Проклятые не плачут

С раннего детства ко мне периодически приходила странная мысль, которую я никогда не знала как трактовать. «Хочу домой», — мелькало в голове. Причем абсолютно неважно, где я находилась в этот момент. Даже если дома, в своей постели. С возрастом я поняла, в чем дело — где бы я ни была, все кажется мне чужим, и я всему чужая. И люди, и вещи, и все окружающие меня события. Дом ведь — это не здание, не помещение. А вот что такое — быть дома, я так и не поняла. И что нужно сделать для того, чтобы найти в себе это ощущение? Да и как оно выглядит? Как уловить? Мне просто отчаянно хотелось домой, и я искала дом на квартирах друзей, переступая через валяющиеся на полу пьяные тела. Искала в объятиях едва знакомых собутыльников за душевными беседами на балконе. Во дворах своего района, которые от скуки исходила вдоль и поперек, но нигде не могла найти хотя бы что-то похожее. Хоть сладкую иллюзию. «Я все еще не дома», — снова проносится мысль, обращая в прах очередные ожидания. И я смирилась с тем, что в духовном плане я, наверное, просто дворовая псина, которую максимум изредка подкармливают и из жалости треплют по макушке. А она скулит и скулит, так желая быть кому-то действительно нужной. Желая, чтобы хоть кто-то забрал к себе и приласкал. Больше всего на свете я ненавидела момент, когда просыпаешься и резко вспоминаешь что-то неприятное, что случилось накануне. У тебя есть буквально одна спокойная минута — а потом тебя обжигают всколыхнувшиеся, как волны на море, воспоминания. Так произошло и в это утро. Я распахнула глаза и первым, что я увидела, была Лара, спящая на соседней кровати. Мирно и спокойно, лицо ее такое расслабленное, только светлые ресницы чуть подрагивают. Солнечные лучи ложатся на подушку рядом с ней, не касаясь её бледной кожи, словно бы не желая будить. Ладони сложены под головой, а волосы, сливаясь в лучах света с белой наволочкой, разметались по подушке. Я, кажется, еще не совсем проснулась, и сквозь легкую дымку сна самозабвенно любуюсь ею. Пыль кружится в воздухе, тень от решетчатых окон создает на полу причудливые узоры. Слышно, как ветер перебирает листву там, снаружи. Но волшебство этого момента, конечно же, рушится криком Валентины из коридора. — Девочки! Завтрак! И меня обжигает, как об открытый огонь. Нет уже ни Лары, ни кровати, ни палаты. Я оказываюсь в черной пустоте, в густом едком тумане, разъедающем мою плоть. Сожри меня, выпей мою кровь, но не трогай мой мозг. — Доброе утро, Сашенька. Лара трет заспанные глаза, улыбаясь. Потягивается, похожая на грациозную кошку, подставляет солнцу лицо. А я хочу улыбнуться в ответ, но тут понимаю, что не могу. Мимика словно бы стала неисправна, поломалась. И, так ничего и не ответив Ларе, я просто поднялась с кровати. Она уже надевала халат, у меня же не было на это сил, и я вышла в ночной сорочке. На выходе из палаты Лара взяла меня за руку, заметив мою потерянность в пространстве. У столовой уже стоял дядя Гоша, глядя на нас всех сверху вниз, как на крохотных муравьев под ногами великана. — Чего не здороваемся? — отвесил он, как пощечину. — Доброе утро, Григорий Ильич, — поприветствовала Лара. Я все еще удивлялась ее способности знать весь персонал по именам. Хотя… двенадцатый раз, не стоит упускать это из виду. Боль во мне множилась. Неописуемо быстро, в геометрической прогрессии. — Как спалось, Саш? Я обнаружила, что уже сижу за столом напротив Лары. Рядом — сонная Лиля, чуть не тыкающаяся носом в тарелку. Фаина, подперев рукой щеку, жует кусок белого хлеба. Судя по всему, вопрос задала она. То, как я оказалась в столовой, стерлось из памяти. — Да нормально, Фай… — растерянно отвечаю я, — А тебе? Фаина поежилась, будто от холода. — У меня, кажется, голоса начались опять. Услышав эту её фразу, Лара удивленно подняла брови. Они начали о чем-то оживленно говорить, но я уже не слышала. В ушах стоял только белый шум. Я смотрела на них, но не видела. Смотрела на Лилю. Наверное, взгляд у меня был такой тупой и бессмысленный. Голос Алёны, низкий и чистый, пел: Я знаю — моё дерево не проживёт и недели Я знаю — моё дерево в этом городе обречено Но я всё своё время провожу рядом с ним Мне все другие дела надоели Мне кажется, что это мой дом Мне кажется, что это мой друг. — Саша, ты… ты чего? Я вновь возвращаюсь в реальность и обнаруживаю себя в голос рыдающей над тарелкой манной каши. Фаина смотрит на меня глазами по пять копеек, нервно дергая свою родинку на щеке. Лиля, решительно встав с места, берет меня под руку и тащит к выходу. Конечно, медсестры, дежурящие в столовой, меня уже видели, но чем меньше продолжается шоу, тем для меня лучше. Мы идем в туалет. Ну, как идем? Лиля идет, а я, спотыкаясь об воздух, плетусь следом. Войдя в туалет, она вытаскивает спрятанную в трусах сигарету и отдает ее мне со словом: — Жди. Я послушно жду, замерев там, где меня, собственно, оставили. Через пару минут Лиля возвращается, а вместе с ней Валентина и Фаина. Первая дожевывает бутерброд — видимо, ее безжалостно выдернули прямо из столовой. — Ну чего, горемычная, плохо тебе? — вздыхает женщина, доставая из кармана свою зажигалку. Я киваю, размазывая по лицу слезы. Мы проходим за перегородку возле унитазов, и я без сил опускаюсь на крышку одного из них. Закуриваю. Валентина, покачав головой и еще с минуту посокрушавшись насчет того, что я же такая молодая и красивая, уходит. Нет, такая любовь не лечится. — Где Лара? — спрашиваю я. — Сигарету у Гоши просить пошла, а то одной нам не хватит, — поясняет Фаина, усаживаясь на соседний унитаз. Я отдаю ей сигарету, она делает несколько затяжек и передает её Лиле. — Ты такая красавица, Саш, — Фая заправляет мне за ухо упавшую на лицо прядь волос, — Прямо куколка. У тебя, когда плачешь, глаза еще зеленее становятся. Такие глазища у тебя красивые! А реснички, Лиля, ну ты видела? Можно и не красить! — Тебе мужики еще в ноги падать будут! — поддакивает совершенно незнакомая мне женщина, сидящая на самом дальнем от нас унитазе с бумагой в руке. Улыбаться все еще невозможно. Я утыкаюсь лицом в колени, пачкая в соплях подол своего халата. Как раз в этот момент в туалет заходит Лара с выцыганенной сигаретой. Она садится на корточки рядом со мной, но молчит, ожидая, пока я подниму голову. Поняв, что этого не случится, женщина отходит в сторону. За ней зашла Аня — понимаю по голосу. Еще раз чиркнула зажигалка. — Саш, расскажи, что случилось, — просит девушка, — Если хочешь. Молчу. И как я благодарна Ане и Ларе за их молчание в ответ. Но вокруг меня продолжаются Лилины и Фаинины танцы с бубнами. — Будет у тебя еще вагон и маленькая тележка таких Антонов! — Забей, просто забей, тебе вылезать отсюда надо, а реветь будешь — опять уколы вернут. — Саша, ну соберись, давай! Хотелось горько усмехнуться. Как бы им так сказать, что вылезать отсюда мне как раз не надо? Больше не надо. Дело вот в чем, я свято верила в одну вещь — силу желания. Желание даёт силы, мотивацию, побуждает человека на самые невообразимые поступки. И если нет желания, то все остальное не имеет никакого значения. По сути, думала я, все в мире движимо желанием. Оно заставляет людей действовать, спасать, любить, создавать искусство, совершенствовать себя и мир вокруг. Это может быть не прямое желание, например, можно не желать кому-то помогать, но желать другого. Искупления своих же грехов. Плюс в карму. Все еще желание. И вот когда оно пропадает, в смысле пропадает совсем — это и есть конец, казалось мне, потому что не хочется ни жить, ни умирать, и можно еще всё исправить, но желания нет. А без него все бессмысленно. Я проводила четкую границу между желанием умереть и желанием полностью изменить свою жизнь. Не страдать, чтобы стало лучше и легче, верить в светлое будущее и все вот это вот. И сейчас я понятия не имела, что побеждает во мне. Фраза «хуже уже не будет» такая глупая. Одно я усвоила — хуже может быть всегда, каким бы кошмаром ни была ситуация. И это все не о Тоше, сбежавшем, изменившим и нарушившим все свои громкие обещания, это не о Алёне, предавшей нашу дружбу, не о раздражающих, доканывающих стенах психушки, не о безвольной мамаше-тряпке и не о отсутствующем отце. Это всегда было обо мне. Дело всегда было во мне самой. И я утратила желание. Но из всего этого главной потерей считала саму себя. Моя изначальная суть — искренность эта, бескорыстие, отзывчивость и ласковость с каждым годом все более и более обращалась во что-то иное. Извращенное. И теперь достигло пика своего ужасного преображения. Мы с Ларой бродили по коридору из стороны в сторону уже несколько часов, держась за руки. Туда-сюда. Туда-сюда. В тишине. Относительной, конечно, ведь в дурке абсолютной не бывает. Примерно раз в двадцать минут из пятой палаты высовывалась женщина — в застиранном голубом халате, с бритой под три миллиметра головой, а рот ее был поначалу в чем-то перепачкан. Женщина следила за нами взглядом. Увидев её, Лара на минуту оставила меня. Зашла в нашу палату, вышла с клочком туалетной бумаги и, подойдя к женщине, аккуратно утерла её губы и щеку. Волосы пациентки были совсем седые, а вот лицо возраст не выдавало — почти что без морщин. Я услышала их диалог: — Лара, ты ведь дружишь со мной, да? — растерянно спросила незнакомка. — Конечно, Сима, — дружелюбно ответила Лара, — Как у тебя дела? — Не знаю сколько времени. — Час дня. Скоро будем обедать. — Мне тоже идти обедать? — Да, Сима. Лара вернулась ко мне, вновь взяла меня за руку, и мы продолжили курсировать по коридору. Периодически Сима останавливала нас, замечая притом только Лару. Она задавала вопрос за вопросом. Какое сегодня число? Когда ее выпишут? Куда ей идти? Что ей делать? Может, пойти подмыться? Можно ли лежать на кровати? Прекрасно, Лара-Орлова-Справочное-Бюро. — Мне спокойно с тобой, — вдруг сказала Лара, — Знаешь, я вспоминаю то, как мы с Алисой гуляли по набережной в те десять дней, когда меня выписывали. Ты чем-то напоминаешь её. — Мне тоже с тобой спокойно. Ты хорошая, Лара. Странно говорить это человеку и не слышать в ответ попытки опровергнуть факт своей хорошести. Лара принимала. Тоша — никогда. — Какую ты музыку любишь? — я пыталась поддержать диалог, опасаясь, что Ларе со мной скучно, — Я почти все слушаю. — Я тоже. Кроме шансона, — она наигранно поморщилась, — Не переношу. — А больше всего что нравится? — Ой, я люблю Сплин, Земфиру, Цоя люблю, из англоязычных Элис Купер и… — начала перечислять Лара, загибая пальцы. — Как я люблю Земфиру! — восторженно ахнула я, — Твоя любимая песня? Я чуть оживилась, теперь действительно заинтересовавшись в этом «диалоге ради диалога». — «Прогулка», альбом «Вендетта», две тысячи пятый, — отчеканила Лара, будто всю жизнь готовилась к этому вопросу, — Твоя? — «Друг», вроде тоже «Вендетта». Лара нахмурила черные брови, вспоминая. — Сны и таблетки? — Цепкие пальцы любви, — продолжила я. — Точно. А кто такая Рената Литвинова знаешь? — Конечно. Я ведь тот еще любитель отечественного артхауса. Такого, когда полтора часа смотришь фильм, потом двухчасовой фильм о фильме, затем три часовых интервью режиссера и сценариста, чтобы понять, о чем вообще была эта история, и была ли она в принципе. И все равно не понимаешь. — Ой, «Последняя сказка Риты» — мой любимый фильм, — сообщила Лара, — Я люблю его пересматривать в Новый Год. Такая традиция. — Знаешь, Лара, ты вообще чем-то похожа на Литвинову. Но не сейчас, а в нулевых. Она смущенно хихикнула, на секунду чуть сильнее сжав мою ладонь. Ахнула, театрально приняв странную модельную позу и произнесла с придыханием, характерным этой актрисе, всегда напоминающей мне инопланетянку: — Я не люблю мужчин, я не люблю женщин, я не люблю детей… И выжидающе взглянула на меня, хлопая светлыми ресницами. — Мне не нравятся люди, — медленно продолжила я, пытаясь изобразить голос Литвиновой, — Этой планете… — Я поставила бы ноль, — закончила Лара цитату, сделав изящный жест руками. Я глядела на неё, такую волшебную, веселую, живую — и не понимала совсем, что она забыла в этой богадельне. — Слушай, Лара… — осторожно начала я еще минут через десять бесцельного хождения, — Ты говорила, что у тебя больше нет молодого человека. А… что случилось? Мне хотелось узнать об этом, во-первых, из интереса, а во-вторых, потому что можно было послушать чью-то еще историю о расставании и сравнить её со своей. И тогда одно из двух — либо у меня все еще очень хорошо, либо я могу без зазрения совести страдать дальше, ведь моя ситуация в разы ужаснее. — Ой, Саша, — начала она в своей манере, — Так получилось, что я выписалась, и вот за эти десять дней мы так разругались… Ей явно было больно говорить об этом, но в то же время я видела — ей хочется поделиться. — Так разругались, а последней каплей было то, что я проспала работу и сорвалась на него ужасно. Лара улыбалась. Снова улыбалась, а глазах такая тоска. Взгляд синих глаз потух, словно бы задули свечку где-то там, в глубине, за глазницами, затушили огонек надежды. Я ощутила, как ее теплая ладонь, пальцы которой переплелись с моими, чуть задрожала. — И он выгнал меня. Я пришла на следующий день, чтобы помириться, а к нему уже вернулась его бывшая жена. И я ушла. Потом поехала к папе, он посмотрел на меня и вызвал скорую. Теперь её улыбка выглядела так неестественно. Нервно. — Ох, Лара. Я вдруг остановилась, повинуясь душевному порыву, и обняла её. Я решила ничего не говорить, просто прижалась к ней, вдыхая запах травяного шампуня в её волосах. Волосы её — мед и липа, лучше и не найти. Когда мы отстранились, я осторожно дотронулась до них. Такие мягкие, словно бы детские. Шелковистые. Я бережно отвела назад её челку, лезущую в глаза. Не чета моим пережженным, тысячу раз осветленным зеленым кускам соломы на башке. От сего действа меня отвлек кашель. — Вам, девчонки, и мужик не нужен, как я вижу. Это был дядя Гоша. Хмыкнув в густые усы, он развернулся и пошел прочь. И Лара рассмеялась, вновь взяв меня за руку. Я успела только растеряться. Как и по жизни, в общем-то. Глядела на это отпечатавшееся на сетчатке глаза помещение, словно бы в первый раз. Ничего больше мы обсудить не успели. — Калинина, к врачу! Я обернулась. Санитарка стояла у выхода со списком в руке, а из-за двери торчала по пояс наша заведующая. Вот и все, Сашка, пиздец тебе. Конечно, она захочет обсудить произошедшее накануне, ведь ей уже доложили. А что я отвечу? Как я объяснюсь? Я ведь даже не помню, что конкретно делала. Просто упала на пол с истерическими криками? До меня доходит. Заставляя врача ждать и так уже неприлично долго, я задираю рукав сорочки. Место еще не до конца затянувшегося пореза разодрано, будто я дралась с кошкой. Царапинки неглубокие, но частые. Сверху засохшая кровавая корочка. Я поднимаю взгляд, ошарашено глядя на Лару. Она выглядит так, будто бы подтвердились ее худшие опасения. В любом случае глупо было полагать, что я не замечу эту хрень на своем же теле. — Не говори ей, что не помнишь, Сашенька, пожалуйста, — затараторила Лара, схватив меня за обе руки, — Ты закричала, потом упала, стала ногтями драть этот порез, вырывала себе волосы. Мы тебя держали, ты отбивалась, потом тебе вкололи лекарство. Положили, привязали за руки. И ты уснула. Понятно? Я часто закивала, спиной пятясь к выходу из отделения. Глаза Лары говорили мне: «Сделай все, чтобы не вернули галоперидол». И я точно так же взглядом обещала постараться. — Ты справишься, — в последнюю секунду ловлю я движения бледных губ. Кабинет встретил меня неприветливо. Я уже почти забыла, как он выглядит. Неуютный, не располагающий к беседе. Я видала и лучше, и хуже. И элитный медицинский центр, где все как на подбор приторно-милые и располагающие к себе, где стены и поверхности аж сверкают от чистоты и неприличной дороговизны. И районный психдиспансер, где капает с потолка, холодные батареи, стул, стол и кутающаяся в шаль пожилая врачиха за ним. Психиатров за мою жизнь мне пришлось посетить достаточное количество, чтобы было с чем сравнивать. Алла Леонидовна небрежно бросила на стол папку с моим личным делом и уселась напротив меня, закинув ногу на ногу. — Итак, Александра, расскажите-ка мне, что у Вас вчера произошло и как Вы себя чувствуете. Меня всю колотило. Я проигрывала в голове раз за разом, как заезженную пластинку, пересказ Лары о случившемся. — Я была очень расстроена и немного потеряла самообладание, — самое тупое, что можно было сказать, — Но сейчас мне лучше. Ложь. Сейчас я слегка отвлеклась и очень не хочу, чтобы меня снова кололи этой дрянью — правда. — Это связано с моим молодым человеком, я… — поднимаю глаза и сталкиваюсь с пристальным взглядом врача, — Думаю, Вы знаете, в чем именно состоит ситуация. Так получилось, что он теперь не со мной. — Знаю. Хорошо, Александра. Вы наверняка обсуждали это с Вашим прошлым лечащим, записи тут есть, но мне хочется узнать из первых уст. У Вас некая… — она замешкалась, подбирая слово, — Некая мания вредить себе различными способами, среди которых нанесение себе порезов, ожогов, вызывание рвоты, голодание, выдергивание волос, ресниц… — Да. Перечислять она могла бы еще долго, ведь это даже не половина, я ухитрялась еще и колоть себя иглами (какие были глаза у матери, когда она нашла в моем школьном рюкзаке шприцы!), биться конечностями об острые углы мебели, головой о стену, разбивать нос собственным кулаком, резать губы, протыкать кожу острыми ножницами и смотреть, как глубоко они войдут… Словом, фантазии мне было не занимать. На моем теле к восемнадцати годам почти не осталось живого места. Как только белели или вовсе сходили старые шрамы — появлялись новые. — Зачем Вы это делаете? Так становится легче? И да, и нет. Признаться честно — я не всегда делала это, будучи в плохом моральном состоянии. Иногда мне просто хотелось пустить себе кровь. Меня привлекало то, как мое тело выглядит изувеченным. В синяках, ссадинах и порезах, во всем том, что другие прячут. Я же никогда не прятала. Но, скажи я правду, это не сулило бы мне ничего хорошего. — Я так справляюсь с сильными эмоциями. И с хорошими, и с плохими. А она записывает. — Что Вы чувствуете, когда это делаете? — Облегчение, — я пожимаю плечами, — Ослабление эмоций, от которых хочу отстраниться.

* * *

Нужно себя наказать. За мысли. За съеденную сегодня упаковку «Роллтона». За свое прошлое. За то, какая я есть. Причин еще миллион. Теперь, когда Тоше плевать, нет больше смысла себя сдерживать. Ради самой себя, может, стоит? Еще чего. Ради себя как раз нужно это сделать, думала я. Верность себе, столь же неправильная и извращенная, как и все остальное в моей жизни. Я давно уже не делала это лишь по вечерам в качестве мрачного ритуала, как было раньше. Нож стала таскать с собой, чтобы была возможность себя ранить в любое время суток, когда угодно и где угодно. У меня теперь нет ни перед кем обязательств, Тоша, единственное, что сдерживало меня, разочарован во мне. А на себя мне плевать. Я вошла в общажную ванную, закрыла дверь на хлипкий замок. Движения отработаны до автоматизма. Уселась на пол, прямо на ледяной кафель. По коже пробежала волна мурашек. В голове туман. Но не пугающий, а такой блаженный, утягивающий в себя все звуки, запахи, ощущения. Я рывком сдернула с себя штаны, и моему взгляду предстали исполосованные вдоль и поперек бедра, на которых не было живого места, и оттого свое собственное тело ощущалось мною чужеродным. Смесь совсем старых рубцов и шрамов, и свежих царапин. — Саша, зачем? Скажи, зачем просто? — звучал в голове рыдающий голос мамы. Она первая заметила. Увидела почти заживший порез на груди, войдя в комнату, пока я переодевалась. И так расплакалась потом, так переживала и волновалась. Но ничего не предприняла. Она не умеет решать проблемы. Она бежит от них. К черту! Первый. Неглубокий, больше походящий на царапину. Медленно сочится кровь, стекая вниз и капая на пол. Второй. Уже глубже. Кровь льется сразу же, и две струйки из первого и второго пореза сливаются в одну, плавно огибая бедро. Я смотрю, как зачарованная. Но этого мало. Нужно больше. Третий. Не больно. Все еще нет. На остановку кровотечения уйдет какое-то время. Перед глазами плывет. Вид крови уносит разум куда-то далеко, прочь от реальности, на пусть и краткое время, но все же дарует желанный покой. Я будто мертва, и оттого мне хорошо. Это ощущается так правильно, так… Слышу, как в комнате звонит телефон. Пора заканчивать. На возвращение к реальности, к самой себе, своему разуму потребуется время. Но я научилась на автомате функционировать, будучи на самом деле далеко от своего тела, от людей вокруг и всего остального. Не вытирая кровь с себя и не думая даже ничего дезинфицировать, натянула штаны (благо, что черные). Сняла с сушилки тряпку, вытерла пятно на полу, тут же сунула тряпку под струю холодной воды, отстирав от неё кровь. На экране высветилось: «Тоша». — Алло. — Саш? — голос такой извиняющийся, что и тошно, и радостно, — Прости, что вспылил. Давай увидимся. Я… мне не плевать, принцесса. Просто я так злился, что… И я начинаю истерически смеяться в трубку.

* * *

— Александра, Вы еще с нами? — с усмешкой спросил чирикающий голос. Я подняла глаза и вспомнила, наконец, где нахожусь. — Простите, — прохрипела я, забыв сначала откашляться, — Задумалась. — Ничего страшного. Так чем Вы занимаетесь в свободное время здесь? — Я… Хожу по коридору. Общаюсь с девочками. Ага. Выпрашиваю у санитаров сигареты, достаю Валентину с постоянными просьбами одолжить зажигалку, конючу Лиле о том, какая я бедная-несчастная, жру эти уже поперек горла стоящие вафли с арахисовой пастой, которые мне приносит мать. И рыдаю, естественно. — Вам нужно будет пройти обследование у психолога, — уведомила Алла Леонидовна, — Она сама решит, сколько сеансов с Вами проводить, но обычно двух-трех хватает. Вы ведь уже были у Татьяны Захаровны? — Была. В тот раз. Довольно приятная женщина, к слову. Приятнее, чем заведующая. Алла Леонидовна самозабвенно писала что-то в моем личном деле минут пять, кажется, совсем забыв про то, что я здесь. Когда я тихонько кашлянула, привлекая внимание, она произнесла мерзким снисходительным тоном: — Уколы Вам возвращать не будем, не пугайтесь, Александра. Шизофрению Вам тоже не ставим, — наконец, положила ручку, — Будем смотреть, как Вы восстановитесь после этого… потрясения. — Угу. Когда она выпустила меня, и я под конвоем дошла до отделения, по ту сторону двери уже с ноги на ногу переминалась моя компания в лице Лили, Фаины и, конечно же, Лары. Их лица выражали только один вопрос: «Ну, что там?». Улыбаясь, я с порога шагнула в тесные объятия Лары. Обвила руки вокруг ее шеи, вдохнула ее запах, и успокоилась совсем. — Все хорошо, девочки. — Все хорошо, — с облегчением повторила Лара.