Проклятые не плачут

Лиля не ошиблась насчет Люси и её приступов. Один день передышки, за который все отделение успело расслабиться — и на следующую ночь началось веселье. С восьми вечера до двух часов ночи в третьей палате Люся кричала, в коридоре суетился персонал, бегая туда-сюда, горел свет. Я лежала головой к той самой стене, за которой происходило все это светопреставление, так что уснуть не представлялось возможным даже под моими лекарствами. Фаина в какой-то момент начала плакать, я сразу узнала именно ее сдавленные всхлипы в подушку, но подойти к ней возможности не было. Если кто-то увидит, что я не сплю (хотя это же очевидно), запишут, что у Саши Калининой опять все не слава богу. Поэтому я могла только молча сочувствовать ей, самой себе и всем остальным. В какой-то момент крики замолкли, и я почти услышала облегченный вздох разом всего отделения. Минут десять радостных перешептываний и все, измотанные, благополучно вырубились. Но не я. Почему-то в ту ночь я совсем не могла сомкнуть глаз. Лиля уже давно сопела на соседней койке, завернувшись в одеяло, как гусеница. В очередной раз поднявшись с постели, чтобы выпить воды, я проверила Фаину, лежащую у самого выхода из палаты — тоже спит. Я вертелась, скидывала одеяло, затем снова в него укутывалась, двадцать раз ходила в туалет и обратно, выкурила все заначенные сигареты, коих было три штуки (и уже знала, что за это получу от Лили). Ничего. Сон отказывался приходить, в груди что-то металось, скребло под ребрами. Отвратительное тошнотворное чувство тревоги, будто бы ко мне со сверхзвуковой скоростью приближается что-то ужаснейшее. Обычно такие мои предчувствия не несли за собой ничего, кроме очередного повода убедиться в том, насколько больная моя бедная голова. Я задремала-таки, когда на улице уже светало, защебетали птицы. Обход начинался после завтрака и таблеток. Впихнув в себя две ложки водянистой овсянки, я залезла в свой шкафчик, куда складывались передачки. Было негусто — упаковка леденцов и вишневый сок, который я всю жизнь терпеть не могла. Но откуда же матери об этом знать? Вытащив пакет с карамельками и оставив сок дальше ждать своего часа, я направилась в свою палату. Утро всегда такое долгое — еда, лекарства, уколы, и только потом курить. На выходе из столовой я уже машинально посмотрела в сторону изолятора, где у окошечка, как на посту, стояла Лара. Она поприветствовала меня, но я не услышала — проходящая мимо санитарка гремела тележкой с грязными тарелками. Чувство тревоги с ночи так меня и не оставило, но я предпочла игнорировать его, что делать еще давно научилась. Ну, Александра, как дела? Как аппетит? Сон? Есть ли жалобы? А ваши раны, как заживают? Хотелось ответить, что не заживают вообще — те, что внутри, как бы утрированно драматично это не звучало. А что до моего изувеченного, как у жертвы многолетних пыток в логове какого-нибудь маньяка, тела, так ему не привыкать было к подобным моим перфомансам. Порезы практически все уже затянулись. И хотя на все вопросы я отвечала, натянуто улыбаясь и давая понять, что чувствую себя лучше всех, в ответ прозвучала фраза о том, что про выписку говорить рано, да и вообще будем потихоньку повышать дозировку. Я еле сдержалась, чтобы не выругаться вслух, ведь я действительно старалась чувствовать себя хорошо. Но обстановка что здесь, что в моей жизни, текущей без меня вне стен больницы, этому не способствовала. Нашу Лару перевели, и она заняла соседнюю кровать по левую сторону от меня. Пока мы втроем с ней и Лилей выражали неописуемую радость по поводу нашего воссоединения, звоночек над отделением начал свою почти непрекращающуюся в течение трех часов трель. Услышав её, Лара еще больше оживилась. — Может, ко мне тоже придут, — сказала она, подойдя к окну, — Я люблю ждать чего-то хорошего, даже если неизвестно, случится ли оно. Что ж, мне хотелось в это верить. Вся палата пребывала в радостном напряжении, предвкушая встречу с родными, пусть и так — через два слоя стекла. Даже Валентина, которую никто не навещал, разгадывала свои кроссворды чуть менее сосредоточенно. Только Лиля была спокойна и расслаблена, как всегда — она знала, что муж к ней точно придет. Я же не была уверена ни в чем. В нашу палату заглянула Аня, нервно заламывающая пальцы в ожидании родни — ведь у нее вчера закончились сигареты. Я пыталась уткнуться в книжку, но из-за повышенной дозировки лекарств читать было едва ли возможно. И вот очередная трель звонка. Голос из коридора, объявляющий почти торжественно: — Калинина! К окну! Я радостно вскочила, издав какой-то непонятный звук, означающий «наконец-то», и подлетела к окошку, едва не врезавшись лбом в стекло. Лиля, улыбаясь, наблюдала за мной со своей кровати, а Лара тоже впилась взглядом в вытоптанную посетителями тропинку за окном. Будто бы ее фамилию назвали. — Вот видишь, Сашенька, — она мягко положила свою руку поверх моей, которой я упиралась в подоконник, — Как думаешь, кто к тебе? Озвучивать свое предположение я не решилась. И хорошо — за десяток метров я заметила свою матушку, неуклюже перешагивающую лужи на пути к окнам нашей палаты. Меня с головой окунуло в вязкое, как патока, чувство разочарования. Ощущение легкости и радости исчезло, в миг захотелось только лечь, уснуть и проснуться в следующий день посещения, чтобы снова ждать Тошу. Лара сразу все поняла, для этого не нужно было быть Шерлоком Холмсом. — Не то, да? Я понимаю. Я ничего не ответила, безжизненно прильнув щекой к прохладному стеклу. Нужно было собраться и поговорить с матерью. Лара, невесомо проведя рукой по моему плечу, оставила нас с моей гостьей одних. Тем временем санитарка вошла и кинула на мою кровать пакет с принесенными матерью вещами. Помнится, я просила у нее чистую одежду. Но это еще ничего не гарантировало — с её-то девичьей памятью. — Лара, если не сложно, посмотри, что там, — устало попросила я, не поворачивая головы. Сзади что-то зашуршало, видимо, просьба была услышана. Тем временем мать уже устроилась под окном, встав на предусмотрительно притащенный кем-то пенек, чтобы лучше слышать меня. — Сашуль, ну как ты там? — одни и те же сраные вопросы каждый раз, — Как дела? Как настроение? — Нормально, мам, — я давлю из себя улыбку, больше похожую на нервный тик, — Намного лучше. — Что врач говорит? — Ничего конкретного, мам. Я отворачиваюсь на секунду, чтобы взглянуть на содержимое передачки, которую услужливо разбирает Лара. Заметив, что я смотрю, женщина улыбается и достает из пакета футболку. — Смотри какая, Саш, — и прикладывает ее к себе. Да, это моя футболка. Моя темно-синяя футболка оверсайз с изображением группы Kiss, которую я даже толком не слушаю. Эту футболку мы купили вместе с Тошей за две недели до «дачного инцидента». И эту футболку я абсолютно точно оставила в нашей с ним квартире перед тем, как уехать сюда, в родной город.

* * *

Я рыдаю, пока Тоша быстрым шагом ведет меня за руку вдоль унылых пятиэтажек. Залитый вечерним рыжеватым солнцем двор кажется мне каким-то местом из моего сна, с детства до боли знакомым, хотя я точно раньше видела его лишь мельком. На нас пялятся люди, но я этого не замечаю, вообще ничего не замечаю, раз в пять минут стабильно останавливаясь, чтобы разрыдаться еще сильнее и ткнуться в уже мокрое от моих слез плечо Тоши. Клянусь, если бы кто-то в тот момент подошел и спросил мое имя, я не смогла бы ответить. В голове была только пустота, блаженная пустота, я не могла остановить поток льющихся с слез, от которых уже болели глаза и ощутимо опухло лицо. Помнила ли я за последние недели что-то, кроме слез и непрекращающейся истерики? Определенно нет. Боль в руке, которую я держала согнутой, до этого пульсирующая и не дающая расслабиться ни на секунду, уже почти не ощущалась. Мы поднимаемся на лифте, сил держаться на ногах у меня все меньше. Я прошу разрешения поспать пару часов перед тем, как ехать, но Тоша лишь мотает головой, не глядя на меня — если мы задержимся, завтра ему придется опоздать на работу. Я судорожно сжимаю его большую ладонь своими двумя руками, будто бы его образ рассеется в воздухе, стоит мне ослабить хватку. Войдя в квартиру, я не снимаю кроссовки — оно и не надо, ведь здесь такая грязь, что пыль по углам скоро обретет сознание и сама вызовет клининговую службу. Я падаю на диван, перепачканный в моей крови. Непонятно, как будем объяснять это хозяину квартиры. — Переоденься хоть, вся в каком-то дерьме, — Тоша садится рядом, с пренебрежением глядя на меня, — Господи боже, что хоть в волосах у тебя? Горе, блять, луковое. Я, кажется, валялась где-то в траве с час назад, так что это неудивительно. Мои брюки в серовато-коричневых пятнах от пыли, а темно-синяя футболка с группой Kiss перепачкана в побелке. Я не мылась около пары дней, макияж не смывала столько же, и черные разводы туши растеклись под моими глазами, сливаясь с темными кругами от бессонницы. — Тошенька, я боюсь, — скулю я, подтянув колени к груди, — Я не хочу ехать. Я не хочу опять оказаться там. Мать сразу меня туда отправит. Он лишь издает приглушенный стон, обхватив руками голову. Встает, подходит к моей неразобранной сумке, достает оттуда розовую рубашку и старые-старые узкие джинсы, которые носила моя мать во время учебы в институте. — Давай, надевай это.

* * *

Лара кладет темно-синюю футболку на мою кровать, аккуратно расправив. А я слежу ошарашенным взглядом за этим предметом гардероба, пытаясь сопоставить в своей голове все роящиеся в ней идеи и предположения. Эта футболка осталась в квартире Тоши. Я прекрасно помнила об этом. А теперь, выстиранная и выглаженная, оказалась здесь у меня. И тут меня осенило. — Мама! — воскликнула я, обеими руками случайно хлопнув по стеклу, чем напугала полпалаты, — Мама, Тоша приезжал? Что он сказал? Как он? Мама, скажи, скажи мне! Мать уставилась на меня, как будто бы за пару мгновений я сошла с ума окончательно. Она выглядела так, словно не понимала, о чем вообще идет речь. Я же продолжала радостно трястись, разговаривая на три тона громче, чем стоило бы. — Это он передал мне футболку? Мама! Женщина замотала головой, откидывая назад свои рыжие волосы. Приложила толстую ладошку к стеклу, чуть щурясь от солнца. Мой мир сжался в одной точке, сдавив меня саму, как гидравлическим прессом. — Доченька, Антон… — и тут осеклась, поняв свою ошибку, — О, нет. — Что? — я вылупила глаза, ожидая худшего, — Ну что?! От ее ладони на стекле остался влажный след. Что? Умер? В больнице? Украли пришельцы? Ушел на войну? — Сашуль, ты только не волнуйся. — Говори уже! — не выдержав, вскрикиваю я, от нетерпения топнув ногой. За моей спиной стоит Фаина, наблюдая всю эту картину. Она кладет подрагивающую руку на мое плечо, но я не замечаю — все мое внимание поглощают вымазанные пошлой розовой помадой губы женщины за стеклом, которые произносят: — Я ездила твои вещи забирать от Антона. На такси ездила, полторы тысячи туда и обратно, дорого вышло так… Она выглядит виноватой. — Что? — я забываю, как дышать, — Зачем? Молчит. Мое сердце колотится так сильно, что вот-вот выпрыгнет — я ясно ощущаю это. Не будь я так поглощена этим непродуктивным диалогом, точно запаниковала бы, что умираю. — Сашуль, Тоша сказал больше на него не рассчитывать. Они с Алёной встречаться начали, как тебя… сюда пришлось. Он мне говорил, что ты… — Боже, Саша, мне жаль… — как сквозь вакуум доносится до меня приглушенный голос Лили. А дальше я не слышала. Резко вспомнилось всё.

* * *

Мы сидим на ступеньках дома культуры. Черная плитка в пыли нагрелась под солнечными лучами. Рядом на скейтах катается пара ребят, которых я не помню по именам, но один из них, с длинными голубыми волосами, весьма талантливо делает мне самокрутки. Мы с Крис, моей одногрупницей, в последнее время косящей под эмо, играем уже неизвестно какую по счету партию в карты, и я стабильно продуваю почти каждый раз. Алёна поет, аккомпанируя себе на старенькой потертой гитаре. Что же это была за песня? Я вижу тебя в своих снах Я так хочу тебе понравиться Давай с тобой меняться телами Я так рад, что доставляю тебе радость На улице стоит жаркий летний день, и потому на ней, моей лучшей подруге, короткие шортики и легкая белая футболка с группой «Пасош», из-под чуть просвечивающей ткани торчат соски. Её длинные темные волосы убраны в высокий пучок на макушке. Антон сидит рядом, я закидываю ноги ему на колени, затягиваясь «чапман рэд». Он никак не реагирует, даже не замечает, похоже, ведь он занят тем, что пожирает Алёну взглядом. Я пытаюсь привлечь его внимание, машу рукой практически перед носом. Ноль реакции. Крис смеется. Мне не смешно.

*

Я выхожу с работы, ищу их взглядом, они обещали встретить меня ровно в семь, как кончится моя смена. Никого. Я смотрю на часы — семь часов пятнадцать минут. Опаздывают? Озираюсь по сторонам и вижу Антона, а чуть погодя, когда в сторону отходит тучная дама, закрывающая весь обзор, замечаю и Алёну. Они сидят за уличным столиком кофейни в двадцати метрах от меня. И абсолютно точно меня не видят. Наблюдаю, закуривая, как он осторожно вытирает салфеткой ее перепачканный в мороженом нос. Они смеются. Мне не смешно.

*

Тоша медленно раскачивает меня на качелях возле моей общаги. Из-за моей любви половину своего свободного времени проводить, качаясь на них и заткнув уши наушниками, меня все общежитие прозвало «девочкой с качелей». Кто-то даже записывал так в телефонную книгу, при этом зная мое имя. — Алёна хорошенькая, да? — улыбаюсь я, шаркая ногами в черных туфельках по земле, — Я же говорила, ты им всем понравишься. — Да, — он задумчиво смотрит куда-то вдаль, — Красивая она, Алёна. Прямо… очень. Куда уж мне до неё. Я по-детски обиженно надуваю губы. — Красивее, чем я? — дергаю его за рукав. Он поворачивает голову, улыбаясь как-то натянуто и неестественно, словно его заставляют. Словно он обязан сейчас улыбнуться и сказать: — Краше тебя никого нет. И резко толкает качели вперед, заставляя меня подпрыгнуть. Смеется. Мне. Не. Смешно.

* * *

Дальше я просто слышу… что-то. Какие-то голоса, обрывки фраз. Кто-то кричит, позже понимаю, что это я. Но я нигде. — Зря, ох зря. Молодец, мамаша. — Позовите кого-нибудь, ей плохо! Но меня здесь нет. — Саша! — Идите-идите, все будет нормально. — Саша, ты слышишь меня? Но, Тоша, я боюсь спать. Пойми меня — я боюсь, что мне снова приснится что-то плохое, и тебя опять не будет рядом, когда я проснусь. Да, может быть, это мое собственничество и жадность. Но это святая жадность. Я имею на нее право. Я сама навлекла на себя беду. Я сама виновата. Какая боль. Какая ясность. Какая ослепительная болезненная ясность. Сквозь пелену нахлынувшего на меня безумия я слышала его голос. — Вот и все, моя птичка. Я поймал тебя. Теперь ты моя. Мо-я.