Проклятые не плачут

Эмалированное судно, окошко, тумбочка, кровать, жить тяжело и неуютно, зато уютно умирать. Лежу и думаю: едва ли вот этой белой простынёй того вчера не укрывали, кто нынче вышел в мир иной. И тихо капает из крана. И жизнь растрёпана, как блядь, выходит как бы из тумана и видит: тумбочка, кровать… И я пытаюсь приподняться, хочу в глаза ей поглядеть. Взглянуть в глаза и — разрыдаться и никогда не умереть © Борис Рыжий

Мне так страшно. А что ты сделаешь, Тоша? Что мама может сделать? Алёна? Психиатры? Господи, как я от них устала! — Попробуйте заниматься йогой. Спорт прекрасно помогает! А по утрам — контрастный душ. Благодарю. С меня две триста? Держите — и забудьте, что я была здесь. — Мне кажется, у Вас заниженная самооценка, Александра. Выпишу Вам флувоксамин по половине таблетки дважды в день. О, неужели? Никогда бы не догадалась. Тысяча восемьсот? Спасибо большое, прощайте. Выкидываю рецепт в урну с бахилами, я уже пила эти таблетки, и они оказались еще бесполезнее, чем выписавший их врач в районном диспансере. — Как Вы считаете, чем я могу Вам помочь? Вы сами должны знать, что Вам поможет. Знала бы — не пришла б. Держите свои две штуки ни за что. Приятно было повидаться. То, что внутри меня, останется со мной, Тоша, и ты не узнаешь, когда и как что-то пойдет не так. Оно съест меня изнутри — и всё. Как желудок начинает поедать сам себя, когда ему не хватает пищи. Ты же не сможешь меня спасти от всего. Однажды все одно это произойдет. Я перестану существовать как личность. Тут много шансов сойти с рельс, они длинные. Ты не заметишь, в каком месте не будет шпал. А ты как думал? Я безнадежный случай. А ты вообще чёрт знает где. Ты излечишь сотни душ, найдешь там какой-нибудь себе уголок в мире, устроишься уютно. А я так и сопьюсь. Однажды ты устанешь помогать людям и просто останешься сидеть в кресле. С этой минуты ты будешь только наблюдателем. А я так и сопьюсь. Мне так страшно, Тошенька, солнышко, мне так страшно! Дома остались где-то позади, я уже почти не видела света из их окон. Я шла по линии, надеясь добраться до поворота к дороге, но его не обнаружила. Пойти обратно означало бы столкнуться с Тошей и Крис, выслушать еще порцию упреков и просьб завалить ебало. Вспоминалось детство — лето, глухая деревня у черта на куличках, запах скошенной травы. Я еду на велосипеде вдоль горохового поля, потихоньку смеркается, а бабушка уже ждет дома с ужином. В животе урчит от голода, я гоню быстрее и быстрее, подставляя лицо потокам ветра, сладко пахнущего полевыми цветами. Только теперь сумерки заставляли сердце каждую минуту пропускать удар за ударом. В какой-то момент я и рада бы была вернуться назад, но было поздно — ушла слишком далеко. Конечно, дорогу я не запомнила из-за пелены слёз перед глазами. И телефон, естественно, с собой не взяла. Ни фонаря, ни какого-то ориентира, ничего — все вокруг одинаково. В сердце проникал животный ужас и мысль, что я потерялась в какой-то глуши, вот-вот наступит ночь, а вокруг ни одной живой души. Тоша придет в дом, не обнаружит меня, испугается — пойдет искать. А он ведь не знает местности так же, как и я! Потеряется! Время ужасно деформировалось, и у меня возникло ощущение, что я блуждаю в трех соснах часа два кряду. От страха я то и дело кусала свои руки, издавая какие-то непонятные гортанные звуки вместе с рваными вздохами. И вот я стою — с одной стороны лес и тропинка, с другой какая-то березовая роща. Я не помню, как я здесь оказалась. Почувствовала, как по ногам струится что-то теплое, стекая в кроссовки. Понимаю, что я, похоже, в прямом смысле обоссалась от страха. Нужно было думать, а мозг не работал. Меня уже точно ищут. Я не должна позволить Тоше рисковать собой из-за такой дуры, как я! Нужно выбираться. Я прислушалась. И — вот оно! Слева, со стороны рощи, стучали колеса поезда. Довольно громко, значит, я не так далеко зашла. И я побежала. Когда из-за деревьев показалась железная дорога и та самая станция, на которой мы сошли с электрички по приезде сюда, я готова была поверить в любое чудо. Я бежала, бежала, не помня себя, читая «линия 46», «42», «29». Цифры мелькали перед глазами, дыхание сбилось, я то и дело падала на грязный песок, но поднималась и бежала снова. И, наконец, «линия 11». Я трясущимися руками открыла ворота. Но в доме не горел свет. Означало ли это, что там никого нет? Дверь оказалась не заперта, я, задыхаясь, обливаясь потом, в мокрых шортах, с налипшей на разбитые колени грязью влетела на второй этаж. Не было видно ровным счетом ничего, кроме силуэта на одной из кроватей в дымке лунного света. — Алёна! Алёна! — мой голос звучал надрывно и неестественно, — Включи свет! — Еб твою мать, что? Послышался громкий топот шагов, и, ослепив нас, под потолком зажглась лампа без абажура. — Саша, блять, что случилось? Я кричала что-то невнятное, мое тело тряслось и не желало мне подчиняться, как и голос. Я только смотрела в напуганное лицо Алёны, её карие глаза расширились, а кончик носа побелел — как всегда, когда она нервничает. Подруга схватила меня за плечи, встряхнула и заорала в лицо: — Что произошло?! — встряхнула еще раз, — Где Антон и Кристина?! Саша, чтоб тебя! — Я… я п-потерялась, я… — пара секунд непонятного воя, — Алёна, они же не знают… Они, нав-верное, ищут м-м-меня!.. Я не хотела, Алёна, я не хотела! Я думала, я сверну… а там… поворота нет, я… Я не хотела! Я не нарочно! Алёна вцепилась пальцами в свои волосы, другой рукой ища рядом с собой стул, на который можно было бы упасть. Но никакой мебели поблизости не оказалось. — Так. Надо звонить им, — она старалась быть спокойной, но её тремор выдавал нервозность, — Саша, как так, блять, вообще вышло? Я рухнула на колени, неразборчиво поскуливая себе под нос. Алёна тыкала что-то в телефоне пару минут, выжидающе глядя в экран розовой раскладушки, которую ей выдал отец, когда она со злости разбила свой айфон об асфальт. — Кристина не берет. Антон тоже, — чуть подрагивающим голосом объявила подруга, — Блять. Блять! Как раз в тот момент, когда мы обе готовы были окончательно потерять самообладание (хотя мне куда уж дальше) ворота на улице скрипнули. Мы услышали два знакомых голоса, увлеченно болтающих о чем-то. Смеющихся.

* * *

Сознание постепенно возвращалось, как и воспоминания. Картинка перед глазами больше напоминала рябь от телевизора. Я слышала эхом отдающиеся в моей голове знакомые голоса, доносящиеся до меня словно из другого мира. Все смешалось. Пьяные завывания ребят на заднем сиденье ауди, пока я сижу рядом, усиленно дышу, стараясь не залить подступающей к горлу рвотой салон. Орет музыка, кажется, что-то из репертуара УННВ, меня стискивает в объятиях тот парень, колючая щетина на его лице неприятно скоблит по моей коже, как наждачка. Он касается влажным языком моей щеки, трогает за вываливающуюся из тесной майки грудь, но мне противно, даже притом, что я пьяная в ноль, а в моих слипшихся волосах засохла его сперма. Какой смысл бороться, стараться, думать, строить планы, если в итоге ты все равно будешь нестись по ночному городу с пьяным водилой, в объятиях мужчины, которого не любишь? Прикрыв глаза, с единственным желанием — да хоть бы мы уже разбились. — Фая, ну чего воешь, как над покойником? — скрипучий голос, похоже, принадлежит Валентине, — Тебя тут только не хватало! Там одна воет, тут вторая, с ума с вами сойдешь! Ага, просто дурдом какой-то. Случайный, но забавный каламбур. Я мысленно посмеялась. Веки дрожали при попытке их открыть, так что пока я просто слушала. Тела своего почти не чувствовала первые минуты. Или часы. Словом, пошевелиться я смогла не скоро. — Ну чего? — голос Лили. — Ничего, — а это Лара. — Ты бы поесть сходила. Через какое-то время я, сделав над собой усилие, открываю глаза. Белая штукатурка на потолке в трещинах, паутина по углам. Длинная, наполовину перегоревшая лампа. Голова болит и трещит, такая ужасно тяжелая. В висках что-то вибрирует и стучит. Я морщусь от неприятных, но пока что терпимых ощущений, а мои волосы упрямо лезут мне в нос. Я было вытаскиваю из-под одеяла руку, чтобы их убрать, но тут понимаю, что не могу. Я не могу поднять ни одну, ни вторую руку. В миг просыпаюсь окончательно, охваченная паникой. Опускаю взгляд, и до меня доходит. Я привязана. Я, мать его, привязана к своей же кровати. Резко втягиваю ноздрями пахнущий хлоркой воздух. Если свет горит — значит, уже вечер. А помню только утро. — Сашенька, ты как? Надо мной нависло лицо Лары. Не напуганное, а такое же спокойное, как и всегда. Означает ли это, что ничего такого ужасного со мной не случилось? Но я начинаю плакать быстрее, чем успеваю что-либо обдумать или сказать. Меня привязали. По-настоящему. Рядом со мной, в изголовье, сидел мой плюшевый медведь, обычно хранящийся на тумбочке. — Ну, ты чего? — Лара провела своей теплой ладонью по моему лбу, на который от пота налипли волосы, — Не надо плакать, зайка, все в порядке. Но я увернулась от прикосновения. Почему-то показалось, что не заслуживаю его. Лара отдернула руку, словно обжегшись. Я не помнила ничего после тех слов матери насчет Алёны и Антона. Это было первым, что загорелось в моей голове, как только сознание вернулось. Как неоновая вывеска — Сашка, ты за бортом, никто тебя больше не ждет. Сашка, мы все проебали. — Мне это не снится? — всхлипываю я, — Лара, за что меня привязали? Она, кажется, вспомнила что-то, но ответить не успела — к моей койке подлетела Фаина. По её покрасневшим глазам было видно, что плакала здесь не только я. Лишь бы у нее это случилось не по моей вине. Черт знает — слезы у Фаи явление постоянное. — Саша, ну слава богу! Мы тут все перепугались знаешь как! У тебя… — Фай, — строгим тоном прервала её Лара, — Позови Павла Сергеевича. Фаина, замерев на секунду, кивнула и едва не бегом направилась в коридор. Меня затрясло. Конечности затекли от долгого пребывания в одном положении. В палату вошла Валентина с ведерком и шваброй, и принялась третий раз за день протирать пол. Она делала это быстро, сильная и выносливая физически. Не прошло и пяти минут, как Валентина добралась до конца палаты, где лежала я. Лара, дабы не мешать ей, с ногами забралась на мою кровать. — О, Санька, проснулась? — Валентина по-доброму ухмыльнулась, даже не глядя на меня, — Знаешь что, пошел бы нахуй и ухажер твой, и шлюшка-подружка. Им все бумерангом вернется, помяни мое слово, ты о себе подумай. Но я расплакалась еще сильнее, жмурясь и извиваясь под одеялом. Валентина спешно ретировалась, поняв по сердитому взгляду Лары, что любое неосторожное слово будет опасно. Как раз в этот момент дверь санитарской, которую видно было через арку в нашу палату, открылась, и оттуда вышел Паша. К нему мигом, чуть не сбив с ног, подскочила Фаина, что-то сказала, и они вдвоем направились ко мне. Паша вальяжно шагал впереди, а Фая нелепо семенила за его спиной. Я продолжала рыдать, как конченная идиотка. Паша критически осмотрел меня, а потом перевел взгляд на Лару, через одеяло поглаживающую меня по руке. Я сжала веки — хотелось притвориться мертвой. — Ну чего, совсем плохая? — послышался его гулкий бас. — Она боится, что привязана. Речь, конечно, шла обо мне. Я рвано хватала ртом душный воздух, ощущая запястьями холодный каркас кровати, к которому меня примотали. Это просто не могло быть правдой. Все случившееся не могло быть правдой! Чья-то глупая шутка, заговор, попытка свести меня в могилу — что угодно! — Саша, — санитар обратился ко мне, — Будешь себя нормально вести, если развяжу? Я открыла глаза. За пеленой слёз угрюмое лицо Паши было таким далеким и размытым. Я обреченно кивнула. Он присел на корточки, откинул мое одеяло и принялся снимать с меня эти тканевые путы. — Был бы я любитель БДСМ — целыми днями бы всех привязывал, да еще и кайфовал бы, — заключил он, засунув вязки в карман халата, — Есть будешь? Я отвернулась от него, вновь закрыв глаза, что означало отказ. Паша вздохнул и, напевая что-то себе под нос, удалился. Остались мы с Ларой. Я повертела закаменевшими запястьями и, согнув руки в локтях, спрятала их под одеяло. Я ожидала, что Лара вскоре уйдет, ее наверняка просто попросили проследить за мной, пока я сплю. Но она никуда не спешила, сидела и смотрела на меня. И тут я кое-что поняла — её лицо хоть и оставалось каким-то безучастным и равнодушным ко всему вокруг, но глаза говорили больше, чем что-либо еще. Все ее чувства таились в этих синих омутах. И сейчас там была… печаль? Мне так хотелось обнять Лару, на самом деле. Обнять, плакать на ее плече долго и громко, чтобы вся боль и горечь вышла наружу со слезами. Но я не могла. Тоша вечно меня жалел — и вот к чему это привело. Стыдно. Я стиснула зубы. Лара хорошая. Алёна хорошая. Тоша хороший. Я плохая, не они. Я сама виновата. Во всем виновата. В палату вошла Лиля. Я рефлекторно повернула голову, услышав ее голос. — Саша! — воскликнула она, — Ну наконец-то. Лара улыбнулась, продолжая гладить рукой поверхность моего пододеяльника. Лиля опустилась на мою кровать с другой стороны, и теперь две мои подруги сидели со мной, как с умирающей старухой в хосписе. Так я себя ощущала — больной и немощной в свои восемнадцать, проживающей последние часы жизни. Я смотрела на них. На тех, кто пытается помочь мне, просто будучи рядом. Искренне. Или нет? Самоутверждение. Я вызываю только жалость, а они и рады жалеть. Но нельзя! Так нельзя, думала я. Не нужно их втягивать. Никто не поймет того, что творится в моей голове. И не надо. Но васильково-синие глаза Лары смотрели с таким теплом и добротой, столько света было в этих глазах! Света, которого я не заслуживала, а значит не могла принять. Яд должен быть изолирован от других, так, кажется, говорил Тоша? — Это ничего, Сашенька, — голос женщины мягкий-мягкий, спокойный, вкрадчивый, — Все пройдет. — Да, — подтвердила Лиля, — Дерьмо случается. Все пройдет, все будет хорошо — так говорят тогда, когда сказать больше нечего. Когда все настолько плохо, что не находится слов. Лиля посидела с нами еще с десять минут, а потом ушла прогуляться. Лара же осталась. — Тебя привязывали когда-нибудь? — спросила я просто из интереса, разглядывая свои посиневшие пальцы. — Было дело, — она закусила губу, шумно вдохнув, — Слегка… подралась с санитарами, пока везли. Её извечная улыбка при таком разговоре казалась пугающей и неуместной. Она прячет все за этой улыбкой, я поняла, это её броня. И я не в праве отбирать её и требовать чего-то иного. Впрочем, Лара спешно перевела тему, чуть наклоняясь к моему бледному лицу. — Хочешь что-то расскажу? — заговорчески шепнула она. Я утвердительно моргнула. Лара поерзала на кровати, устраиваясь поудобнее. — Когда я была в твоем возрасте, ну, чуть постарше, я уже вышла замуж. Мы встречались с ним со школы, он был такой красивый, умный, взрослый… — она мечтательно вздохнула, улыбаясь воспоминаниям, — Вот. Ой, на свадьбе я была в коротком черном платье и с красными дредами на голове. Я была своеобразной барышней. Как ты. Я слабо улыбнулась. Её голос, даже неважно, что она рассказывала, заставлял приятное тепло разливаться по моему телу. Я представила совсем юную Лару с каким-то безумным готическим макияжем, в черной вуали вместо фаты, в объятиях похожего по атмосфере молодого статного парня. — Еще до свадьбы мы, как бы сказать, — она замялась, хихикнув, — Из говна и веток, Саш, сколотили гаражную рок-группу. Даже концерты давали, правда, за пределы города так ни разу и не выехал наш сильно пьющий состав. Вся эта юношеская вакханалия закончилась, когда я забеременела. — У тебя есть дети? — я удивилась, ведь она ни разу этого не упоминала. — Да, дочка. Моя Алиса. Ей скоро исполнится восемь. И вот, я помню, помню! — она подняла взгляд вверх, машинально схватив меня за руку, — Мы, как обычно, пьянствовали у нас дома, а я под шумок пошла тест делать. И всё, вижу, что беременна. Он, ну, муж, в ванную заходит, я в шоке, показываю ему. Говорю, мол, никому пока не рассказывай. А он… Она ахнула, лучезарно улыбаясь. Стоило ей заговорить обо всем этом, как лицо её просветлело, свет лампы, отражающийся в зрачках, стал ярче. На ее кожу будто упали солнечные лучи. — А он меня подхватил на руки, я визжу радостно, он меня выносит в комнату, где пьяная толпа сидит, орет: «Она беременна!», — и Лара заливисто рассмеялась, — Господи, беременности какой-нибудь английской королевы никто так не радовался, как моей в тот день. Мне вся эта история казалось чем-то похожим на то, что могло бы быть у нас с Тошей. Да, могло бы быть, познакомься мы в другое время, в другом месте, при других обстоятельствах. Не сойди я с ума. Не слети я с катушек в тот вечер. А Лара продолжила, но на ее лицо упала тень. — Я думала, что это у нас на всю жизнь, конечно. Сложно было так не думать, ведь он был моим первым мужчиной. И мы прожили вместе почти десять лет, представляешь? Больше половины твоей жизни. И она замолчала, отвлекшись на ввалившуюся в палату старуху, напевающую «улочки московские», которую тут же, махая сложенной газетой, принялась выгонять Валентина. — А потом что? — не выдержав, спросила я. — А потом он изменил мне с моей лучшей подругой. И, я помню, ой… Вот он уходит, а я аж вдохнуть не могу — такая боль внутри невыносимая. И кажется, что всё, вот всё, совсем! А потом ничего, учишься жить заново. Не заново даже — просто иначе. Лара развела руками. Я вспомнила это мерзкое чувство — да, задыхаешься, захлебываешься от ужаса, аж голова кружится. Довольно неожиданный, но не удивительный финал, так заканчивалась половина браков всех, кого я знала. Но почему-то стало обидно, слишком уж красивая у них была история, чтобы завершиться так грязно. Несправедливо. Даже моя больше заслуживала подобного финала, каким он, впрочем, и получился. Значит, мы с тобой так похожи, Лара. Я почувствовала, что на меня вновь накатывается сонливость, и зевнула. Но мне так нравилось говорить с этой женщиной, слушать её голос, что я гнала сон прочь. — Ты после этого заболела? — осторожно поинтересовалась я. — Нет, раньше, намного раньше. Я лежу ведь уже… — она на секунду задумалась, — Это двенадцатый раз. Я выпала в осадок. Двенадцатый раз! Сколько же боли ей пришлось перетерпеть за ее такую недолгую жизнь — тридцать три года ведь совсем ни о чем еще. Двенадцатый раз, это число застучало в мозгу, приводя меня в полное смятение. Разве же так бывает? Я знала, что бывает, но такое огромное число ассоциировалось с безнадежными больными, буквально живущими в психушке. А Лара, красивая молодая женщина, такая уютная, очаровательная, что просто загляденье, она не могла встать с ними в один список. — Спасибо, что поделилась, — поблагодарила я, — Спасибо, что была здесь. — Ерунда, Саш. Знаешь что, — она поднесла к губам палец, пытаясь поймать какую-то мысль, — Да, мы заболтались с тобой. Тебе нужно поесть, Павел Сергеевич прав. Она подошла к своей тумбочке. Я приподнялась на локтях, ощущая скованность и боль в спине, положила подушку поудобнее и приняла положение полулежа. — Вот, это Фаина пожертвовала в твою пользу, — Лара достала из ящика чуть потемневший банан, — Хочешь? Я помотала головой. Одна мысль о еде вызывала тошноту. Лара вновь уселась рядом со мной. Она задумчиво уставилась на меня, словно пыталась взглядом проникнуть мне в голову и найти там рычажок, отвечающий за мое желание поесть. — Так, давай попробуем договориться. Я в замешательстве склонила голову набок. — Что если мы с тобой разделим его напополам? Банан казался небольшим, но уже ощущая запах от кожуры мне делалось плохо. По моему лицу все было понятно. — Тогда, возможно, ты съешь треть банана? — продолжала Лара, — Или четверть? — Четверть, — прохрипела я. Мне не хотелось расстраивать её, и без того уже потратившую нервы из-за меня сегодня. Поэтому, когда Лара очистила банан, отломила небольшой кусочек и протянула его мне, я почти не жуя проглотила его. Лара удовлетворенно улыбнулась. Оставшаяся часть банана была скормлена Кате, которая прибегала всегда, стоило ей из коридора заметить, что кто-то что-то ест. До отбоя мы так и сидели, и только присутствие Лары сдерживало эту волну, это гребаное цунами из моих пугающих мыслей, которое в секунду снесло бы меня, стоило ей отлучиться. Когда она ушла покурить и оставила со мной Валентину, я почти ощутила, как липкие щупальца страха оплетают мои конечности, путаются в волосах, стискивают мертвой хваткой само сердце. А Лара могла прогнать этих тварей. Почему-то. Я поняла, что важно не просто присутствие, а именно её присутствие. Этой такой непонятной для меня женщины с удивительным прошлым, про которое так интересно было слушать. — И вот он будит меня в два часа ночи звонком, беру трубку — Лара, я где-то потерялся по дороге в Череповец. Я смеюсь, утыкаясь носом Ларе в плечо. А она продолжает, сама задыхаясь от смеха, похожего на мелодичный звон колокольчика, когда мой скорее звучит как последний крик умирающей чайки. Лиля, валяющаяся на своей кровати, чуть по случайности не бьется о спинку головой. — Я спрашиваю, мол, Марк, какой нахер Череповец? Ну, чего делать, встаю, бегу брата будить, которому на работу к восьми, и мы ночью едем в Череповец двести километров искать этого придурка. — Нашли хоть? — прыскает Лиля, утирая выступившие слезы. — Ой, ага. Как и сказал — по дороге, в километре от въезда в Череповец. Прерывая нашу веселую беседу, в третьей палате снова заверещала Люся. И как раз в этот момент зазвенела тележка с таблетками. Отбой. Ночь вновь обещала быть невыносимой. А меня больше напугала мысль о том, что Ларе сейчас нужно будет лечь в свою кровать — в метре от меня, но так невозможно далеко. Она уснет, а я что? Я не хотела оставаться наедине с собой. Больше всего на свете не хотела. Стоит выключиться свету, и это будет первый знак для моих демонов, что можно начинать жрать меня. Как взмах стартовым флажком. Встать, чтобы принять полагающуюся мне горсть лекарств, было тяжело, и поэтому Лара принесла мне мои таблетки в постель. Свет погасили. — Спокойной ночи, зайка. Лара оставила на моей щеке короткий влажный поцелуй, которого я не ожидала. Губы у нее были теплые, нежные, хоть и потрескавшиеся от сухого воздуха в больнице. — Спокойной ночи, девочки, — пожелала она уже громче, всей палате. В ответ из разных углов послышалось: «И вам, девочки», «добрых всем снов», «до завтра». Я повернулась на правый бок, свернувшись клубочком и обхватив себя руками. Все это неправильно. Так не могло случиться, наверняка кто-то что-то напутал, или мать, или Тоша. Но в такой ситуации сложно понять что-то неверно. Моих вещей больше нет в его квартире, как и меня в его голове. Как меня в его жизни. В его памяти? Возможно. Подумать только, мне больше некого ждать здесь. Мне больше незачем торопиться на волю, в конце концов, кому я нужна там? Да и куда я вернусь? В мой любимый город, что был любимым только потому, что Тоша жил там со мной, а сейчас заранее опротивел? Зачем мне этот город без него, зачем без Алёны? Алёна… От Тоши я могла ожидать этого предательства, ножа в спину, при всей моей бесконечной любви к этому человеку. Но Алёна… Нет, быть не может! Здесь точно какая-то ошибка. Просто большая, нелепая ошибка! Люся продолжала орать, как резанная, не замолкая дольше чем на две минуты. От безысходности я начала высчитывать интервалы в секундах. Нет уж, Сашечка. Ты и есть гребаная ошибка. Ты. Тоша не приедет — это причиняло даже больше боли, чем факт того, что он теперь с другой. Лара говорила, что любит ждать чего-то хорошего, а мне бы хоть чего-то ждать, неважно уже какого. Пусть бы он злой пришел, сказал, что ненавидит меня, пусть бы разбил это окошко и в лицо мне плюнул, но лишь бы увидеть его! Хоть на минуту! Знала ли эта девочка Саша, сонная, натягивая его пахнущий одеколоном серый свитер поверх ночной рубашки холодным зимним утром, что все это скоро кончится? Знала ли эта девочка Саша, выбирающая подарок на его день рождения, покупая на последние копейки красивый термос со звездным небом, что больше ничего ему дарить никогда не придется? Если бы знала — вовсе не поднималась бы с постели утром. Визги Люси смешивались с моим собственным отчаянным криком, звучащим в голове. И я опять разрыдалась. Перед глазами из темноты выплывал его образ, который я собирала по деталям. Жуткий и странный. Шипастая серьга в ухе, еще одна в правой брови, крашеные черные волосы ниже плеч, которые неизменно были убраны в хвост, массивные перстни на пальцах — дешевые, конечно, один даже пластмассовый, но это не то чтобы сильно его волновало. Всем казалось, что его не волновало в этой жизни вообще ничто. Только я знала его настоящего. Только я имела право называть его Тошей. — Саша, ты чего? Плачешь? — послышался шепот Лары, выдернувший меня из этого водоворота кошмара. Я пропищала что-то невнятное. Мне показалось, что это претензия, ведь я, должно быть, мешала ей спать. Но Лара не вздыхала с недовольством, не охала, отворачиваясь. Она села на своей кровати, нашарила ногами на полу тапки и пересела ко мне. — Заругают же, Ларочка. — Не заругают. А если и да — никто от этого еще не умирал. Почему-то захотелось назвать её так. Ларочка. Нежная, милая моя Ларочка. Как лучик закатного солнца сквозь тьму смотрели на меня её ясные глаза, и мне казалось, что я готова умереть от разрывающей нутро боли и одновременно света. Она сидела на краю моей койки, сорочка вновь сползла и обнажила её плечо. Справа оранжево-красный свет из коридора вытягивал из темноты её четко очерченный овал лица, линии бровей, крохотную родинку возле уха. И мелкие бледные веснушки. В моменты такого отупляющего отчаяния и безнадеги все люди на свете казались мне бесконечно добрыми. Я вспомнила момент — ночь, холодный февраль. Тоша уехал, оставив меня в слезах загибаться на полу возле дивана. Я выкурила все сигареты, что были в квартире, а на часах только половина второго. Понимая, что усну еще очень нескоро, я собралась с силами и выперлась в круглосуточную Пятерочку возле дома. А кассирша там была такая милая, из тех людей, у которых по лицу видно, что хорошие. Я её запомнила очень отчетливо — полненькая, розовощекая, с неряшливым пучком на голове и каким-то очень замученным взглядом ярко накрашенных глаз. Она попросила паспорт. А мне же восемнадцати еще не было, ясное дело, но я сказала, что мне очень нужно. Тогда она обратилась к мужчине, он, наверное, там был кто-то из главных, и тот, посмотрев на меня, заплаканную и от истерики трясущуюся, сказал: «Пробивай, Лен». А эта Лена, кассирша, заметила, что я в слезах второй раз уже за день захожу. Я приходила ещё когда от Алёны ехала, плакала в маршрутке и тушь растеклась по всему лицу. И вот они с этим мужчиной спросили, что случилось и не нужна ли мне помощь. Это было так мило и так искренне, что я ещё сильнее расплакалась, потому что они хорошие. Люся совсем перестала замолкать, делая паузу в своих криках только для того, чтобы вдохнуть воздух. И к этому ужасному звуку, которого и так было более чем достаточно, в какой-то момент присоединилось пение Веры Лапиной. Монотонное повторяющееся, как заезженная пластинка: «Егорка-Егорка, Егорка-пиздабол». Егорка — это, кажется, бросивший её здесь нерадивый сынок. В любую другую минуту мне было бы даже смешно, но только не теперь. Все, чего хотелось — тишины. А так я даже не могла сосредоточиться на каком-то одном звуке. Лиля зарычала в подушку, от злости ногой скинув с себя одеяло. — Ларочка, я больше не могу, — заскулила я, — Я просто хочу, чтобы было тихо. — Я тоже, — она положила свою ладонь мне на лоб, — Потерпи, солнышко. Я обычно, как бы сказать, фиксируюсь в такие моменты на каком-нибудь приятном звуке. Постукиваю пальцем по простыне, например. — Здесь нет приятных звуков! И правда нет, кроме голоса Лары. — Ой, жалко, что я не помню ни одной колыбельной, — хмыкнула она как-то нерадостно, — Могла бы тихонько напеть, чтобы ты зафиксировалась. Мы Алисе колыбельные не пели, ну, какие детям поют обычно. — Спой мне первую песню, какая в голову придет. Лара поразмыслила с минуту, прочистила горло, и тихонько запела. Выбор меня удивил. Я уснула в камере пыток, Где на стенах тиски и клещи, Среди старых кошмаров забытых, Мне снились странные вещи. Заглушала музыка крики, Столько памяти в каждом слове… Её певческий голос был еще выше, чем тот, каким она говорила. Такой приятный-приятный, похожий на розовую блестящую дымку. Несмотря на жутковатый текст выбранной ею песни, которую я будто бы слышала где-то, но давным-давно забыла, мне стало вдруг так спокойно. Так тепло. Я зафиксировалась, как и советовала Лара, заземлилась, ухватившись за этот голос, как за спасительный якорек. И даже так, раскачиваясь на нем над пропастью, чувствовала себя в безопасности. Ведь Лара держала меня за руку. Здесь, в больнице, все ощущается ярче — вот, что я еще поняла. Болезненное — больнее, нежное — нежнее. И непонятно, хорошо это или плохо. Но Лара держала меня за руку — и ничего больше не было важно. Я медленно засыпала, ускользая в теплый уютный мрак, не пугающий меня этой ночью так, как было обычно. И голос Лары провожал меня туда: Выпадали осадки местами, Люди спали в своих квартирах, А я уснула в густом тумане, На краю совершенного мира.