Проклятые не плачут

Мне совершенно нельзя верить. Наверное, так подумала Лара, когда через час после того, как мною было объявлено, что все хорошо, я вновь мертвым грузом рухнула на кровать и разрыдалась. Восстанавливаться после потрясения? Как насчет восстановления после того, как твой мир в секунду был разрушен одной фразой, а, Алла Леонидовна? Будь мне чуть лучше, я бы уже ударила себя за то, что развожу такую драму. Но мне было так плохо, что герои Достоевского сочувствующе похлопали бы меня по плечу, сказав: «Да, вот у девчонки жизнь…». Я обнимала своего плюшевого медведя и давилась всхлипами. Давилась супом на обеде, подсаливая его слезами. Давилась куском простыни, который запихивала в рот, чтобы не было слышно моих сдавленных рыданий. Так продолжалось с неделю, за которую я забыла о том, что отсюда вообще можно выйти. Или больше? Честно — я не знаю. Все слилось в один длиннющий пасмурный день, когда за окном без конца хлестал дождь. Ни солнца, ни проблеска голубого неба сквозь кроны деревьев. Лара была рядом все время. Делала все возможное, чтобы персонал меньше замечал мое ужасное состояние. — Давай, зайка, три ложки — и я отстану. Мы сидели в столовой, и Лара уже минут двадцать пыталась накормить меня, восемнадцатилетнюю взрослую девку, с ложки слипшимися макаронами. Большая часть пациенток уже разошлась, остались только беззубые старушки, которым даже эту клейкую массу пережевать трудно, да мы с Ларой. — Саша, мы можем договориться, скажем, на две ложки? Я вымученно улыбнулась, проглотив безвкусные макароны. Лара зачерпнула из тарелки еще немного. — Ты просто умница, — она погладила меня по волосам, — Я горжусь тобой. Меня вызывали к психологу. Мне это нравилось не столько потому, что кто-то пытался разобраться в моей проблеме, а не просто напичкать лекарствами, сколько из-за возможности заняться хоть чем-то минимально интересным. Раскладывать карточки со словами по ассоциациям, например. Или собирать из маленьких кубиков большой. Зачем все это было нужно — непонятно, но результаты удовлетворяли Татьяну Захаровну, молодую женщину в очках, делающих её доброе лицо строже, чем есть на самом деле. В один из таких дней, когда Лару вызвали к врачу, я одна выбралась в коридор. Лиля в последние дни лежала, уткнувшись в сборник каких-то скандинавских повестей. До обеда оставалось около часа, а это означало, что Ларе снова придется сражаться с моим нежеланием есть. Я прошла по коридору в одну сторону, затем в другую, устала и опустилась на скамейку у окна. Вокруг было пусто, только пара пациенток прогуливались единственным возможным маршрутом. Уныло. Роскошь посидеть в коридоре предоставлялась нечасто — если мы выходили с Ларой, могли без остановок ходить несколько часов. У нее была какая-то странная гиперактивность из-за препаратов, сидеть на месте больше двадцати минут она не могла физически. Мыслей о том, что я буду делать, когда выйду отсюда, больше не было. Словно я и не выйду вовсе. Я без особых на то причин перестала верить в то, что это место можно покинуть. — Привет, Саш. Рядом со мной присела Аня. Я мысленно взмолилась, чтобы следом за ней не притащилась Катя, её общество было бы совсем некстати сейчас. Да и в целом мне хотелось побыть одной. Присутствие кого-либо, кроме Лары, утомляло меня. — Как дела? — спросила девушка, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену. — Ничего, сойдет. Жду смерть, как добрую подругу. Я мрачно ухмыльнулась. Аня покачала головой, но сказала: — Ты шутишь, это хорошо. Мы немного помолчали. Дождь приглушенно барабанил по карнизу снаружи. Как бы хотелось выйти сейчас на улицу хоть на минуту, подставить лицо небу, ощутить на себе прохладные капли. — Я совсем не сплю последние дни, — призналась Аня, — Только в тихий час. Все думаю, думаю. — О чем? В цветочном горшке на подоконнике валялись огрызки от яблок и какие-то бумажки. Земля сухая. Бедный цветок скоро совсем засохнет. — Суд скоро. Ну, у Лёши. — У твоего парня? — я пинала воздух свешенными со скамейки ногами, — А за что его судят? Аня стянула с руки резинку и забрала свои черные кудри в неопрятный хвост. Я краем глаза видела её красивый правильный профиль. Аня вполне могла бы стать какой-нибудь моделью или успешной актрисой, с её-то внешностью. Но застряла здесь. — За наркотики. Статья двести двадцать восемь, — она затянула хвост потуже, — Меня бы судили вместе с ним, если бы не отправили сюда. Еще ничего не решено, но я так боюсь, что меня оставят здесь отбывать полный срок вместо тюрьмы. Лучше в тюрьму. — Думаешь? — хмыкнула я. — Знаю. Я была в СИЗО, пока сюда не отправили. Потом наглоталась таблеток, которые мне давали от эпилепсии. И меня признали невменяемой. Но ничего еще не решено, — снова повторила Аня, — В тюрьме можно курить, когда хочешь, можно гулять. Но врачей мне видеть нравится больше, чем ментов и охрану. Я не знала, что сказать. Лара как-то рассказывала мне что-то насчет ситуации Ани, но я была такая сонная и вымотанная очередной истерикой, что ничего не запомнила толком. Да, все это казалось жутким. Но я уже слышала здесь столько подобных историй, что не удивилась. Хотя едва ощутимо холодок пробежал по спине. Аня прислонилась спиной к подоконнику и вытянула ноги на соседнюю скамейку. Она выглядела скучающе-спокойной, расслабленной. Так и не скажешь, какой в ее жизни творится кошмар. — Мы обязательно поженимся, когда он выйдет из тюрьмы, — произнесла она будто бы сама себе, глядя в пустоту, — Я буду ждать столько, сколько потребуется. — Я бы тоже ждала Антона. — А зачем? Он-то не стал тебя ждать. Он не заслуживает твоих страданий, Саш. Я ведь все вижу. И Лара все видит. Я жду Лешу, потому что знаю, что он не предаст. Он меня столько раз откачивал, когда я пыталась покончить с собой, столько всего было пройдено… Больно было осознавать, что ее слова правдивы. Сказать честно — я давно уже не была уверена, что Тоша не предаст меня. Все его действия в последние месяцы говорили об обратном. Но я продолжала верить, слепо и самозабвенно, упиваясь своей любовью и так часто принимая желаемое за действительное. Но я любила. Этого достаточно — я любила и была счастлива от этого. — У меня были и другие мужчины, мне есть с чем сравнить. И все не то. Я всегда возвращалась. Поэтому я буду ждать, Саша. Я знаю, что Леша стоит того. А твой Антон — нет. Я только кивнула. Какой же я стала ужасной — ходячее бессилие. Подавив в себе желание вновь расплакаться, я легла на лавку, положив голову на колени Ани. Закрыла глаза, пытаясь мысленно перенестись в прошлое. В те моменты, когда Тоша приходил домой с работы, ложился на диван, пока закипал чайник на кухне. А я, как собачонка, что весь день ждала хозяина дома, забиралась к нему на колени. Не надышаться, не насмотреться на моего любимого, не нарадоваться тому, какой он чудесный. Его энтузиазма обычно хватало разве что на то, чтобы высунуть из-под пледа руку, чтоб я на нее легла. Похоже, я прошла стадию отрицания и двинулась дальше — к гневу. Я почти задремала на коленях у Ани, когда услышала мягкие шаги и голос Лары, вернувшейся от врача. — Все не так плохо, — прозвучало утешающе, — Дозировку снижать не стала, но сказала, что если все хорошо будет, до сентября я отсюда выйду. Надо ведь Алису собрать в школу. Я подняла голову, снова заняла положение сидя. Лара улыбалась, глядя на меня. — Это хорошо. А насчет отца, что думаешь делать? — спросила Аня. Лара пожала плечами. За все время, что мне было плохо, Лара редко говорила что-то о себе, если я не спрашивала. Как я поняла, говорить о себе она в принципе не любила. Если что-то и рассказывала, то про свою дочку. Мне невыносимо было видеть, как она скучает по ней. Но Лара держалась. Я бы так не смогла. Да что уж говорить — я и не смогла. Лара словно бы ничего не боялась, она даже ни разу не плакала, только всё улыбалась. Я знала, что у Лары депрессия. Хроническая, уже с десяток лет. Но больше ничего. Каждый раз, когда я заводила разговор об этом, она отшучивалась, переводила тему, мигом находила себе какое-нибудь срочное дело в другой палате. Её объяснением этому было то, что она не хотела грузить меня. Но в этот день, как раз после ужина перед третьим перекуром, что-то пошло не так. Лара еще с тихого часа была какая-то странная. Её спокойное лицо, которое, кажется, улыбалось уголками губ даже в расслабленном состоянии, стало напряженным. Она будто бы о чем-то раздумывала, решалась на что-то, взвешивала «за» и «против» в своей голове. Мои попытки завести разговор разбивались о то, что она попросту не слушала. — Ты в порядке? — спросила я, наконец. Лара растерянно тряхнула головой, поначалу даже не поняв, откуда идет звук. — А? Да, все нормально, Сашенька, — и снова эта улыбка, но уже вымученная, — Пойдем ближе к санитарской, уже почти шесть, сейчас курить позовут. Я остановилась, устало вздохнула и сделала максимально строгое лицо, уперев руки в бока. — Лара, я же вижу, что-то не так. Прямо физически ощущаю. Ничего плохого не случится, если ты расскажешь мне. Она закусила губу, озираясь по сторонам, будто бы собиралась поведать мне государственную тайну. Поняв, что отступать бессмысленно, и я в лучшем случае не отстану, а в худшем обижусь, Лара подхватила мою ладонь своей, и мы пошли дальше. Еще с минуту женщина собиралась с мыслями, а потом начала, набрав в легкие воздуха: — Мне в тихий час снился дом. Мне же все девочки здесь раньше завидовали, что мне дом не снится, только если редко-редко, — она сделала паузу, нервно сглотнула, — У меня мозг как-то повернут не так, наверное. А на свободе зато вечно этот коридор во сне вижу. Проведя несложные подсчеты, я поняла, что при условии, что Лара болеет десять лет, а лежала двенадцать раз, это в среднем чаще, чем раз в год. Немудрено — у нее половина жизни тут протекает. Но почему? — И ты расстроилась из-за этого? — спросила я, пристально глядя на подругу. — Нет, я… Я даже обрадовалась. Мне моя Алиса снилась, как она обнимает меня, — Лара улыбнулась, глядя вдаль, в конец коридора, — Снился он… Ой, это, конечно, чуть грустно, но я рада была видеть его в моем сне. Я просто задумалась о том, что скорее бы вернуться домой к Алисе, а потом… Я же не знаю, Саша, как жить буду. На что хотя бы. — В каком смысле? У тебя ведь есть работа. Лара покачала головой, устало прикрыв глаза. Мы остановились возле санитарской, куда уже потихоньку стягивался курящий народ. Лара прислонилась спиной к стене, сложила на груди руки. В секунду ее образ, уверенный и позитивный, раскололся, и теперь передо мной стояла уставшая от жизни несчастная женщина. — Я не смогу и дальше работать сутками. Я ведь в больнице работаю, а там… Ой, там постоянно смерть, кровь, трупы, — она сжала пальцами переносицу, — Очень тяжело. И Алису жалко, она постоянно просится со мной на работу пойти, хочет со мной быть, а мне некогда. Не успеваю. Она растет без меня, я то здесь, то работаю. На самом деле я не вполне понимала, что ответить. Это мне от матери передалось — я совершенно не умела решать проблемы. Даже свои юношеские глупости, чего уж говорить о ситуации Лары. Но я все еще умела сочувствовать и сопереживать. Думаю, для кого-то это даже важнее. Я прислонилась к стене рядом с Ларой, положив подбородок ей на плечо. — Лара, но ведь всегда можно найти другую работу, — попыталась приободрить я, — Да, у нас город маленький, но что-то точно найдется. — У меня два образования, Саша, а куда мне с ними деваться? — она горько усмехнулась, ласково и осторожно заправив за ухо прядь моих волос, — Меня из-за того, что я болею, не на любую работу возьмут. Существенные ограничения. Я бы жила на свое пособие, но мне нужно растить Алису. Как раз в этот момент Валентина закричала чуть ли не над ухом: — Девочки! Курить! Из санитарской вышел дядя Гоша с коробкой, в которой лежали сигареты. Так был прерван наш разговор, в котором я показала себя как абсолютно бездарный психолог. Я напоминала себе свою собаку. В детстве у меня был пёс, Ричи, нелепая помесь бигля и кого-то еще. И когда я плакала, Ричи вечно норовил лезть мне в лицо, облизывать, ластиться. Так он старался меня поддержать, что проблемы, конечно, не решало. Вот и я так же — лезу к Ларе со своими ободряющими фразочками, а толку-то? Я боялась, что разочаровала ее этим, поэтому продолжила свои потуги ее поддержать уже на перекуре. Лара сидела на корточках у стены возле ведра с водой, в которое стряхивали пепел. Вокруг толпились пациентки, и я присела рядом, каждую секунду рискуя, что меня кто-нибудь пнёт. Гремела эта вытяжка-колотушка, и говорить приходилось на тон громче. — Я уверена, твоя дочка тебя любит, несмотря ни на что, — сказала я, положив руку на её плечо в жесте поддержки, — Ты не виновата, что болеешь. — Ой, Саша, все хорошо, — отмахнулась она, — Прости, что начала тебе ныть. Она резко выдохнула дым и тряхнула головой, словно стараясь себя отрезвить. — Лиля правильно говорит — всем тяжело. Нельзя раскисать. — Иногда это необходимо. Это не делает тебя хуже, чем ты есть. И это не стыдно. Всем нам иногда нужно немного побыть слабыми. Она так смотрела на меня… Не передать словами её взгляд, полный благодарности, печальную полуулыбку. А за что меня благодарить? Я ведь даже сама не верю в то, что с такой уверенностью говорю, что преподношу как истину в последней инстанции. Глупо нырять в воду, чтобы спасти тонущего, когда у тебя карманы полны камней. Так себя ощущала я — куда уж мне с моим постоянным желанием не существовать толкать здесь речи о том, что жизнь прекрасна, а будущее сияет ясным светом. Поэтому я просто обняла свою Лару еще до того, как мы покинули туалет, а та, как ребенок, уткнулась носом мне в плечо. Я гладила её мягкие волосы. — Я очень рада, Сашенька, что обрела такую понимающую подругу, — произнесла она, взяв меня за руку, — Пойдем гулять? Возможно, объятия были нужнее ей, чем тысяча слов и советов? В конце концов, за советом она могла обратиться к Ане, которая всегда знала, что сказать. К Фаине, у которой уже есть дети и какой-никакой опыт их воспитания. К Лиле, в конце концов, которая найдет над чем посмеяться в любой ситуации и мигом покажет, что все не так уж и страшно, у которой всегда имеется план Б. Но Лара обратилась ко мне. Я привыкла считать, что это моя странная супер-способность. Множество людей почему-то открывались мне без видимых на то причин, даже иногда почти что не зная меня. Сколько же я слышала историй со сноской внизу страницы «я никому об этом раньше не рассказывал, но чувствую, что ты поймешь». И я понимала, как ни странно. Приходилось. Может, я просто выгляжу, как человек, неплохо потасканный жизнью? Иногда это раздражало и напрягало, в конце концов, я не просила назначать меня хранителем чужих трешовых историй и не покупала нигде подписку на поставку мне в уши всех душевных терзаний и скорби рода человеческого. Но только не в случае с Ларой. Здесь сыграл какой-то странный эгоизм. Да, ей плохо, и это неприятно. Но она поделилась этим не абы с кем, а со мной. И это вызывало во мне гордость.

* * *

Когда мы курили перед отбоем, было хуже всего. Такая неимоверная тоска. Я сидела прямо на полу, пусть Лара и ругала меня за это, мол, застудишь себе задницу, стряхивала пепел в ладонь и думала. Как ты там, Тоша? Чем ты занят? Может, тоже куришь? А скучаешь ли по своей девочке? По своей Сашеньке? Может, мы вместе с тобою тоскуем, только в разных городах? Вокруг толпились пациентки с сигаретами, а я сидела, курила до бычка. Гнала прочь слезы. Но Лара видела, подавала мне руку, и мы опять шли курсировать по коридору. К слову, в ширину он шесть шагов. В длину ровно пятьдесят девять. Я считала. В этот день девочки слушали радиоприемник Ани, сидя на стоящих полукругом лавочках возле выключенного телевизора. Спустя двадцать минут унылой однообразной попсы до меня вдруг донеслись отдаленно знакомые ноты негромко играющей песни. Я посмотрела на Лару. — Ночные снайперы? Арбенина, да? — Да, «Тридцать первая весна», — улыбнулась женщина, — Пойдем, послушаем. Мы прошли к лавочкам, и я уселась рядом с Лилей. Катя, держа её за обе руки, вытанцовывала рядом что-то непонятное и по-детски весело хохотала. Лиле явно было не особо приятно, но варианта освободиться не было — Катя заплачет. — Мне так надоели эти два тупых героя, — поделилась она впечатлениями от прочитанной книги, — Они уже просто половину книги куда-то идут, периодически трахаясь, и жгут костры. Мои до дыр зачитанные рассказы О.Генри, похоже, были чуть более интересными. Лара, стоя у стены, вполголоса подпевала Арбениной: А я к тебе стремлюсь, я нагибаюсь до земли. Я в этом марте, в этом марте навсегда, И одуревшие дрейфуют корабли, Неблагодарна. Я смотрела на Лару, блаженно прикрывшую глаза, вслушивающуюся в гитарные рифы. Кажется, она тоже практиковало это — переноситься мысленно в другое место, сконцентрировавшись на чем-то знакомом. — Слушай, Лиля, а ты не думала, что было бы интересно снять что-нибудь такое артхаусное про наши будни здесь? — вдруг спросила я, — Знаешь, суть фильма была бы как раз в этой вот скуке. — Просто часа полтора-два показывать, как мы ходим, спим, едим и курим? — усмехнулась Лиля, — Звучит очень концептуально. И знаешь, надо еще чтобы музыки не было на фоне. Я согласно закивала, оживленно всплеснув руками. — Да, и периодически всякую жесть вставлять, вроде пения Веры Лапиной, или то, как Катя сейчас с ума сходит. Услышав свое имя, Катя посмотрела на меня и захихикала. Аня, подойдя к ней сзади, поправила ворот её водолазки, и клюнула губами в макушку. Волосы девушки были встрепаны, будто она недавно проснулась, но она ходила так целый день. На мой вопрос по этому поводу Аня ответила, что у нее нет сил причесаться. — Ой, давай я тебя причешу, — предложила Лара, — Могу еще заплести. У тебя такие прелестные волосы, Анюта. Это был такой хороший вечер, один из самых запомнившихся своей спокойной, почти что уютной атмосферой, которой, кажется, в принципе не место в желтых стенах. Лара аккуратно плела из темных кудрей Ани французские косы, играла музыка, смеялась совсем раззадорившаяся Катя. Мы с Лилей наполовину серьезно обсуждали, как будем снимать наше кино, идея для которого родилась на глазах, где возьмем реквизит и актеров. Впервые за столь долгое время мне не было холодно, я даже сняла с себя халат, который обычно носила поверх футболки. Не знаю, как связано это с тем, что я чувствовала себя не так ужасно, как обычно. И вот заиграла очередная песня, заставившая нас с Ларой переглянуться. «Cheri Cheri Lady». По хитрому взгляду женщины я поняла, что она что-то задумала. Её глаза заблестели, наблюдая за мной в тусклом свете лампы. И вот — Лара склонилась передо мной в шутливом реверансе, протягивая мне руку. — Александра, подарите ли Вы мне этот танец? Я рассмеялась, но приняла предложение и поднялась со скамейки под одобрительное улюлюканье Лили. Танцевать я особенно не умела, тем более трезвая, но в психбольнице не существовало в принципе такого понятия, как стыд. Ладони Лары легли сначала на мою спину, но очень скоро скользнули вниз, к талии. По моей коже побежали мурашки. Лара двигалась плавно, сложно было удержаться, чтобы не смотреть на то, как она покачивает бедрами, как прикрывает глаза, теряясь в звуках музыки. Такая красивая, даже в этом дурацком халате и тапках, даже будучи бледной, не накрашенной, даже с отпечатком долгой-долгой болезни под самой кожей. — Здорово танцуешь, — мой голос предательски дрогнул от волнения. — По одному образованию я хореограф, так что да, — она самодовольно улыбнулась, — Спасибо, Сашенька. Её лицо было так близко к моему, что я ощущала на коже ее теплое дыхание. Васильково-синие глаза глядели задорно и весело, словно смеялись над моим смущением. Я ненавидела эту свою черту — вечно краснеть, и сейчас этого было совсем не избежать. — У тебя такой пронзительный взгляд, — с придыханием произнесла Лара, а я ловила каждое ее движение, — Такой… прямо в душу смотришь. Я застенчиво опустила глаза, а мои губы неконтролируемо растянулись в улыбке. Боже, она что, правда заигрывает со мной? Или ей просто скучно? И вдруг руки Лары опустились ниже, к моим бедрам, и притянули меня чуть ближе. Лиля, наблюдающая за этим действом, уткнулась в плечо Ане, не сдерживая смех. Лара тоже сразу же расхохоталась, всего через секунду заключив меня в самые обыкновенные дружеские объятия. Музыка стихла. И Лара, как ни в чем не бывало, заявила, поправляя волосы: — Пойдем, Саша, умоемся, пока не повезли таблетки. Я пробубнила что-то в ответ, нервно сглотнув и будучи все еще красной, как рак, и спешно ретировалась в палату за полотенцем и зубной щеткой. В ушах звучал мелодичный смех Лары, намертво засевший в моей голове, когда она обвила руки вокруг моей шеи, а из-за разницы в росте я почти что ткнулась носом ей в грудь. Может быть, этот танец, ее лукавый взгляд и касания вызвали во мне столько эмоций, сколько моя слабая психика не могла перенести. Может быть, Алла Леонидовна слишком рано решила снизить мне дозировку феназепама. Может быть, это все моя безнадежно больная голова, и какие-либо вопросы тут излишни. Как бы то ни было, после отбоя меня сорвало. Напрочь. Я лежала, уставившись в потолок. Потом пряталась под одеяло с головой. Стянула резинку с волос, чтобы ничего не мешало засыпать. Но сон не шел. Все остальные уснули быстро, даже Люся сегодня решила устроить нам своеобразный праздник и не верещала за стенкой. А я разрыдалась от отчаяния. Этот танец вызвал во мне целую бурю воспоминаний. Манера Лары дотрагиваться до меня показалась до боли похожей на манеру Тоши.

* * *

Это был конец октября, дождливый, но теплый. Над головой нависало серое небо, казалось, будто оно так низко, что можно дотянуться рукой. Я видела его из окна своей комнаты в общаге, оценивая хотя бы примерно сегодняшнюю погоду. Стоит ли идти в тонких колготках? Впрочем, ответ на вопрос пришел быстро — Тоше ведь так нравится, когда на мне полупрозрачные черные капронки! Соседки уже давно ушли на пары, еще с утра я слышала, как они вдвоем возмущались за завтраком, что я опять прогуливаю. Я, кажется, наугад кинула в кого-то из них своей кофтой. Сейчас же я при полном параде, в красной клетчатой юбке (Алёна сказала: «Как школьница из порнухи») и туго зашнурованных берцах стояла у зеркала, вырисовывая на глазах что-то безумное черными тенями. Пришло сообщение от Тоши, что он уже ждет меня на улице. Я, быстро закончив с макияжем и, конечно, не потрудившись убрать валяющуюся везде косметику, накинула косуху и полетела по лестнице вниз. — А вот и моя красавица! Он раскинул руки, позволяя мне с визгом броситься ему на шею и повиснуть на нем, как коала. Накрапывал дождь, соскальзывая с моих донельзя залаченных рыжих волос. Я, наконец, встала на землю, позволяя Тоше разогнуть спину. Он театрально застонал, хватаясь за поясницу. — Ну что, едем в Париж, душа моя? — голос его чуть простужен, — А потом панковать? — Да! Я широко улыбалась, а он большим пальцем стер с моего подбородка отпечаток помады. Взявшись за руки, мы зашагали к остановке. Какая же меня распирала гордость! Он, такой красивый, высокий, в длинном черном плаще, идет рядом со мной. Смотрит на меня своими глазами, сливающимися полупрозрачным цветом с небом над моей головой. Смотрит с любовью, с нежностью, как на восьмое чудо света. — Что ты сказал своей Даше? — спросила я, лежа на его плече в забитой маршрутке. — М? Он вынул из уха наушник, и до меня донеслись отдельные ноты песни, что он слушал. — Что Даше сказал? — повторила я. — А, да что к родителям поеду. Все нормально, не парься, она не знает. Нашим Парижем был дешевенький номер в хостеле, с обоями с изображением Эйфелевой башни. А еще с большой скрипучей кроватью, на которой мы трахались, как кролики, при первом же удобном случае, наверняка смущая других постояльцев за стеной. Но нам было все равно. Нас всегда ждали прохладные простыни в номере, там не хватало домашнего уюта и тепла, быть может, но зачем нужен этот уют, когда у меня был он. Мы ввалились в это тесное помещение, наскоро заперли дверь, и я очень скоро оказалась прижата к стене. Его холодные с улицы ладони гладили мое тело, забирались под обтягивающую кофту, сжимали грудь, вызывая волны мурашек. Его губы, самые мягкие и любимые на свете, касались моей шеи. Его дыхание обжигало, а я только жалась к нему сильнее, желая в нем раствориться. Стать одним целым с ним. Жить с ним одну жизнь на двоих, всегда быть внутри него, видеть мир его глазами, говорить его голосом. Я давно уже существовала, будучи неразрывно связанной с этим противоречивым, до жути сложным мужчиной. Злым, как он говорил сам про себя. Пусть злым, но моим. Только моим. Он стянул с меня колготки, расположился между моих ног. Я дотрагивалась до его кожи, до его худого тела, выпирающих ребер и позвоночника. И не было на свете ничего больше. Ничего прекраснее, ничего любимее. Ничего больнее. Он вжал меня в диван, навалившись сверху, а я сомкнула ноги на его спине и заскулила от избытка разрывающих мое сердце чувств. — Тошенька, Тошенька, я так люблю тебя, больше жизни люблю тебя, — шептала я, утыкаясь носом в его обнаженное плечо. — Тшш, — он приподнялся на локтях и заткнул мне рот поцелуем, — Я знаю. Знаю, моя девочка. Я почувствовала, как в глазах защипало. Только с ним я могла плакать от счастья. Такого счастья, которое накрывает волной, от которого появляется ощущение, что в сердце входят иголки. Хочется на весь мир закричать об этом чувстве. Лучшем на свете. — Только мой Тоша, — выдыхаю я, покрывая поцелуями его грудь, — Только мой. — Только твой. С головой накрытая тонким одеялом, я задыхаюсь от своей бесконечной любви. Такой чистой, еще ничем незапятнанной, светлой, всепрощающей. Всесильной, как мне казалось тогда. Все смешивается — его запах, терпкий и сладковатый, такой мужественный, мои стоны и сдавленные вскрики, его ладонь, зажимающая мне рот, он внутри меня, медленные плавные движения. Простыни чуть влажные, из приоткрытого окна тянет свежий, пахнущий гниющими листьями воздух. Я лежу на его груди, пока его пальцы перебирают мои волосы. — Будешь рядом со мною всю мою жизнь? Вздыхает, усмехаясь. — Ты сама уйдешь, Саш. Повзрослеешь, перерастешь это все. И я стану не нужен. Куча примеров. Так и будет. — Не говори так! — всхлипываю я, прижимаясь к нему крепче, — Я хочу остаться здесь навсегда. С тобой. Я никуда не хочу, ничего не хочу, только быть здесь. — Прости, — он проводит ладонью по моей щеке, — Я тоже хочу просто быть здесь. Всегда. Но я понимаю, что от своих слов он не отказывается. А я не стану ему ничего обещать. Он не любит обещания. Он говорит, что они разбивают сердце. Его глаза такие грустные-грустные, и мне больно видеть их такими. Поэтому я вновь целую его, чтобы развеять его тоску. Мы говорим о чем-то еще, время где-то час ночи. И я начинаю засыпать. Глаза закрываются, а мысли уплывают куда-то. В комнате душно, постель такая теплая, а его объятия обещают мне защиту от любого кошмара. Но я не должна спать. — Спи, моя девочка, — говорит он, — Я рядом. Я никуда не уйду. — Нет. — Почему? Я просто мотаю головой. Он усмехается, убирает упавшую мне на глаза прядь волос. — У нас так мало времени, — шепчу я, утыкаясь ему в плечо, — Я не должна спать. — Ты не хочешь, чтобы наступало утро? — Не хочу, — рвано втягиваю спертый воздух, — Ты ведь не уйдешь, да? — Спи. Я никуда не уйду. И я тоже не хочу, чтобы утро наступало. Я лежу в его объятиях, то проваливаясь куда-то в темноту, то резко дергаясь, распахивая глаза. И каждый раз очень страшно. Я боюсь его не увидеть. Боюсь, что его руки больше не обнимают меня. Но каждый раз он здесь. Гладит меня по голове, а я слышу, как стучит его сердце. Похоже, он не спал до самого утра, когда я проснулась окончательно и спросила который час. Но он ведь знал, что меня волнует другое. — Уходить через четыре часа, — говорит он, — Еще четыре часа. И все эти четыре часа мы лежим и смотрим в глаза друг другу. Он осторожно касается моего лица, водит по нему пальцами. Дотрагивается до моих губ. И я понимаю — если он решит вернуться, то все рухнет. Абсолютно все рухнет. Он сойдет с ума. И я сойду с ума. И солнце потухнет, и стены сложатся, и упадет потолок. Но он смотрит прямо в глаза, вдыхает запах моих волос. — И как я уйду теперь к ней? — спрашивает он, не отводя взгляда. Я грустно улыбаюсь. То, что между нами происходит в разы интимнее, чем секс, чем поцелуи, чем признания в вечной любви. Я это чувствую. И он чувствует. И мы оба понятия не имеем что это. — Одиннадцать, — он смотрит на время, — Еще полчаса. — Всего полчаса… И мы жмемся друг к другу, будто через эти полчаса оба умрем. Будто наступит конец света. Через полчаса я должна буду отпустить его. В его милую съемную квартирку к милой домашней девочке Даше, носящей дурацкие пушистые свитера и джинсы с вышивкой. Любящей готовить, законсервировавшей свою жизнь на кухоньке в пять квадратов, где на плите вечно что-то кипит. Потом они возьмут двушку в ипотеку, заставят её фотографиями в рамочках, кружевными салфеточками на журнальном столике, плазменным телевизором и цветами в горшках на подоконнике. Очутятся в своем раю за домашними обязанностями и жизнью с любимым человеком. Даша станет его женой. И может быть даже матерью его детей. В отпуск летать будут в Турцию по путевке «все включено», вместе растолстеют и состарятся. А я так и останусь за кулисами этого спектакля. Останусь любовницей. — Шесть минут. Я всхлипываю и тихо скулю ему в плечо. Дыхание сбивается, а он прижимает меня к себе так крепко, что болят ребра. И когда в половину двенадцатого у нас обоих срабатывают будильники — внутри словно что-то обрывается. Сердце на секунду замирает. — Всё, — выдыхает он, и рывком встает с кровати, — Пора.

* * *

Я сама не заметила, как мой беззвучный плач перерос в настоящую истерику. Я поняла, что еще немного — и точно кого-нибудь разбужу. Нужно было спрятаться, переждать, перетерпеть эту терзающую нутро боль. Даже слезы какие-то горькие, словно яда глотнула. И жжет в груди. Я поднялась, заметив, что колени трясутся и подкашиваются. Бросила быстрый взгляд на Лару, по-видимому давно мирно спящую. Жалко, что нет сигарет. Ни одной ведь в самый нужный момент! Быстро разведав обстановку в коридоре и поняв, что весь персонал гоняет чаи в санитарской, я вышла и направилась в туалет. Почти бегом, лишь бы никто не заметил мое зареванное опухшее лицо. Ночью в туалете было хорошо. Чисто после ежевечерней уборки. Приятная прохлада и запах хлорки. Ветер из настежь открытой форточки перебирал пряди моих выцветших зеленых волос. Я уселась под окном на корточки, прижавшись спиной к стене, и позволила себе рыдать в голос. Господи, повторилось бы хоть на секунду это бесконечное счастье, когда я ощущала себя ребенком в его сильных руках. Когда он поднимал меня над землей, будто бы я совсем легкая, невесомая, и кружил. Раздувался подол моей пестрой длинной юбки, люди смотрели на нас, а мы только смеялись, целуя лица друг друга после долгой разлуки. Дверь туалета скрипнула, а потом из-за сквозняка резко захлопнулась. Я от испуга вскочила с пола и вжалась в стену. Прижала руки к груди, словно собиралась защищаться. Но меня пришли отнюдь не убивать. Это была Лара. Сонная, растрепанная, в мятой сорочке, жмурящаяся от яркого освещения. — Сашенька, что с тобой? — спросила она, пряча глаза от света, — Тебе плохо? — Нет, — я замотала головой, — Прости. Я в порядке. Прости. Я чувствовала себя уличенной в чем-то ужасном, пойманной с поличном на кошмарном преступлении. Хотелось сжаться, закрыть руками голову, зажмуриться, лишиться всех чувств, чтобы просто не видеть и не знать ничего, что произойдет дальше. — Хватит! Заткни свой поганый рот! Хватит реветь! — слышу я его голос над самым ухом, — Лети в ебучую дурку, сука, тебе же самое место там, да, Сашенька? И, сдавленно всхлипнув, безвольно падаю в объятия Лары. Дотрагиваюсь холодными пальцами до ее плеча, и она вздрагивает. Молчит, поглаживая меня по спине. А я плачу и плачу, не могу остановиться, и перед глазами мелькает красными буквами на фоне побитой плитки: «Стыд, стыд, стыд!». — Скучаешь по нему, да? — звучит её нежный голос. Я киваю, стискивая женщину в объятиях. Я ведь обещала себе не цепляться больше за людей мертвым грузом. Не быть слабой. Не вести себя вот так. И только посмотрите. — Милая-милая леди, — я чувствую, как она улыбается, нашептывая мне на ухо слова песни, — Любовь там, где ты найдешь её. Слушай свое сердце. Спустя какое-то время мне удается немного успокоиться. Лара достает из кармана халата носовой платочек и протягивает его мне. Я замечаю оставшееся на её плече от моих слез целое мокрое пятно. Почти смешно. — Посидеть тут с тобой? — улыбается Лара, подойдя к раковине, чтобы отстирать от платка мои сопли, — Или пойдем спать? — Давай еще побудем здесь, — мямлю я, все еще задыхаясь. Я усаживаюсь на скользкую круглую трубу отопления, слушая шум воды за перегородкой. В туалет заходит какая-то женщина, странно смотрит на меня, заплаканную, трясущуюся и всхлипывающую, делает свое дело и так же бесшумно удаляется. Мне очень хочется надеяться, что пока я самозабвенно устраивала озеро на плече Лары, сюда никто не заходил. Отстирав платок, Лара усаживается рядом со мной. — Хочется курить, — сообщаю я. — Ну, что поделаешь… Какое-то время мы сидим в тишине, слушая стук, с которым ударяют по поверхности раковины капли из плохо закрытого крана. Лара выглядит такой сонной, что мне становится еще хуже оттого, что я заставляю её сидеть здесь со мной. Но на все предложения меня оставить Лара отвечает отказом. В какой-то момент, все еще продолжая всхлипывать и плюсом к этому икать, я таким сдавленным-сдавленным, будто не своим голосом, заявляю: — Не знаю, для чего я вообще живу. Лара горько усмехается, разглядывая свои отросшие ногти с остатками красного лака. А потом переводит отрешенный взгляд на меня, но смотрит будто бы куда-то сквозь стену. — Я тоже не знаю. Иногда я думаю, что Алисе будет лучше, если я умру. Ты думаешь о смерти, Саша? — Постоянно, — киваю я, — Но тебе нельзя умирать, Лара. Ты не имеешь права ее оставить. Она только устало прикрывает глаза, цокая языком. Зарывается пальцами в свои короткие волосы, застонав, как от боли. — Я постоянно думаю, что я ужасная мать. Что я причиняю боль всем своим близким. Сразу вспомнились какие-то отдаленные слухи насчет её отца. Насчет того, что ни один человек из её родни не пришел к ней сюда ни разу. Её просто оставили тут. Выбросили, как мусор, в неизвестности ждать и терпеть, терпеть, терпеть. Ждать и терпеть — все, чем здесь можно заниматься. Я осторожно беру её ладонь, накрываю сверху своей, и произношу полушепотом: — Может быть, Лара, это твои близкие делают больно тебе? — Может, что ты и права, — одними губами шепчет ответ. Она поднимает на меня глаза, васильково-синие океаны, горящие на бледном, словно восковом лице жизнью и тем самым утраченным мною желанием. И я понимаю, что не вынесу, если свет этот однажды затухнет. И тут незримое волшебство, электрический ток между нашими душами разрывают слишком громкие для ночной тишины слова: — Девчонки, чего сидим-то? Секретничаете? Мы синхронно поворачиваем головы и видим Марию в одной сорочке, уже плюхнувшуюся на унитаз. Ту самую старушку, что утирала мне слезы в первые дни моего заточения здесь. Её встрепанные седые волосы, рассыпанные по грузным плечам, спутались в колтуны. — Ой, грустим и печалимся, тётя Маша, — смеется Лара, — Не спится? — Ох, не спится, — кряхтит старуха, — Вообще! Как уколы отменили, так третью ночь ворочаюсь. А вы-то чего? Чего печалиться-то? Молодые, красивые, вам ли печалиться-то? Я измученно опускаю голову Ларе на плечо. Старуха, тем временем, держась за стенку, поднимается с унитаза, но уходить не спешит. — Я вот, ежели сна нет, про себя стихи читаю, — говорит она, медленно присев на ту же самую трубу, — Так читаю-читаю, пока не усну. Лара гладит меня, безвольно повисшую на ней, по волосам. — А много стихов знаете, тетя Маша? Мария усмехается, хитро щуря маленькие глаза, подернутые бельмом старческой слепоты. — А что, почитать вам? — Почитайте, тетя Маша, — выдыхает Лара. Старуха выходит в центр помещения, прочищает горло, громко кашляя. И, подняв вверх руки, словно выступает на сцене театра, громогласно начинает с выражением и неподдельными эмоциями, будто бы она и есть автор: — За всех вас, которые нравились или нравятся, хранимых иконами у души в пещере, как чашу вина в застольной здравице, подъемлю стихами наполненный череп. Все чаще думаю — не поставить ли лучше точку пули в своем конце. Сегодня я на всякий случай даю прощальный концерт. Я поднимаю голову, ошарашенно глядя на пациентку. Неужели она наизусть знает это стихотворение? Даже я, которой всеми силами в детстве прививали любовь к поэзии, а особенно к обожаемому моей матерью Маяковскому, знаю только первую строфу. Лара радостно улыбается, то и дело глядя на мою реакцию. И мы во все глаза смотрим на это странное представление. — Память! Собери у мозга в зале любимых неисчерпаемые очереди. Смех из глаз в глаза лей. Былыми свадьбами ночь ряди. Из тела в тело веселье лейте. Пусть не забудется ночь никем. Я сегодня буду играть на флейте. На собственном позвоночнике. Мария останавливается, чтобы перевести дыхание, а Лара, тем временем, подхватывает за ней своим, пожалуй, излишне мягким для Маяковского голосом: — Версты улиц взмахами шагов мну. Куда уйду я, этот ад тая! Мария одобрительно кивает, и хором они произносят: — Какому небесному Гофману выдумалась ты, проклятая?! Дверь туалета вновь ударяется о стену, и мы с Ларой видим помятую Лилю, сложившую на груди руки и кутающуюся в своей толстовке, за которой тащится спящая на ходу Сима. — Еб вашу мать, у вас чего тут за общество мертвых поэтов? — зевает Лиля, ежась от холода, — «Флейта-позвоночник»? Я возбужденно киваю, хлопая рукой по свободному месту на трубе. Пожав плечами, Лиля усаживается рядом со мной, продолжая бесконечно зевать. Сима с полузакрытыми глазами подходит к Ларе, в недоумении чешет бритую голову. — Лара, мне с вами тут посидеть? — лепечет, как ребенок. — Посиди, Сима, если хочешь, — кивает Лара, сжав хрупкую ручку женщины. А Мария гордо продолжает свой сольный концерт, собрав уже достаточно благодарной аудитории: — Буре веселья улицы узки. Праздник нарядных черпал и черпал. Думаю. Мысли, крови сгустки, больные и запекшиеся, лезут из черепа. Лиля, очевидно, наскоро прокрутив стихотворение в голове, продолжает так же громко, хором со старухой: — Мне, чудотворцу всего, что празднично, самому на праздник выйти не с кем. Возьму сейчас и грохнусь навзничь и голову вымозжу каменным Невским! Вот я богохулил. Орал, что бога нет, а бог такую из пекловых глубин, что перед ней гора заволнуется и дрогнет, вывел и велел: люби! Мы смотрим во все глаза. Я, отекшая и красная после истерики, все еще шмыгающая носом. Сонная Лара, одной рукой приобнимающая за плечи почти спящую Симу, а другой гладящая мои волосы. Лиля, уже подключившаяся к этому деятелю искусства в лице Марии с бессонницей. Ветер из окна раздувает седые волосы пациентки, словно бы она главная героиня в каком-то кино, и старушечье обрюзгшее лицо вдруг становится таким… красивым. Одухотворенным. Я внезапно, всего на короткое мгновение, вместо пожилой Марии вижу перед собой юную образованную девушку-студентку, высокую, стройную, со звонким сильным голосом, с водопадом белокурых кудрей, струящихся до пояса. В красивейшем праздничном платье, в аккуратных туфельках на маленьких ступнях. Наверняка такой и была Мария. Наверняка такой была Лара. И Сима. И все другие несчастные, прозябающие здесь. Я никогда не любила слово «сумасшедший» или «психически больной». «Душевнобольной» — вот за этим скрывалась суть. За их прекрасными истерзанными душами, не выдержавшими зла и жестокости этого мира. И за это от мира их изолировали. Так мы сидели и слушали Марию, пока в туалет не влетела разъяренная санитарка, принявшаяся выгонять нас шваброй. С диким хохотом мы убежали в свои палаты, спрятались под одеяла, но все равно не спали до самого утра, когда уже совсем рассвело. Перед тем, как я-таки провалилась в сон, Лара прошептала мне с соседней койки: — Ты должна поговорить со своим Тошей, вот что я подумала. У тебя чувство недосказанности, незавершенности, вот ты и мучаешься. Завтра Паша будет на смене. Я постараюсь все как-нибудь устроить. Я кивнула, зевая, и отвернулась на другой бок. Все было сейчас неважно.