Проклятые не плачут

Следующим утром меня разбудил не громкий голос Валентины, объявляющий о начале завтрака, и даже не та бабка, распевающая частушки в коридоре с пяти утра. — Калинина! Ка-ли-ни-на! Я продираю глаза, морщась от яркого света ламп. Замечаю, что за ночь жутко замерзла — не стоило переодеваться в сорочку, одеяла здесь тонкие, а от окна сквозняк. — Сколько повторять? — черноволосая молоденькая санитарка рывком сдергивает с меня одеяло, — Быстро, быстро, встала, на ФЛГ едешь! Ничего не понимая, но на всякий случай повинуясь, я накидываю халат на плечи, сую ноги в тапки и, не причесавшись, уж тем более не дойдя до туалета, чтоб умыться, вылетаю в коридор. Забываю очки — быстро возвращаюсь за ними, вызвав этим пару нервных подергиваний у виновницы моего резкого утреннего подъема. Хуже, чем в армии. У выхода из отделения уже стоит четверо женщин, троих я едва могу разглядеть — голова кружится, а четвертую узнаю сразу. Это Лара. Она стоит, опершись спиной о стену, и скучающе рассматривает свои ногти. Увидев меня, Лара мягко улыбается. — Как спалось, Сашенька? Сашенька. Са-ше-нька — двигаются бледные губы женщины, струится мелодичный хрустальный голос, ласкающий слух. Сашенька. Мир вращается, размываясь перед глазами в неясную цветную дымку, остается только Лара и её голос в ушах — Сашенька. Прерывая поток бессвязных сонных мыслей, на мое плечо опускается тяжелая рука. Я в миг просыпаюсь. Поднимаю голову — это он, Паша, в белом халате, камуфляжных брюках, с добрым и одновременно печальным взглядом маленьких светло-серых глаз из-под тяжелых век. Я облегченно улыбаюсь, увидев знакомое лицо. — О, Сашка, ты что ли? — однако, он вовсе не удивлен, — Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. — Так три года прошло. Долго. — Тут, бывает, по двадцать лет не возвращаются, — отмахивается он, и передразнивает: — А ты, три года. Я в шутку ударяю своим крохотным в сравнении с ним кулачком ему в руку. Он по-отечески треплет меня по зеленоволосой макушке, уже переключив внимание на Лару. — Тебя ж выписывать собирались. Чего натворила? Она пожимает плечами — в который раз, и как-то стыдливо опускает взгляд в пол, заведя руки за спину. Будто провинившийся ребенок. Кажется вдруг такой беззащитной и маленькой, пойманной с поличным на чем-то ужасном. Между нами вдруг вклинивается медсестра, всовывая Паше в руки какие-то бумаги. — Так ее и выписывали, — с нескрываемым недовольством и укором поясняет она, что-то наскоро подписывая, — Только Орлова у нас не любит дома быть. Скоро, как эта, Вера Лапина, пропишется у нас, и будет ей счастье. Все, выводи, там машина ждет. Вера Лапина — безнадежная старуха, лежащая овощем целыми днями, которой даже еду приходится приносить в ее третью палату. Лара прикусывает губу, ее пальцы судорожно сжимают подол темно-красного халата. Меня охватывает лютая злость, граничащая с ненавистью. Персонал, бывало, позволял себе и более грубые высказывания в сторону порой совсем не заслуживающих этого пациенток, но такого отношения к Ларе я простить не могла. Паша, нахмурив русые брови, смотрит вслед противной медсестре, а я сдерживаю в себе желание догнать ее и пару раз приложить головой о стену — что мне будет, с другой стороны, я дурочка и у меня справка есть. По глазам Паши видно, что сейчас он думает примерно о том же самом. Дверь открывается, и, мягко подтолкнув абсолютно потерянную Лару в плечо, он выводит нас сначала в коридор, а затем на улицу. И я вдыхаю этот воздух. Свежий, пахнущий мокрым асфальтом и землей. Солнечные лучи касаются кожи, как-то трепетно и осторожно, будто бы сам мир уже забыл, что я существую, и как со мной обращаться. Пара капель прошедшего дождя соскальзывает с листьев клена, под которым нас ожидает серая «буханка», и они падают на мое лицо. Я вдруг по-детски счастливо улыбаюсь, желая постоять здесь хоть на пять минуток подольше, согреть окоченевшее тело, заполнить свои легкие кислородом. Но Паша открывает перед нами дверь машины, и мы послушно забираемся внутрь. — Ты открой окошко, — советует он, заходя следом, — Не простудись только смотри. Я последовала его указанию. Машина начала движение по частному сектору, подскакивая на каждой кочке. Лара села напротив меня, сложив руки в замок на коленях. Она продолжала выглядеть виноватой, только перед кем и за что — непонятно. — Лар, — негромко зовет Паша. Она, не поднимая головы, исподлобья глядит на него. Он только качает головой, многозначительно прищурившись, что означает: «Не надо, даже не думай об этом». Я тем временем высовываю голову из окна, насколько это возможно, и ловлю щеками потоки встречного ветра, запахи города: листвы — свежий и чуть кисловатый, душный — бензина и выхлопных газов, сладкий — кваса и солода от стоящего на другом берегу пивзавода. И все одним глазом гляжу на Лару, то и дело оборачиваюсь. Примерно минут через пять она тоже приоткрывает окошко со своей стороны, её волосы раздувает ветер, и женщина чуть улыбается уголками губ, глядя на кристально-голубую гладь воды, когда мы едем вдоль берега реки. Я успокаиваюсь, видя, что ей хотя бы на время удалось выбросить из головы те жестокие слова. Спустя минут двадцать пути, пролетевших как миг, «буханка» останавливается у первой городской больницы. Мы по очереди выходим, согнувшись в три погибели под низким потолком старого отечественного автомобиля. Я вижу людей — живых, настоящих, мужчин и женщин не в халатах и униформе, в нормальной обыкновенной обуви, а не в тапках на босу ногу. В больнице их еще больше, сидят в очередях — девушки в летних сарафанчиках, в шортах и легких футболках, накрашенные, хорошенькие и загорелые. Как бы я хотела сейчас нарядиться во что-то красивое, накрасить глаза блестящими тенями, красной помадой губы. Выйти вот так и просто пройти километра три прямо, нежась под солнечными лучами, ощущая под ногами асфальт, а не больничный линолеум. Видя не грязно-бежевые стены отделения, а красивые здания, деревья, машины, фонари, людей, собак и птиц. И небо. Ясное небо. Когда мы проходим мимо кофейного автомата, возле которого стоит паренек в наполовину расстегнутой рубашке и считает мелочь в руке, из-за спины доносится голос Лары. — Вот бы сейчас стаканчик кофе, да? — она улыбается мне, прищурившись. — Да, точно, — соглашаюсь я, — Хотя бы такого. Пусть и на вкус он противный. Мы все садимся на мягкую лавочку возле кабинета ФЛГ. Очереди нет, кроме нас, и Паша удовлетворенно отмечает, что не придется торчать тут полдня. А мне бы хотелось, на самом деле, побыть в реальном мире подольше. Пусть даже в другой больнице, казалось бы, особенно не отличающейся от нашей, но в то же время совсем иной. Здесь люди живые, свободные, даже те, кто лежат в стационаре этажом выше. Они могут просто вот так взять и выйти на улицу покурить, купить себе невкусный кофе в автомате за углом, позвонить родным по телефону, который никто у них не отнимет. Могут носить серьги и бюстгальтер — то, что с нас снимают в первую очередь. Первые три женщины заходят в маленькое помещение перед самим кабинетом, чтобы там раздеться. У дверей остаемся мы с Ларой и Паша, мерящий шагами коридор. — Можно еще раз посмотреть? Пальцы Лары вновь касаются моей татуировки. Она кладет мою руку к себе на колени, чуть наклоняется, разглядывая каждую деталь — планетки и звезды, тарелку, лес, горы и облака внизу, маленького человечка, но особенно ее взгляд задерживается на надписи. — I want to believe, — медленно читает она, — Это ведь из того сериала? Про агентов? Ой, дай бог памяти… — Секретные материалы, — услужливо напоминаю я, — Ты не представляешь, сколько врачей, увидев это, спрашивали меня верю ли я в пришельцев. Кончики ее изящных пальцев все еще скользят туда-сюда по коже моего предплечья, вызывая мурашки. Лара чуть прикрывает глаза, улыбаясь. В конце концов она кладет свою ладонь на мою, чуть вспотевшую от волнения, вызванного этими приятными касаниями, и сравнивает их размеры. Её чуть больше. А потом она вдруг переплетает наши пальцы на короткое мгновение, сжимает мою руку и тут же отпускает, чтобы поправить свою упавшую на лоб челку. — У тебя такая кожа гладкая, молодая, — все таким же спокойным голосом произносит Лара, — У меня уже не такая. Я сглатываю слюну, пытаясь осознать, что сейчас было. — Ты ведь, — я осекаюсь, снова нервно сглотнув, — Ты ненамного меня старше. Сколько тебе лет? — Мне тридцать три. Осенью будет тридцать четыре, — в ее голосе какая-то едва прикрываемая досада, — А тебе? — Восемнадцать недавно исполнилось. В июне. Она вдруг смеется, её руки тянутся ко мне, и она отгибает замявшийся воротничок моего халата, который я небрежно накинула. — Ой, так ты еще совсем ребенок. Обычно меня раздражало, еще лет с двенадцати, когда кто-то называл меня ребенком. Но я любила, когда Тоша говорил так, и когда относился ко мне как к маленькой — так нежно и ласково, что я и правда ощущала себя крошечной, невинной, розовощекой девочкой с косичками. Но на деле была совсем не такой, что позже пришлось увидеть ему. Мое черное-черное грешное сердце, не принимающее ни любви, ни жалости, ни добра. Но раз он видел свет во мне, может, свет этот существует взаправду? Я не знала. Я давно запуталась. Две женщины вышли из кабинета, застегивая пуговицы на своих халатах. Паша кивнул на дверь, и мы с Ларой заняли их место внутри. Помещение было белым и пустым. Над маленьким кожаным диванчиком висело прямоугольное зеркало, по правую руку дверь — вот и все. Теперь нужно было раздеться, а поскольку на нас сорочки — обнажиться практически полностью. Мне не хотелось. Как мне не хотелось, чтобы кто-то видел мои уродливые шрамы. Чтобы Лара видела их. Чтобы взгляд ее скользнул по моему изувеченному телу, уперся мне в глаза, а бледные губы в ужасе прошептали бы мой самый ненавистный вопрос: «Что это?». Я застыла, глядя на себя в зеркало, на свое осунувшееся лицо с запавшими глазами. Отметила про себя, что еще месяц-два, и я стану похожа на узницу Бухенвальда. Но раздеться все же пришлось, я медленно-медленно стянула с себя свою белую сорочку через голову, не зная, куда девать руки. Что прикрывать? Грудь, как любой нормальный человек, бедра в рубцах, исполосованные ребра? Рук не хватит, чтобы спрятать все следы своей съехавшей крыши. Лара уже разделась, и стояла рядом, абсолютно не смущаясь. Она поправляла волосы, глядя в зеркало. Я бегло оглядела её тело — стройное, женственное, с мягкими плавными линиями. Лара не была худой, как Лиля, но и не была полноватой, какова всю жизнь я сама. Золотая середина, как сказала бы маман. Её обнаженная грудь едва не притянула мой взгляд, но я вовремя буквально отшвырнула его в пол, ощутив, как щеки налились краской. На животе у Лары я увидела маленькую татуировку — какой-то цветок. Было видно, что набито давно, контуры слегка расплылись, а цвет поблек. — А во сколько лет ты набила её? — спросила я, указывая на тату, — И что это? — Это эдельвейс, — ответила Лара, не отвлекаясь от расчесывания волос пальцами, — Точно не помню, но лет десять-двенадцать назад. — А почему эдельвейс? Лара прекратила свое занятие, видимо, удовлетворившись результатом, и повернулась ко мне. — Это символ. Не успела я спросить, что за символ и зачем он ей, как из кабинета вышла одна из пациенток, и Лара мгновенно скрылась за дверью, оставив меня в обществе почти полностью обнаженной старушки. Я все же стыдливо прикрыла грудь, опустившись на краешек дивана. Лара не стала разглядывать шрамы, не стала ничего спрашивать, не смотрела с укором и непониманием, не комментировала. Но не заметить такое уродство сложно, этот вариант я даже не рассматривала. Её тактичность внушала надежду. Когда с ФЛГ было закончено, мы вновь очутились на улице. Я подумала — я была сегодня на воздухе целых три раза, и еще буду четвертый, когда приедем и выйдем перед дверями больницы. Если сложить все те короткие секунды, получится около трех минут. Целых три минуты вне желтых стен! Лиля будет ужасно завидовать. Всем, кого возили куда-либо по другим больницам, всегда завидовало все отделение. Мы уже покинули цивилизованную часть города и въехали в частный сектор. Снова пришлось держаться за что придется, чтобы не улететь с сиденья. Лара задумчиво смотрела в окно, то и дело переводя взгляд на Пашу, роющегося в телефоне. — Павел Сергеевич, — осторожно начала она, — А можно нам остановиться на пару минуток, покурить? Я заметно оживилась, с надеждой уставившись на Пашу. Он хмыкнул, не отрывая взгляда от экрана, на котором была какая-то игра типа «три в ряд», а потом свернул её и, прищурившись, посмотрел на нас с Ларой. Женщина обезоруживающе улыбалась. — Егорыч, тормозни, — крикнул он, дабы перебить своим голосом шум двигателя и грохот колес. — Зачем еще? — прозвучал басовый ответ водителя. — Психушка от нас никуда не сбежит, тормозни говорю. Проехав еще пару метров, водитель нажал на тормоз, и мы излишне резко остановились. Паша выудил из кармана пачку недорогих сигарет, вручив нам с Ларой по одной штуке. Ларе также была доверена зажигалка. Мы знали, что Паша не курил никогда в жизни, но таскал с собой сигареты на работу для нас. С виду такой строгий и угрюмый, он был обладателем большого доброго сердца. — Только в лес не убегайте, я вообще не в настроении вас ловить, — вздохнул он, открывая перед нами дверь. — Хорошо, Павел Сергеевич, — синхронно ответили мы с Ларой. Я не могла поверить своему такому маленькому и одновременно огромному счастью. Чуть ни скакала от радости, хихикая себе под нос и втягивая горький дым. А Лара оставалась спокойной, с полуулыбкой глядя куда-то в сторону, где стояли несколько частных домиков. Мы слышали, как возмущаются старушка и какая-то безымянная для меня женщина в машине, которым, видимо, хочется поскорее вернуться в привычную обстановку. — Докуривай быстрее, Саша, а то без нас уедут, и останемся в лесу. — Ты разве этого не хочешь? — я бросила окурок на землю и затоптала его. Лара промолчала, только легонько погладила меня по плечу. Вернуться в больницу морально было очень тяжело. Пришла мысль, что ощущения от этой короткой поездки напоминают ломку наркомана — легче же, когда наркотика совсем нет, чем когда тебе дают на него посмотреть, но тут же отбирают. Перед тем, как открыть перед нами дверь отделения, Паша сунул Ларе еще одну сигарету со словами: — На двоих вам. Мы пискнули: «Спасибо» и быстрым шагом вошли в этот богом проклятый коридор. Мне хотелось завыть от безысходности и тоски. Я вдруг почувствовала, что вот-вот расплачусь. Больно находиться здесь. Но я сдержалась, хотя это отразилось на моем желании запоздало съесть завтрак — к нему я не притронулась. После обеда, ожидая перекура перед тихим часом, мы с Лилей прогуливались нашим привычным и единственным маршрутом. Проходя мимо изолятора, мы увидели стоящего у окошечка Пашу. Конечно, он говорил с Ларой. До меня донеслись обрывки их диалога. — Отец-то приходит? Мать? — Нет, Павел Сергеевич, — голос Лары не выражает абсолютно никаких эмоций. — А брат? И мужик твой к тебе все таскался. — Заняты сильно, — ни переживаний, ни грусти. — Слушай, у тебя хоть что-то из вещей тут есть? — Ну… Меня будто ледяной водой облили. Как? То есть, к ней никто не приходил, не принес даже самое необходимое вроде зубной щетки и, мать его, элементарно прокладок и мыла? Это шло вразрез с моим пониманием заботы близких, потому что они у нее абсолютно точно были — Паша перечислил аж четверых. И ни один из них… Боже! Я, конечно, видела тут женщин, которых благополучно все забыли, но в основном это были или те, кого просто сослали добрые родственники, чтоб не путались под ногами, надеясь потом прописать в интернате, или одинокие бабушки. Ко всем остальным ходили — хотя бы кто-то, хотя бы раз в две недели, хотя бы пару минут уделяли на вселяющий надежду однажды выйти отсюда разговор через оконное стекло. Было не так важно, принесут ли тебе что-то в передачке. Важен был этот разговор через окно, связывающий тебя с реальным миром, с его событиями. Рассказать можно было о чем угодно — о том, что вчера была авария в центре, перекрыли дорогу, что день города переносят на следующий месяц, о том, что синоптики всю неделю обещали жару плюс тридцать, а на деле сплошные дожди. Послушаешь — и вроде бы ты уже не оторван от реальности за стенами больницы. Я подождала, пока Паша узнает все, что ему хотелось, и собиралась уже сама подойти к изолятору и попытаться услышать хоть какое-то объяснение ее ситуации, но как раз в этот момент Валентина объявила о начале раздачи сигарет. Изолятор открыли — я с самого начала попросила сестру-хозяйку положить Ларе пачку моих сигарет, думая, что у нее нет только их. А все оказалось хуже, чем я представляла. Мы с Лилей как обычно заняли свое место напротив туалета, ожидая, пока он немного освободится. Боже, думала я, сколько радости может подарить обыкновенный перекур. Раньше, там, на воле, я могла курить хоть до тошноты, сигареты у меня были рассованы везде — по карманам, в рюкзаке, в сумках и тумбочке в общаге. Остаться без курева для меня означало бы поймать панику. Такая обыденная вещь, словом, эти сигареты. А тут — и самая ценная валюта, и едва не единственный источник серотонина, исключая сомнительные препараты. Лиля рассказывала мне про свою удивительную жизнь в Питере год назад, когда получившая свою сигарету Лара прислонилась к стене рядом с нами. — А ты чего не идешь? — спросила я. — А я лучше с вами вместе зайду. Можно же? Мы с Лилей одобрительно закивали. Лара поднесла незажженную сигарету к носу, втянула запах плохого табака и папиросной бумаги. Точно, кинестетик. Из туалета постепенно выходили пациентки с измученными лицами, будто бы чудом спасшиеся из нацистской газовой камеры. Боясь проворонить момент, когда прикурить будет не от кого, мы втроем наконец зашли. — Лара, можно вопрос? — я вернула уже уходящей Фаине ее окурок, от которого прикурила свою. — Да, конечно, Саша. Она зажмурилась, махая перед лицом рукой в попытке разогнать попавший в глаза дым. — К тебе правда никто не ходит? — Ой, ходили, всегда ходили, — она вздохнула, почему-то опять улыбаясь, но теперь в ее улыбке была горечь, — А в этот раз не будут. Мне так кажется, я ведь… — и снова вздох, — Ой, Саша, я им всем сплошное разочарование. Натворила дел, а мне… Она не закончила фразу, и я продолжала вопросительно смотреть на нее исподлобья, приподняв бровь. Лара покачала головой, закусив губу. — Мне стыдно. Уже неплохо — какие-то живые эмоции, по крайней мере, она не психопатка, как в шутку предположила однажды Лиля. Слова Лары словно были моими словами — и про разочарование, и про стыд. Наши истории, которыми ни я, ни она не спешили делиться, уже казались до ужаса похожими, чего бы мне совсем не хотелось. Хотелось надеяться, что Лара утрирует, выдумывает себе то, чего нет. А если и я делаю абсолютно то же самое? Мы еще говорили о чем-то отвлеченном, Лара смеялась, вертела в пальцах свою сигарету, которую курила до самого фильтра, где уже отдает какой-то пластмассой и обжигает губы. Здесь учишься курить до тех пор, пока хоть что-то еще тлеет. Лара сказала, что завтра на обходе ее должны перевести в палату, тогда можно будет общаться чуть более свободно, ведь от изолятора всех гоняли. Я вдруг поняла, что мне хотелось бы этого сейчас больше всего остального. Выше в списке только визит Тоши, разумеется. Моя вера в это событие не спешила таять. Я ждала, как гребаный Хатико.