Проклятые не плачут

Не помню, когда я пришла к пониманию, что пробила последнее дно, и нахожусь теперь на первородном дне, самом темном и сыром, пропахшем болью и запахом железа, запахом свежей крови, стекающей в слив ванной. На этом дне я в какой-то момент обустроилась, провела электричество и поклеила обои, все очень миленько обиходила и вылезать не собиралась, иного выбора у меня словно бы и не было. А может быть, что и правда не было. Лишь бы Тоша туда ко мне спускался иногда, целовал в лоб и опять уходил на столько, на сколько вздумается. Играть под нормальную было даже весело иногда. Я стояла и шутила в курилке возле колледжа, а никто не знал, что под рукавами свитера все руки изрезаны и каждое движение — больно. Я улыбалась и хранила свою тайну. Вечером в общаге я объясняла соседке по комнате, что худеть с помощью голодовок — худший способ, что волосы посыплются и вообще ужасно вредно, а через полчаса вызывала рвоту, повиснув над унитазом прямо за стенкой. И никто ведь не знает, потому что научилась это делать максимально бесшумно. Никого нет вокруг, некому даже пообещать так больше не делать, и все устраивает, потому что это — моя зона комфорта. Страдания — моя зона комфорта. Я неправильная. (А Алёна в тот раз так испугалась! А я сорвалась следующим вечером, несла чушь какую-то про смерть, а Алёна плакала в подъезде, стиснув меня в объятиях, потому что за меня боялась. Я говорила, что у меня все хорошо будет, борясь с желанием сдохнуть, которое приходило каждый вечер уже черт его знает сколько месяцев подряд. Алёна сказала: «А если нет? Вдруг не будет?». И я так и не ответила ничего.) Время тянулось, как вязкая дешевая жвачка из ларька, теряющая вкус на вторую минуту. С моего звонка Тоше прошло три дня, Милану выписали, и она счастливая укатила домой, к своему парню-придурку и безответственным родителям. Мать приносила мне апельсины и печенье, вафли с арахисовой пастой, которыми я делилась с Лилей, лежащей на соседней койке. Мы коротали дни за игрой в слова или города, бесцельным хождением туда-сюда по коридору, просмотром политических шоу по вечерам и рассказыванием друг другу смешных и не очень историй из прошлого. Еще у меня, наконец, появилась своя одежда, и я сменила халат на свои старые спортивные штаны и футболку. Тошину футболку, обыкновенную серую, но она принадлежала раньше ему. Я взяла поносить на один раз, да так и не вернула. Осознавать, что когда-то она была на его теле, было одновременно радостно и больно. Я сдружилась с женщиной Фаиной, которой было что-то около сорока пяти, с большой родинкой на левой щеке. Она обрезала свои длинные рыжие волосы после предыдущей выписки и повергла этим в шок все отделение при следующем своем визите. — Девочки, ну чего так возмущаетесь, будто она ногу себе отпилила? — сказала тогда старшая медсестра. У Фаины были голоса в голове, которые давно уже не удавалось ничем заглушить, но разговаривать со мной ей нравилось больше, чем с ними — так она сказала, когда мы курили однажды перед отбоем. Фаина плакала почти постоянно, скучая по оставленным дома детям и мужу. Она была красивой женщиной, внешность её была необычайно породистой — аккуратный нос с красивой горбинкой, чуть раскосые темные глаза, аристократичная бледность. Не болезненная, как у остальных. Только вот еще кое-что было в ней. Голова её была неестественно наклонена набок, словно бы несчастной защемило шею. Но это были последствия галоперидола. Периодически я рисовала всякую ерунду на тетрадных листах — котят, сердечки, цветы, что было верхом моего стремящегося к нулю художественного мастерства, писала Тоше письма, которые после выписки хотела ему отдать. О том, как тянутся дни, как я скучаю, люблю и жду встречи. Тяжелые мысли о нем и обо всем случившемся на время оставили меня, я предпочла убедить себя, что он просто очень много работает, сильно занят и устает, потому все никак и не едет ко мне, потому так равнодушно говорил со мной. Но когда у него появится время и силы, он непременно первым же автобусом отправится сюда. Одним утром, кажется, это была среда и третья неделя моего пребывания в стационаре, я направилась в туалет, чтобы помыть в раковине голову. Солнечный свет из окон палат ложился на грязно-бежевые стены коридора, в воздухе танцевали и кружились пылинки. На улице стоял ясный теплый день. Несмотря на то, что на часах было что-то около восьми, и до завтрака оставалось чуть меньше часа, я заметила в другом конце коридора, возле изолятора, пять-шесть женщин, наперебой что-то обсуждающих и прильнувших к окошку в двери. Сыпались возгласы: «Как же так?!», «Какой же он козел!» и что-то еще нечленораздельное, но сердитое. Проходя мимо с полотенцем и шампунем в руке, я увидела причину столь бурного негодования — за дверью изолятора стояла она. Лара, которую выписали всего дней десять назад. По её лицу нельзя было сказать, будто она расстроена — наоборот, она улыбалась и растерянно пожимала плечами, словно не осознавая, что снова здесь заточена. Решив не лезть не в свое дело, но удивившись и как-то даже загрустив от несправедливости, я-таки направилась мыть голову. За это ругали, потому что рано или поздно раковины засорялись от волос, но другого способа поддерживать хоть какую-то гигиену и нормальный внешний вид просто не было. Мой порез все еще болел, поэтому я старалась, чтобы на него лишний раз не попадала излишне горячая или холодная вода. Словом, помыть голову было здесь полноценным приключением. Когда я вышла, отжимая полотенцем свои мокрые волосы, толпа у изолятора уже разошлась, осталась только Фаина. Она плакала, что-то бормоча, пока Лара заботливо поглаживала её по руке, а её глаза светились сочувствием и состраданием. Я решила поздороваться ради приличия. Лара, дежурно улыбнувшись, кивнула в ответ, и я ушла. За завтраком мы с Лилей и Фаиной сидели за одним столом, предназначенным, вообще-то, для четырех человек, но больше никого мы туда не пускали. Чего только стоила ситуация, когда одна из пациенток словила бзик и решила, что начать кидаться во всех кашей будет прекрасной идеей, дабы скрасить серость дней. — Лару снова привезли, слышала? — спросила я у Лили, отпивая чай из кружки. Лиля кивнула, прожевывая кусок хлеба. — Видела. Ночью привезли, я курить ходила как раз, — девушка вздохнула, — Она спала практически на ходу. Прямо… кошмар. Жалко. Фаина попыталась сделать вид, что не слышит нашего обсуждения. Я искренне не понимала почему. Обычно она более общительна. Спрашивать у нее насчет интересующего меня вопроса было как-то неловко, однако за меня это тут же, особо не церемонясь, сделала Лиля: — Фая, ты не знаешь, чего её привезли? Фаина ответила не сразу, шумно выдохнув носом и прикрыв глаза. — Отец у нее мудак, вот чего привезли. Зла не хватает. Она со злостью кинула свою ложку в тарелку с остатками манки и, резко встав и отодвинув собой стол, понесла грязную посуду на мойку. Мы с Лилей переглянулись и продолжили есть. Потом были таблетки, и вот, наконец, первая за день долгожданная сигарета. Никогда бы до больницы не подумала, что я настолько зависима от этих раковых палочек — у меня аж слюна выделялась при виде их по утрам. У нас с Лилей появилась странная, но оправданная тенденция — мы ждали, пока основная толпа курильщиц сделает свое дело и выйдет из туалета, а потом уже заходили мы, чтобы в прямом смысле было меньше народу и больше кислороду. И вот мы встали у стены напротив импровизированной курилки в ожидании. Вдруг дверь отделения открылась. Из-за неё высунулась голова Евгения Снеговикторовича. — Соколову мне! — крикнул он, и тут же его взгляд наткнулся на мою подругу, — О, ты тут, замечательно. Пойдем. По утрам обычно вызывали пациентов на разговоры с врачом, хотя и далеко не каждый день. За мои две недели здесь разговор с лечащим у меня был один — утром после поступления. Лиля выругалась себе под нос, понимая, что с перекуром придется подождать, сунула сигарету в карман и направилась на беседу. Я осталась в гордом одиночестве. Ну, как мне показалось. — А Вы чего не идете? У Вас сигареты кончились? Из окошка изолятора показалась Лара. Её светлые волосы были чуть встрепаны, а розовая больничная сорочка, что явно ей велика, чуть сползла с одного плеча, обнажая тонкую ключицу. Лицо женщины было бледным и болезненным, таким, будто бы она в какой-то момент очень резко похудела — я по себе знала, как выглядит результат недельной голодовки. — Нет, просто жду, пока выйдет основная толпа. А то так стоишь и не понимаешь, то ли куришь, то ли просто чужим дымом дышишь. Лара коротко рассмеялась. Странное поведение для человека, меньше чем через две недели после выписки снова попавшего в желтый дом. Взгляд синих глаз скользнул по мне, и она, высунув из окошечка руку, дотронулась до моей. Там, где у меня была татуировка, набитая еще в шестнадцать. — Ой, как красиво, — восхищенно ахнула женщина, невесомо проведя длинными пальцами по черно-белой летающей тарелке, — Дорого? Сразу видно — кинестетик, подумала я. Все обязательно нужно потрогать. Прикосновение её было осторожным и теплым, внушало какое-то странное доверие и расположение. — Нет, не очень. А у Вас есть татуировки? Я бездарно старалась поддержать завязавшуюся беседу, разглядывая женщину по ту сторону двери. — Да, есть, — она заглянула мне в глаза, — Как Вас зовут? — Я Саша, — но Лара не успела ничего ответить, — А Вы Лара, я знаю. Она мило хихикнула, поправив свою сорочку. — Быть здесь известной личностью — сомнительное достижение, — ее взгляд метнулся к постепенно покидающим туалет пациенткам, — Вы идите, покурите, пока вытяжку не выключили. — А Вы ведь тоже курите. Лара развела руками, но выражение лица её не изменилось. — У меня сигарет нет, — объяснила она. — Может, с Вами поделиться? — предложила я, — У меня есть одна… ну, не лишняя. Запасная. — Да, было бы хорошо. Голос у нее был такой приятный, высокий, но не визгливый, а мягкий и плавный, и какой-то хрупкий что ли. Будто звенят, ударяясь друг о друга, хрустальные бокалы из маминого серванта. Этот голос успокаивал. Слушая такой, можно нормализовать артериальное давление. Я спросила не из вежливости — я правда хотела поделиться. Кому как ни мне знать, как плохо бывает, когда курить хочешь, а нечего. К тому же, эта Лара казалась милой женщиной. А еще очень красивой. Что-то в ней цепляло, но я не могла понять, что именно. Пока что. Диалог с ней не вызывал желания уйти и спрятаться под одеялом, как было с большинством людей здесь, исключая разве что Лилю. Я зашла в свою палату, вытащила из-под матраса «запасную» сигарету и направилась к санитару, безмятежно отдыхающему на своем посту. — Владимир Сергеевич, можете, пожалуйста, открыть изолятор для Лары? — максимально убедительно и вежливо попросила я, — Мы с ней одну на двоих сигарету покурим. Не могла же я сказать, что санитар на смене до него по доброте душевной (точнее, в обмен на упаковку пирожных) выдал нам с Лилей полпачки сигарет, которые мы за ночь почти все уничтожили. Лысый мужчина вздохнул, но, бросив раздраженное: «Ла-адно», лениво поплелся к изолятору. Вскоре Лара была освобождена, и мы направились в уже почти полностью опустевший туалет. К нашей удаче некоторые еще курили, к тому же, там была Валентина со своей зажигалкой. — Господи боже, Лара, ты чего хоть? — в ужасе воскликнула гордая хозяйка огонька, увидев мою спутницу, — Недавно ж провожали тебя, и все зря! — Все зря, Валюша, — склонив голову набок, улыбнулась Лара, и взяла из ее большой раскрытой ладони зажигалку, — Спасибо. Те, кто остался в туалете, смотрели на Лару полными тоски глазами. Я видела, что ей неловко. И может даже стыдно. Наверное, их всех расстраивало не столько то, что она опять с ними в одной тонущей лодке, а то, что даже их долгожданная выписка, о которой каждый здесь грезит, на деле-то ничего не гарантирует. Можно вернуться на следующий же день, стоит чему-то пойти не так. Никто не пообещает тебе, что больше ты тут не очутишься. Так мне казалось в первый раз — ну, что я не вернусь. Вернулась. Вспомнились слова того санитара в скорой о том, что все возвращаются. Стало жутко. — Саша, а у Вас есть молодой человек? — зачем-то спросила Лара, облокотившись о стену. Сорочка без халата сверху обнажала скрещенные стройные ноги. Вопрос странный, а главное — к чему он и зачем ей эта информация. И что мне ответить? Что, вероятно, уже нет? Еще я заметила — Лара из тех людей, кому идет курить. Дым обволакивал её мягкий плавный силуэт, сигарета в бледных губах смотрелась так… эстетично? Хотя слово не совсем верное. Скорее, смотрелась к месту. — Наверное, нет, — ответила я, — Вероятно, больше нет. А у Вас? Она вновь улыбнулась, опустив взгляд, и вздохнула. — Ой, у меня тоже, наверное, уже нет. А вы с ним долго встречались, Саша? Я проигнорировала вопрос, обратив внимание на одну деталь — шрам на руке, в которой она держала сигарету. Длинный, уже побелевший, идущий до середины молочно-белой кожи предплечья. У меня были похожие, но только на бедрах. Сама она это сделала или нет? Какая история у этого шрама? Но я по своему опыту знала — лучше не спрашивать и тем более не пялиться. Я быстро одернула себя, отвела взгляд, надеясь, что моя минутная слабость осталась незамеченной. Но Лара уже заметила это — и вновь мелодично засмеялась, взглянув на свой несущественный дефект. — Нет, я не резала вены, — она провела пальцем по шраму, — Это от кошки, честное слово. Ой, у меня дома две кошки. Кто же режет вены так криво? Я подавила облегченный вздох. Почему-то было приятно осознавать, что она этим не страдает, подобно мне. Никто такого не заслуживает. Если, конечно, это не ложь, не ее оправдания. Но глаза ее светились такой искренностью, что не поверить было невозможно, даже если она и врала. Иногда бывало так со мной, что я проникалась таким безграничным доверием к человеку, которого почти не знала, что становилось страшно. Случалось, что мне хотелось просто выбежать на улицу, схватить за рукав кого-нибудь с виду доброго и хорошего. Какую-нибудь милую старушку с белой болонкой на поводке, скажем, или худого мужчину с усталым лицом, на котором все же живо горят яркие и ясные глаза, такого простого работягу. Словом, остановить вот так кого-нибудь совсем незнакомого и сказать просто: «Поговорите со мной». Таким кем-то добрым и хорошим казалась мне Лара. — А Ваше полное имя как? — спросила я, когда мы уже выходили, — Лариса, правильно? Она помотала головой. — Мое имя Лара. Просто Ла-ра, — повторила она, выделяя слоги, но без всякого раздражения, — Ой, как меня только не называли, Лариса — самое неинтересное. Я пойду, а то заругают. Но уйти она не успела — от двери отделения к нам стремительно приближалась Лиля, кутаясь в своей извечной толстовке. — Лара, как хоть так? — сходу задала она риторический вопрос. Похоже, подобные фразы бедной Ларе придется еще с неделю слышать чаще, чем приветствие. Она пожала плечами — похоже, её любимый жест, и скрылась за дверью изолятора, закрыв ее за собой. Замок щелкнул. Лиля, тяжело вздохнув, взяла меня под руку и повела вперед по коридору. — Приятно было познакомиться, Саша, — с мягкой полуулыбкой сказала Лара, скрываясь за потоком солнечных лучей в своей палате. Я тоже улыбнулась себе под нос, опустив голову. Мы с Лилей прогуливались молча, каждая думала о чем-то своем. Я размышляла о Ларе. Обычно, пяти минут общения с человеком здесь хватает, чтобы понять, что примерно с ним не так. В глаза что-то да бросится — манера ли речи, тремор ли, сам взгляд и голос. С Ларой было сложнее. В изоляторе потому и стояла такая мрачная атмосфера — новоприбывшие еще не смирились, еще цепляются за события, произошедшие с ними снаружи и приведшие сюда, плачут, некоторые протестуют. Даже «постоянные клиенты». Равнодушие тоже встречается, но в основном у тех, кто под очень серьезными препаратами и в состоянии спутанного сознания. Лара же выглядела и звучала так живо, но одновременно с этим спокойно и собранно. Что же её привело сюда? Сколько боли она пережила? Сколько раз плакала от бессилия? Сколько раз казалось ей, что выхода нет? Сколько раз черное небо нависало над ней, сколько раз давило на ее плечи, давило будто бы крышка гроба, не давая выпрямиться и подняться? Сколько она пережила, сколько несет в себе? Что там, внутри у этой странной-странной женщины, у незнакомки практически, которая почему-то показалась такой знакомой? Дойдя до выключенного телевизора, подвешенного под потолком, мы с Лилей присели на скамейку возле окна. Заколоченного, конечно, как в изоляторе, из которого в помещение проникали только мутные солнечные лучи. Видны были еще очертания деревьев, то, как зеленая копна листвы колышется на ветру. Рядом с нами со вздохом опустилась Аня, высокого роста девушка лет двадцати пяти, с длинными почти черными кудрями, струящимися по плечам. Красивая до жути, настолько же больная. Лиля говорила, что Аня сильно располнела за время пребывания здесь, но это ничуть ее не портило. Историю её я не знала, только по слухам и одной затянувшейся беседе на перекуре. Аня достала спрятанный за батареей тройник и поставила на зарядку свой маленький радиоприемник. Ей одной разрешали пользоваться единственной на отделение розеткой. — Вот и Лара вернулась, — угрюмо констатировала она уже всем известный факт, — Мне обидно за неё. Лиля кивнула, обхватив руками свое худое тело. — Да, есть такое. Из шестой палаты выползла Катя, нашла взглядом Аню. Быстрым шагом, покачиваясь из стороны в сторону, что было особенностью ее нездоровой походки, подошла и плюхнулась к ней на колени. Сомкнув руки в замок на груди девочки, Аня уперлась подбородком ей в плечо. — Я боюсь, что со мной так же случится, как с Ларой, как с Фаей, — в голосе ее была такая тоска, — Я думала, после Фаи меня не удивит уже ничего. Я вопросительно посмотрела на Аню. Что такого Фаина натворила, о чем я не знаю? — Её через месяц после выписки привезли, — пояснила Лиля, — Передоз транквилизаторами. — Да. А Лару через… сколько? — девушка подняла взгляд, производя в затуманенной лекарствами голове подсчеты, — Дней девять-десять прошло. — Девять, десять, одиннадцать, двенадцать! — радостно выкрикнула Катя, подпрыгивая на коленях своей опекунши. — Мне опять галоперидол дают, Лиль, — вздохнула Аня, — А я все равно его голос слышу. Ну, папы. Зовет к себе. — Бедняга. Врачу говорила? — Нет. За Лёшу еще переживаю. Постоянно. Вообще ни о чем больше не могу думать. — За твоего Лёшу? — пропищала Катя. Аня погладила девочку по голове. Она умудрялась понимать все, что этот гиперактивный ребенок неразборчиво лепетал. У них была какая-то связь, которая умиляла все отделение. Большинство женщин Катя раздражала своей манерой влезать в разговоры, хватать всех за руки, плакать и истерить на ровном месте, вскакивать по ночам и будить половину палаты визгом. Аня же всегда относилась к ней терпеливо, видимо, реализовывая таким образом свой до этого не пригодившийся материнский инстинкт. Она добилась перевода Кати из третьей палаты, где той было страшно. Да даже мне туда заходить было страшно — старухи, гадящие под себя, какие-то песнопения по ночам, постоянные крики, ругань, вязки, отвратительный запах и атмосфера долгой тяжелой болезни. В качестве своеобразной меры наказания (но по словам медсестер «чтобы было спокойнее») туда также ссылали всех, кто часто плачет, чем и занималась Катя. Аня переругалась со всем персоналом и даже пыталась объявить голодовку, и Катю перевели-таки к ней в шестую. — Завтра Паша из отпуска выходит, — продолжила Аня озвучивание местной сводки утренних новостей, — Будем по вечерам кино смотреть. Он, конечно, не рассчитал в тот раз, когда «Хатико» на флешке принес. Лиля рассмеялась, на её лицо упал солнечный луч из окна, и задорные карие глаза блеснули темным золотом. — Зато убедил медсестер не записывать, что мы тут все плачем. Аня улыбнулась уголками губ. В основном она была безэмоциональной, принимая кучу лекарств, купирующих ее тяжелые симптомы, среди которых были галлюцинации. И все же она нравилась мне. В ней была какая-то спокойная уверенность в хорошем финале собственной истории. Наши тихие посиделки вдруг прервал крик. Громкий, резанувший слух и рассекший острым ножом тишину, нечеловеческий. А следом оглушающий треск разбившегося стекла. Мы синхронно подпрыгнули на своих местах, вздрогнув и обернувшись на шум. Из третьей палаты вылетела испуганная девушка, прижав к груди руки, и врезалась в открывающуюся дверь сестринской. Санитар, до этого покуривающий на улице, вбежал в отделение. Весь персонал и половина пациенток ринулись в третью палату, одни разобраться, другие поглазеть. Мы с Лилей в десять шагов очутились у входа, где уже столпился народ, и наблюдали следующую картину. Одно из двух стекол в оконной раме разлетелось вдребезги. Рядом на полу в осколках лежит женщина, которую две другие пациентки и подбежавшая медсестра держат, извивающуюся и кричащую в припадке. Изо рта у нее идет пена, из ладоней кровь, которой перепачкан её халат и пол. Эту женщину я знала в лицо, только не помнила имени. Кажется, она эпилептик, но ее приступов мне раньше видеть не приходилось. Я стояла, раскрыв рот, когда меня отпихнула в сторону одна из санитарок с вязками в руках. — Чего встали тут? Вам тут цирк что ли? — кричал кто-то, — А ну разошлись все! Разошлись! По палатам! Лиля потянула меня за руку в сторону туалета. Я повернула голову и заметила Лару, прильнувшую к окошку изолятора и пытающуюся понять в чем дело. — У Люськи опять приступ, да? — спросила она, однако ни во взгляде, ни в голосе ее не было удивления, — Что разбилось? Окно? — Ага, — я нервно сглотнула, — А… такое уже было? Лиля устало выдохнула в ладони, закрыв ими лицо, и присела на корточки у стены. — Было-было, еще бы, теперь по два раза в день ее оры слушать будем, — взвыла она неподдельно страдальчески, — Можешь забыть о нормальном сне, Саш. Господи, за что? — Ой, да уж, — Лара цокнула языком, опустив подбородок на руки, сложенные на окошке, — Ты не пугайся, Саша, это нормально. Ты привыкнешь. А может, что… — Разовое мероприятие, думаешь? — мрачно хмыкнула Лиля. Крики продолжались, Люся визжала, будто бы ее там как минимум сжигают заживо. От этих звуков внутри все опускалось, хотелось зажать уши и спрятаться где-нибудь. Да, Тоша бы тут не продержался и десяти минут.

* * *

— А ну иди сюда! Он смеется, притягивая меня за бедра к себе. Я, задыхаясь от хохота, хватаюсь за штору, и едва не срываю с места карниз. В последний момент в моих руках оказывается подушка, которую я использую как щит для защиты от его рук, норовящих щекотать меня везде, где можно дотянуться. — Тоша! Придурок! Я несильно отпихиваю его ногой, упершись ему в живот, но он сильнее — наваливается сверху, продолжая меня тискать. В шутку кусаю его плечо, а мои ноги уже запутались в одеяле. — Ай! Ну ты и сучка! Это его не останавливает. Я смеюсь, извиваясь под ним и пытаясь выползти, уже не хватает дыхания. Он теплый, пахнет смесью одеколона и кондиционера для белья. Длинные черные волосы лезут мне в нос. Но вдруг он совершает неосторожное движение, случайно наступив коленом мне на бедро, прямо на выпирающую кость. Мой смех резко прекращается. — Больно! — вскрикиваю я, что есть сил, — Хватит, хватит, больно! А затем следует мой дичайший визг. Тоша в секунду вскакивает в положение стоя, слетев с дивана. Я снова смеюсь, потирая ушибленное место. И вдруг смотрю на него — а он в ужасе. Таким напуганным я его не видела никогда, его раскрасневшееся от нашей возни лицо в секунду побелело, глаза расширились, а руки… руки дрожат, как у старика с Паркинсоном. Он рывком вдыхает, глядя на меня, лежащую в том же положении, в котором он меня оставил. В воздухе повисла оглушающая звенящая тишина. — Ты чего? — Не кричи, — он говорит так тихо, что я практически читаю по губам, — Пожалуйста, не надо, только не кричи.

* * *

Владимир, молодой и еще непривыкший к такой работе санитар, вдруг вклинился между мной и дверью изолятора, щелкнул замок. — Орлова, пошли, помогать будешь. Он обращался к Ларе. Она, не задавая вопросов, быстрым шагом, почти бегом, направилась за мужчиной в третью палату, откуда доносились эти жуткие крики. Мы с Лилей, переглянувшись, направились следом, но зайти не решились — встали по обеим сторонам арки. Медсестра уже колола что-то в тоненькую ручку женщины. Халат её был перепачкан в крови. Я рассмотрела внимательнее — да, Люся порезала себе ладони, ничего серьезного, но выглядело ужасно. Её, тощую, ростом не больше полутора метров, завернули в матрас и обмотали его вязками, кажется, это был единственный способ не дать ей навредить себе во время приступа. Задача Лары состояла в том, чтобы придерживать сам матрас по обеим сторонам, пока Владимир, брезгливо морщась от запаха мочи, завязывал крепкие узлы. — Лара у нас местная мать Тереза. Лиля вздохнула, уводя меня, все еще шокированную, от третьей палаты.