ждет… кто-то очень важный и любимый, наверное. Я привыкла думать, что жизнь, когда ты здесь, ставится на паузу. И Лара в этот самый день снимет с паузы свою. Абсолютно не зная её, я была за неё рада. Взгляд Лары вдруг остановился на мне, с улыбкой глядящей на эти ее бурные проводы едва не всем отделением, и она улыбнулась в ответ. Я зачем-то подошла ближе, наклонилась к её уху и произнесла: — Вы очень красивая. Она смущенно хихикнула, поблагодарила меня, и направилась к двери отделения. Секунда — и скрылась за ней. Теперь Лара свободна. — Калинина, чего тут делаем? Кто выпустил? — недовольно пробурчала проходящая мимо медсестра, — В изолятор, живо, таблетки сейчас выдавать будем.

* * *

Прошло дней пять до полного осознания плачевности своего положения и появления неконтролируемых слез. Я уже не старалась, как в первый раз, плакать, чтобы никто не видел. Мне было наплевать. Мать навещала меня еще раз, и вновь не принесла от Тоши никаких новостей. Он приходил ко мне во снах каждую ночь — то ругал, поносил на чем свет стоит, то целовал, обнимал меня и прижимал к себе. Еще снилась Алёна, её заплаканное лицо и трясущиеся руки, сжимающие полупустую полторашку пива. Снились их полные презрения взгляды. То ощущение истерики, когда кажется, что сейчас либо сойдешь с ума и забудешь кто ты и где ты, либо умрешь, не сходя с места. Жжение в легких от воды. Холодная река той ночью. Мамин голос в телефонной трубке. Стук колес поезда. Потом я просыпалась и садилась завтракать. Курила. Пила таблетки. Смотрела в потолок. В пятый раз перечитывала свой сборник рассказов О. Генри. Спала. Обедала. Курила. Спала. И так без конца и края. Мне вернули очки, и я не знала, радоваться или грустить по этому поводу. Мало что здесь хотелось видеть четко и ясно. Но были и положительные стороны данной ситуации — у меня была своя чистая постель, горячая еда три раза в день, и даже возможность помыться два раза в неделю. После моих приключений в одиночестве в чужом городе, это казалось настоящим подарком судьбы. Не дай Бог, конечно, до такого дожить. В дни посещений оповещением о том, что кто-то пришел, служил звоночек над дверью в отделение. И в один из таких дней я висела на двери изолятора и ждала. Не мать, нет. Тошу, конечно. Ведь это была суббота, а значит у него выходной, и он мог бы приехать навестить меня. Наверное, он скучает по мне, несмотря ни на что. Злость ведь проходит, а все хорошее, что нас связывает, намного сильнее плохого, что я натворила за последние месяцы. Он приедет — и я пойму, что все хорошо. К Лиле регулярно приходил муж — высокий лысый мужчина лет сорока, вечно в каких-то панкушных футболках и берцах посреди лета, с татуировкой на лице как у Майка Тайсона. «Бандитской наружности», как сказала бы моя матушка. Совсем не такого кадра я представляла рядом с хрупкой миниатюрной Лилей. Но он так трепетно любил её — это было видно сразу, они по целому часу разговаривали через оконное стекло — он клал голову на металлический карниз и, не отрываясь, глядел на свою любимую. Я страшно завидовала. А моего Тоши все не было. Трель звоночка, пронизанная надеждой, звучала все реже и реже, время утекало сквозь пальцы, подобно песку. А я все висела на двери. Из глаз покатились слезы, когда пришло понимание, что ждала я зря. Но уходить не хотелось, казалось, что пока я здесь и жду, надежда еще есть. Он всегда говорил, что надежда и вера — это то, что терять мы никогда не имеем права. — Чего плачешь-то, девочка? — спросила проходящая мимо чуть сгорбленная старушка с птичьим личиком, в очках на крохотном носу, — Тебя как зовут-то? — Саша, — полушепотом ответила я, утерев лицо рукавом. — А меня Мария, — она подошла ближе, опершись об окошко, так что мне пришлось сделать полшага назад, — Тебе сколько лет-то? — Восемнадцать. — Го-осподи, такая молодая! — она картинно схватилась за сердце, — А чего ты тут? — С молодым человеком поссорились, и вот… Почему-то мне захотелось быть честной с ней. Глаза у Марии были добрые, она напоминала мне кого-то, но я не могла понять кого именно. Какого-то хорошего человека из моего раннего-раннего детства. — Слушай, значит, Саша, — строго заявила Мария, шуточно погрозив мне костлявым пальцем, — Когда в следующий раз будешь по мужику-то убиваться — подумай, нужен ли тебе нахуй этот коридор. Запомни бабкины слова, ага? Я искренне рассмеялась, и спрятала в ладони лицо. Эту фразу, я сразу поняла, я запомню до конца своих дней. Как и этот чертов коридор, впрочем. — Хорошо. — Ты не плачь, не плачь, — она провела тыльной стороной своей старушечьей ладони по моей щеке, — Тут никого вечно не держат. Надо им это, государству-то, нас кормить бесплатно? Она цокнула языком, улыбаясь и обнажая вставные зубы, а потом продолжила свой неспешный путь куда-то по коридору, спрятав руки за спину. Я легла в кровать, обняв своего мишку, ткнулась в его мягкую шерсть и продолжила пропитывать ее слезами.

* * *

— Они все чувствуют, мне кажется, — Тоша посадил своего плюшевого медведя рядом с моим в изголовье нашего дивана, — И грустят, когда мы ругаемся. Я залезла под одеяло, глядя в какие-то и в самом деле печальные игрушечные глаза. Тоша погасил свет и улегся рядом. В комнате стоял синий сумрак, из приоткрытого окна лился воздух, пахнущий сладковатым морозом. — Давай больше не будем ссориться? — пролепетала я, вымотанная и выжатая, прильнув к его обнаженной груди, — Никогда не будем ссориться. Я люблю тебя очень-очень. — Не будем, душа моя, — он поцеловал меня в лоб, поглаживая по волосам, тогда еще рыжим и коротким, — Очень постараемся, хорошо? — Да.

* * *

Если бы мне сказали тогда, что однажды мне придется собрать вещи и уехать из нашей квартиры навсегда, что я больше не вернусь туда после учебы, чтобы приготовить ему ужин и дожидаться его с работы, что я никогда больше не встану пораньше — разогревать ему завтрак и наливать кофе в его любимую кружку с черепом, что я больше не усну на его плече, пока он играет в свои видеоигры на старом ноутбуке, я бы, наверное, умерла от ужаса. Это бы в миг меня уничтожило. Но, как оказалось, может быть что-то и страшнее, и больнее этого. Уехать из той квартиры было почти не сложно, ведь казалось, что это временная мера. Что я еще точно верну его, как в стихотворении — отвоюю у кого угодно и чего угодно. А теперь надежда на это стремительно тает с каждой секундой. Все меньше и меньше, и вот уже почти ничего не осталось. Я бы все исправила, вернуться бы только в ту волшебную зиму, когда мы были безгранично счастливы и любили друг друга больше жизни. В этом, наверное, и была наша ошибка. На шестой день после обхода мне сняли швы и перевели меня в четвертую палату. Тут появилось новое развлечение — смотреть в окно. Правда, видна там была разве что тропинка и деревья, но можно было видеть, как сменяется погода и время суток. Атмосфера в новой палате была в разы приятнее, но я все равно спала большую часть времени, дабы его убить. Я познакомилась с несколькими женщинами и девушками — все они мило общались между собой, шутили, смеялись. Иногда создавалось ощущение, что конкретно в этой палате что-то вроде детского лагеря, а никак не дурка. В основном здесь были люди с депрессией, не запущенной шизофренией, одна на принудительном лечении, вместо срока в тюрьме. Её звали Валентина, на вид ей было лет пятьдесят, это была высокая полная женщина с грубыми мужскими чертами лица, у нее всегда была с собой «нелегальная» зажигалка, а еще она с несколькими подругами по несчастью за сигареты выполняла большую часть работы санитарок, включая мытье полов и генеральную уборку. Ходить курить в её компании в неположенное время было безопасно, на её фоне мы с Лилей и Миланой похожи были на цыплят под её крылышком, защищающим нас от нападок персонала. Я дергалась каждый раз, когда медсестры звали меня по какому-то делу, надеясь всем своим существом, что это Тоша ко мне пришел. Я желала ему доброй ночи каждый раз после отбоя, надеясь, что он каким-то образом слышит меня, что мой голос доносится до него шумом листвы за окном, чириканьем птиц под утро, стуком капель дождя по карнизу. Что слыша эти звуки он думает, что в них есть и я. Мой отголосок в песне колес поезда, в смехе друзей, в сигналах машин на дороге, вдоль которой он идет на работу. Что он окружен мной, где бы он ни был, как бы далеко от меня ни находился. Но все же я катилась все ниже и ниже на самое дно. Медсестры, наверное, устали записывать каждый день, что я реву то там, то здесь. Дозу транквилизатора и антидепрессанта вдвое повысили. Тоша был прав — лучше бы еще в ту ночь утопилась. Милане оставался один день до выписки, и она скакала по отделению целый день радостная и в предвкушении. Буквально заставила меня поиграть с ней и Лилей пару партий в карты. Мы уселись на кровать Лили, самую удобную по ощущениям, и принялись играть на зеленом покрывале. — Нормально в этот раз полежала, лучше, чем в прошлый, — просто так заметила Милана, — С Лилей познакомилась, — она драматично вздохнула, — Жалко Паша в отпуске, конечно, не проводит меня. — Тебе лишь бы Паша, — Лиля закатила глаза, — Паша-Паша-Паша. Ты продула, кстати. Лиля победно выкинула на покрывало козырного туза и самодовольно ухмыльнулась. Милана взвизгнула от злости, и, шутя, повалила подругу на подушку. — Еще раз! Еще раз! — девочка запрыгала на месте, — Саша, раздавай карты! Я покорно размешала потасканную рваную колоду и принялась раздавать на очередной кон «дурака». — Чем первым делом займешься, как выйдешь? — спросила я для поддержания беседы. Милана задумалась, глядя вверх и поднеся палец к губам. — Ну, сначала я нормально помоюсь, масочки там поделаю, ноги побрею… Выкурю пачку за раз точно! — Не надо про сигареты, я тут еле держусь уже! — возмутилась Лиля. Милана пожала плечами и продолжила: — Потом позвоню своим девкам, сходим набухаемся, отметим. — Кстати, насчет позвонить, — вставила я, и заговорила тише, — Можно чисто технически договориться с кем-то из работников, чтоб мне позвонить дали, минуя лечащего? Милана и Лиля замотали головами, и по их взглядам я поняла, что дело плохо и это дохлый номер. Наверняка тут многие пытались. Но вдруг, предварительно глянув в сторону коридора, младшая из подруг наклонилась над моим ухом и прошептала: — У меня есть телефон. В тумбочке спрятан. Зарядки немного, но на один раз позвонить хватит. Можешь ночью в туалет пойти и там попробовать, но если спалят и отнимут — я тебя прибью. У меня сердце упало. Словно бы черно-белый до этого мир окрасился всеми цветами и оттенками. Дыхание перехватило, руки еще сильнее задрожали, я не могла поверить в свою удачу. Я услышу своего Тошу, я все ему расскажу, что я в порядке, чтоб он не переживал за меня, я узнаю, как его дела, мы поговорим точь-в-точь как раньше, посмеемся и пошутим, и скажем, как сильно любим друг друга! Лишь бы только все получилось! Остаток дня в предвкушении, попутно страдая от гиперактивности и приятного волнения провела не только Милана, но и я. Места не могла себе найти, наворачивала круги то по палате, то по коридору, таская за собой уже уставшую от этой беготни Лилю, советуясь, что и как лучше сказать. Я не потрудилась рассказать ей, что такого произошло между мной и Тошей, почему я все-таки здесь, а она и не спрашивала. Здесь это считалось дурным тоном и невоспитанностью, было негласное правило — пока кто-то сам не начнет разговор о своей болезни, не лезь с вопросами и не допытывайся до человека. Я не могла есть, весь день не могла поспать. Уколы мне, к слову, с переводом в палату отменили, и без седативного препарата в таком состоянии я не то что спать не могла, посидеть на месте больше десяти минут было сложно. Я радовалась и одновременно боялась. Вдруг не возьмет трубку? Вдруг работает в ночь или рано лег спать? Но эти мысли я старалась гнать подальше. И вот наступил долгожданный отбой. Помимо всего прочего у нас с Миланой и Лилей были припрятаны две сигареты, и мы решили заодно покурить их во время моего сеанса связи. Первой из палаты вышла я, за мной, выждав минуту, двинулась сначала старшая, потом младшая соседка. У Миланы была зажигалка, поэтому выпрашивать огонь у санитара или Валентины не пришлось. Выкурив свою часть сигареты, но ничуть не успокоившись, я села на крышку унитаза и включила старенький побитый «самсунг». Трясущимися руками набрала номер. Гудки длились бесконечно долго. Девочки отошли в сторону, оставив меня наедине с моим разговором. — Алло, — послышался из трубки ее самый любимый голос, — Кто это? — Тоша! — радостно воскликнула я, а потом, опомнившись и поймав на себе многозначительный взгляд Миланы, зажала рукой рот, — Это я, Саша. Привет! Ты не представляешь, каким образом у меня получилось тебя набрать, просто нечто… — А, привет, Саш. Он замолчал. Но я была так рада слышать его, что ничего не замечала. — Как ты? Как дела, как работа? — начала я сыпать вопросами, — Расскажи мне все! — Да… сложновато, так, знаешь, — бубнил он, — Я без выходных почти, вот. А ты как? — Да нормально, все в порядке, могло и хуже быть, — я счастливо рассмеялась, зажмурив глаза, — Тоша, ты когда сможешь ко мне приехать? Я очень-очень скучаю. Повисло напряженное молчание. Улыбка постепенно сходила с моего лица. Казалось, вот-вот я услышу что-то страшное, что разобьет мои розовые очки стеклами вовнутрь в который раз. Я вся сжалась, стиснув в пальцах подол халата. — Я без выходных же, говорю, — вздохнул он и осекся, голос его стал совсем грустным, — Но я тоже скучаю, Саша. Ты выздоравливай, это главное, обо мне не думай. Я почувствовала, как глаза защипало. То ли от тоски по нему, то ли от разочарования в этом разговоре. — Не могу о тебе не думать. Люблю. — Себя люби лучше, — мрачно подметил он и закашлялся, — Мне идти надо, Саш. Береги себя. Хотелось остановить его, схватив за рукав старой кожаной куртки. Притянуть к себе, впиться поцелуем в губы и простоять так, положив голову на его плечо, еще минут десять, прежде чем разойтись. Но как же он далеко. И… как же ему все равно? — Но я не знаю, когда еще смогу набрать тебе, и смогу ли вообще. — Ничего страшного. Мне правда пора, не обижайся. Он повесил трубку раньше, чем я успела ответить.