Проклятые не плачут

But I crumble completely when you cry It seems like once again You've had to greet me with goodbye I'm always just about to go and spoil the surprise Take my hands off of your eyes too soon I'm going back to 505 If it's a 7 hour flight Or a 45 minute drive In my imagination you're waiting lying on your side With your hands between your thighs And a smile © Arctic Monkeys

Но боль имеет свойство забываться, а люди умело делать вид, что ее забыли. Свернув за угол, я вижу зеленый козырек над дверью подъезда и до боли знакомую старую липу, правда, от её густой листвы не осталось ровным счетом ничего. Нам в голову одновременно приходит одна и та же мысль. — Мы же тут были тогда… ну, тогда. — Умею я выбирать адреса. Смеётся. У меня сжимается нутро, но я стараюсь не подавать виду. И уж точно ничего ему не скажу, заводить разговор об этом себе дороже. Плотнее кутаюсь в его старую кожанку, думаю: «Лишь бы все обошлось без тупых шуток, основанных на общей боли, сейчас это будет слишком, точно слишком». Но я всё помню до мельчайших деталей, он тоже. Я приехала тогда в черном платье, которое утянула из шкафа матери, пошлых чулках в мелкую сеточку и до жути неудобных босоножках, ремешок которых натирал мне ногу. Глаза ярко, как я люблю, не красила — знала, что буду плакать. Он даже не выбросил сигарету, когда я с визгом бросилась ему на шею. Помню, как из-под ног ушла земля, я готова была упасть в обморок, лишь бы ничего не чувствовать — эта ужасная смесь обиды, злости, слепой надежды и больного счастья, как будто я наркоманка, спустя несколько дней наконец нашедшая необходимую дозу. Он лишь слегка придерживал меня рукой за талию, повторял: «Ты дождалась», будто бы он сам вовсе и не ждал. А потом не смотрел на меня совсем, мне хотелось умереть, мне хотелось броситься под машину, одну из тех, что на бешеной скорости несутся вдоль проспекта, лишь бы перестать задыхаться и успокоить свое сердце, которое словно бы сейчас раздробит ребра — так сильно колотится. Я уже всё поняла. Но не может же быть так — мой мальчик обязательно вернется ко мне. Всё это какая-то затянувшаяся шутка, глупая, глупая шутка! Я скоро проснусь в середине марта рядом с ним в том жарком номере хостела, все окажется лишь дурным сном. Буду подниматься по лестнице пьяная, смеющаяся, с дурацкой улыбкой и встрепанными волосами. Он будет идти сзади, ловить меня, чтоб я не упала. А потом, когда придем — станет целовать и твердить о своем счастье. Из огромной истории всегда запоминается почему-то не суть — иллюзорный покой и бесконечное тепло, стелющееся по телу, чувство это, будто бы все, что так долго искала — вот оно, лежит рядом с тобой, спит тихонечко, сквозь жалюзи первые утренние лучи солнца падают на спокойное лицо, словно достигнут абсолют во всем, все правильно, все на своих местах. Нет. Запоминаются детали, ничего вроде бы и не значащие. То, как мы собираемся пойти за сигаретами и полторашкой дешевого пива, я надеваю свое тяжелое серое пальто. Он снимает с вешалки мой красный шарфик, накидывает его мне на талию и притягивает меня к себе. И целует. Пока я обнимаю его, стоя посреди тротуара и создавая тем самым неудобство для идущих мимо людей, я думаю о том, что такого больше никогда не повторится. Или вот еще — мы впервые в том номере, в нашем Париже, я просыпаюсь часов в семь утра. Он спит, а мне страшно неловким движением разрушить магию, от которой мелодично звенит воздух. Все еще сложно поверить в свое счастье. Я осторожно забираюсь на подоконник, сжавшись в комочек, и смотрю на него с глупой улыбкой. За окном дождь барабанит по карнизу, от туч совсем темно. Он просыпается, растерянно ищет меня глазами. А потом мы сидим на этом подоконнике вместе. Он похож на ребенка — глаза такие светлые, чистые, и смотрят так ласково. А тут взгляд совсем иной. Потому так редко и обращает его на меня, наверное. Знает, что это ранит, но что поделаешь? Ничего, ничего уже не сделать, но вера внутри меня еще не потухла. Медленно тлеет крохотный огонёк, как окурок в пепельнице. Мы лежим в холодной квартире. Я глупая, шестнадцатилетняя, в этих идиотских чулках и платье. Закидываю ногу на него, лезу целовать. А он говорит: — Мне нужно кое-что рассказать тебе, Саша. Я уже все понимаю. Я все понимаю. Я все знаю. Но молчи, молчи, дай мне насладиться тобой, тем, что ты рядом, дай мне раствориться в твоих объятиях еще раз, разрежь мою кожу, обнажи мои нервы, но не тронь, не тронь мою любовь к тебе! Не смей! — Сядь, — командует он, сам рывком приняв положение сидя, — Нужно поговорить. Мне будто бы сдавили горло. Не могу вдохнуть. Паника, граничащая с сумасшествием, растекается по венам, парализует. Тик-так, Сашенька. Конец сказке. — Ты снова с ней, — не вопрос, утверждение, — Ты вернулся к Даше. Он сглатывает. Закрывает глаза. Кивает. Тик-так, Сашенька.

* * *

В семь утра, часа через три, как мы с Ларой наконец уснули, нас разбудил дикий крик и мат в коридоре. Вроде не понедельник, когда всех поднимают ни свет, ни заря, чтобы сменить постельное белье. — Ебучий случай, началось в колхозе утро! — сердито орал мужской голос, — Ну что это, блять, такое? — Опять начала, полегчало что ли? Вера! — возмущалась санитарка, которую было видно через арку в нашу палату, — Вера, встань, кому сказали! Мне стало так интересно, что там происходит, что сон будто рукой сняло. Я села на кровати, быстро собрала в хвост волосы и сунула ноги в тапки. Лиля страдальчески застонала, накрывая голову подушкой. Лара сделала то же самое. Я вышла в коридор на ватных ногах и увидела такую картину. Абсолютно голая Вера Лапина лежала на полу возле своей палаты, раскинув руки и ноги. Под ней образовалась лужа мочи. Над старухой стояли санитар с санитаркой, уже собирающиеся сдавать свою смену и идти домой. — Вера, встань! Быстро! — завопила подошедшая ко всей этой компании медсестра, — Мы тебя сейчас водой обольем! Старуха только мотала головой, блаженно улыбаясь. Из второй палаты вышла Мария с бутылкой воды, уперла руки в бока и пригрозила: — Верка, подымай жопу, кому говорю! Ну! Уговоры не подействовали, и Мария, вздохнув, плеснула в лицо распластавшейся по полу пациентки водой. Тоже не сработало. Санитарка устало уперлась лбом в стену, закрыв руками голову. Мария, видимо, решив, что сделала все, что могла, удалилась обратно к себе. Я прыснула от смеха. Такого мне видеть еще не приходилось. — О, у Веры опять начался её театр, — зевнула Фаина, выглядывая из-за арки, — Чего орать-то? Она не встанет, пока не захочет. — А зачем она это делает? — я непонимающе склонила голову, потерев заспанные глаза. — Да кто ж знает, Саш. Как раз в этот момент в отделение вошел Паша. Еще не в халате, а в обыкновенных джинсах и футболке с группой «Пикник». Увидев столпотворение посреди коридора, он приподнял светлые брови, а подойдя чуть ближе сразу понял, что к чему. — Опять у нас Вера позирует для Микеланджело? — хмыкнул он, пожимая руку своему коллеге. — Ой, иди ты, Паша! — раздраженно бросила медсестра, обмахивая себя руками, — Вот чего с ней делать? Мужчина пожал плечами. — Простыню сверху киньте и старайтесь не наступить. Кто-то пренебрежительно фыркнул. Заметив меня, торчащую из арки в свою палату, Паша шутливо нахмурился. Подойдя ближе, он потрепал меня по волосам. — Чего не спишь? — с деланной серьезностью спросил он. — Так разве поспишь тут? — я воровато огляделась, — Па-аш… Он цокнул языком и закатил глаза. — Чего? Курить? Я, сделав бровки домиком, закивала, и сложила в мольбе ладони. Паша зашел в санитарскую и спустя пять минут вышел в халате, достав из кармана пачку сигарет. Сунул мне одну и, не дав возможности поблагодарить, снова скрылся за дверью. Я на радостях побежала будить Лару и Лилю, но вдруг меня кое-что остановило. Пашина смена. Вчерашние слова Лары, практически выветрившиеся из сонного мозга. О том, что она попробует организовать наш с Тошей разговор. Руки задрожали. Почему-то неведение пугало меня меньше, чем возможность поговорить с ним после всего, что я узнала. Я боялась не подтверждения всей этой информации, а того, как он будет со мной говорить. Ведь кто я ему теперь? Я на цыпочках подошла к постели Лары. Она уже снова задремала, прячась в одеяле от солнечных лучей. Её грудь медленно вздымалась, голова была повернута набок, а бледные губы чуть приоткрыты. — Лара, — тихонько позвала я, — Ларочка, пойдешь курить? Её глаза резко распахнулись, и женщина вздрогнула, уставившись на меня, как на врага. И облегченно вздохнула, поняв, что это всего лишь я. Лара улыбнулась, протянув руку к моему лицу, склонившемуся над ее кроватью. — Доброе утро, Сашенька. И провела ладонью по моей щеке. Мы решили не будить Лилю, с таким трудом снова заснувшую. Она и так теперь будет раздраженной целый день, потому что не выспалась. Вера Лапина все еще валялась в коридоре, по шею накрытая простыней. Лару это вообще не удивило, она сказала, что Вера постоянно делает так, как только ей становится чуть лучше физически. Так она привлекает внимание, которого ей не хватает. И еще, что Вера раньше была вполне нормальной обычной женщиной. А потом её залечили, что называется, как многих здесь. И мозг превратился в желе. Лара снова выглядела напряженной. Забыв, что я вообще-то тоже здесь, она вцепилась в сигарету и выкурила уже больше половины, когда я смущенно пихнула её в плечо. — Ой, извини, Саш, — она виновато отвела взгляд, — Замечталась. — О чем замечталась? Я наконец затянулась вожделенным дымом, чувствуя, как все мое зависимое тело благодарит меня за это. — Да так… — она вздохнула, — Ты когда меня разбудила, мне почудилось, что это Алиса. Она так же с утра подойдет и шепчет: «Мамочка, вставай». Лара улыбнулась и спрятала лицо в ладонях. Мне вдруг стало ужасно стыдно. Я опустила взгляд, забыв даже о сигарете. — Прости, я ведь не знала. — Ой, Сашенька, да я же не к тому говорю, — она аккуратно приподняла мой подбородок, — Просто скучаю очень по ней. Саш, все хорошо. Я кивнула, слабо улыбаясь, и случайно выдохнула дым прямо ей в лицо. Лара закашлялась, взяв меня за руку. Она гладила мою ладонь своей, чуть шершавой от дезраствора, в котором она вчера полоскалась, помогая с генеральной уборкой изолятора. Её губы вновь поцеловали меня в щеку, но скорее даже не в щеку, а в уголок рта. Может, она просто промахнулась. Но меня как ледяной водой облили. А Лара, присев на трубу отопления, заговорила вдруг: — Мне чуть проще, чем тебе, в плане расставания с молодым человеком. Я, конечно, скучаю по нему тоже, но… Я в первую очередь должна думать о Алисе, — она закусила губу, кивая сама себе, — На первом месте всегда она. Не хочу больше разрываться между ней, работой и мужчиной. И я, поняв, что дело снова идет к душевному разговору, на который Лару вообще вывести было довольно сложно, решила задать давно интересующий меня вопрос. Я могла бы спросить у других пациенток, которые в курсе, конечно, но совесть мне не позволяла. Если Лара захочет рассказать — она расскажет. И я нерешительно спросила дрогнувшим голосом: — А что с твоим отцом, Лара? Она резко повернула голову. Меня это даже напугало. Какая дура, опять сболтнула что-то не то! — А что с ним? — она непонимающе нахмурилась, но ответить я не успела, — Ой, Саша, там все очень сложно. — Можешь не рассказывать, если не хочешь. На самом же деле у меня аж сердце быстрее застучало. Казалось, что если я узнаю правду, разбросанные кусочки этого странного паззла под названием «Лара Орлова» соберутся наконец воедино, создав четкую картину происходящего. Лара жестом попросила у меня почти докуренную сигарету, сделала одну затяжку и вернула её мне. Выдохнув через нос дым, смакуя его и прикрыв глаза, она начала: — Знаешь, я… Просто сама не совсем понимаю, что это за ситуация. Наверное, ему просто надоело со мной возиться, знаешь, — она кашлянула в ладонь, поморщилась, — Ой, я ведь от него зависима и финансово, и… Во всех сферах практически. И он хочет, чтобы я ехала жить в интернат для инвалидов. Дочка будет жить у бывшего мужа, он хороший отец, я ничего не хочу сказать, но… — Погоди-погоди, — я выставила вперед руку, — Чтобы ты ехала жить куда? — В интернат, Саш. Раз я не могу сама себя обеспечить и постоянно лежу здесь. У меня ведь есть инвалидность. Дом, где мы с матерью жили, находился на соседней улице с местным интернатом для инвалидов. Голубое двухэтажное здание с двумя корпусами, вылизанный газон и стриженные кусты во дворике, а еще высокий чугунный забор. Я видела пациентов за этим забором каждый раз, когда шла в школу — странные и пугающие меня, десятилетнюю девочку, они пялились на дорогу, машины и людей за пределами своей обители. Словно дикари. Я всегда старалась пройти этот участок пути быстрее, прибавив громкость музыки в наушниках и уткнувшись взглядом в землю. Даже когда стала старше. Само это здание нагоняло какую-то тревогу. Представить Лару за этим забором было… сложно. И больно. — Нет, Лара! — в ужасе воскликнула я, — Господи! С ума сошла? — Сошла, Саш. Она покачала головой, кусая потрескавшиеся губы. Я пребывала в замешательстве, даже голова слегка закружилась. — Я подозреваю, что он этого хочет не для моего блага, а чтобы жить в моей квартире с новой женой, — призналась Лара, — Но я… Я не знаю, может, так и правда будет лучше. Чего мне толку барахтаться, если я уже больше никому не нужна? Совсем. — Нет, Лара… Но Лара горько усмехнулась, схватившись за голову. — Папа ведь потому и отправил меня сюда снова, что решил, что я наркоманка. — И настроил всю семью против тебя? — Наверное. Ну, раз ко мне никто не приходит, — она рывком поднялась с трубы, — Саш, выбрось уже этот окурок. И пойдем. Я и не заметила, что стою в давно потухшей сигаретой в руке. Лара, не дожидаясь меня, двинулась к выходу. А я так и замерла с этим окурком еще на пару минут, пытаясь осознать то, что услышала. Пришла единственная мысль. Если, скажем, каждому на жизнь выделяется определенное количество страданий и невзгод, то за счет Лары где-то человек пять живут охренеть как счастливо. Вера Лапина провалялась в коридоре до самого обеда. Все бы ничего, если бы в какой-то момент еще и Люську не прорвало на очередной приступ. Вот она — действительно дурка. Ссущаяся под себя голая старуха в коридоре на полу и верещащий, как резанный, эпилептик, замотанный в матрас. Я все думала о том, не забыла ли Лара о своем обещании, но напоминать не решалась. Мы снова бесконечно ходили по коридору. Время уже близилось к ужину, когда Лара посадила меня послушать радио вместе с Лилей, а сама направилась к Паше, уныло пялящемуся в стену на своем посту. Меня затрясло. — Ты чего, Сань? — Лиля пихнула меня в плечо, — Хреново? — Да нет, нормально. Просто… Я мгновенно потеряла мысль, даже не глядя на подругу, вместо этого ловя каждое движение тех двоих на другом конце коридора. Лара, чуть наклонившись, почти на ухо говорила что-то Паше, а тот хмурил брови и кивал. Увидев, что я пялюсь на них, Паша жестом подозвал меня к себе. На трясущихся ногах я подошла к санитарскому посту. Лицо Лары было серьезным, но глаза блестели чувством победы. Вокруг не было больше никого из персонала, все сконцентрировались в третьей палате, обхаживая отходящую от приступа Люсю. — Саш, я тебе помогу с этим всем, — вполголоса заявил Паша, поведя плечом, — Но никаких истерик. Будет плохо — придумаешь причину. Я тут не при чем. Я согласно закивала, ища рукой ладонь Лары. Мне было уже настолько привычно постоянно держать её руку, что без этого я ощущала себя не в своей тарелке. — Тогда после отбоя я подойду. Никаких истерик, — повторил он. До отбоя я успела вытрепать Ларе все нервы. Она пыталась выспросить у меня, что вообще это за история, с чего началась и как закончилась. Я отвечала только, что то, каким будет мой рассказ, зависит от этого разговора с Тошей. Он либо доломает всё, что осталось худо-бедно, либо даст мне надежду. Но в первое верилось больше. Намного больше. Медсестра на вечерней проверке заметила мою дерганность и нервозность. Это плохо, но совсем меня не волновало. Мы ходили и ходили по гребаному коридору, я стискивала в своей потной ладони руку Лары, как спасительную соломинку, и не желала больше говорить ни с кем. Хорошо, что она решила попросить Пашу об услуге не прямо с утра, иначе этот день я просто не пережила бы.

* * *

Яркое солнце заставляет жмурить глаза, но как плотно я не сжимала бы веки, почти что до боли — все бесполезно. К горлу подкатывает мерзкое чувство тошноты. Я кашляю, как больная, вцепившись мертвой хваткой в рукав его куртки. В груди болит. Мы сидим прямо на тротуаре, на краешке бордюра, я лежу головой у него на коленях. — Пожалуйста, Тоша, — скулю, шумно дыша, — Мне нужно в больницу. Я больше не могу. Я схожу с ума. Мне плохо, мне плохо, мне плохо. Его тело дрожит. Руки ледяные, лицо бледное, такое белое-белое, как у покойника. Или так только кажется из-за контраста с угольно-черными волосами. Борода эта его рыжая, дурацкая, колется, когда он наклоняется ко мне, шепчет: — Девочка моя, все будет хорошо, — нервно сглатывает, — Все будет хорошо, я обещаю, ты только не делай этого. Не надо тебе в дурку. Не надо. — Тоша, я схожу с ума. Я не могу больше. Мне плохо, — повторяю все по одному, — Плохо. Плохо. Меня выворачивает на тротуар водой и желчью. Я опять не ела несколько дней. Желудок сводит болезненным спазмом, я скрючиваюсь пополам, тихо поскуливая в его ладонь. Он дышит часто, рвано, чересчур быстро гладит меня по спине. И тут я поворачиваюсь на спину, глядя снизу-вверх в его напуганное лицо. Улыбаюсь. Он издает нервный смешок, приподнимая мою голову. — Саша, я… — закрывает глаза рукой, — Блять! Саша. Я очень хочу, чтобы ты однажды стала моей женой. Ты ведь станешь, Сашенька? Ты ведь будешь для этого жить? Хотя бы для этого! По миру пошла трещина. Секунда — и развалится пополам. Вот он — конец. Тик-так, Сашенька.

* * *

Свет в палатах погасили. Принятая горсть таблеток мне не помогла избавиться от этой тревоги и страха перед надвигающимся разговором. Лара продолжала шептать мне слова поддержки из темноты, а я, съежившись под одеялом, тихонько молилась. И правда молилась богу, в которого особо никогда не верила. Для начала о том, чтобы Тоша просто взял трубку. Чтобы не оставил меня в этой неизвестности. Чтобы хватило совести на последний разговор. Прошло минут двадцать, прежде чем весь персонал забрался в санитарскую, кроме Паши. Он обычно никогда не сидел там по ночам, со всей ответственностью неся свое дежурство в коридоре. И когда в арке показался его высокий широкоплечий силуэт, я только тихо пискнула от волнения. Поднялась на локтях, глядя на него, но не видя лица из-за полумрака. Он кивнул в сторону туалета, и я, сунув ноги в тапки, почти побежала за ним. Кажется, Лара что-то говорила мне вслед, но я не слышала.

* * *

— Какая песня у тебя с нами ассоциируется? — Погоди, Саш. Я болтаю остатки вина в бокале, делая вид, будто бы пью что-то изысканное, а не «Изабеллу» из пакета за сто рублей. Тоша лежит рядом в расстегнутой белой рубашке, уткнувшись в телефон. Я знаю, что он пишет Даше. Пишет о том, что из-за непредвиденных обстоятельств не вернется сегодня домой. Правда девочка не знает, что непредвиденные обстоятельства — полуголая малолетка, лежащая с ее парнем в номере хостела. Муки совести я успокаивала тем, что раз она ничего не знает, значит, ей не больно. — Так какая песня, То-оша? — я дергаю его за руку, по-детски нетерпеливо сучу ногами. Он с усмешкой хватает меня за кончик носа. Я недовольно взвизгиваю. — Не знаю, — отвечает, наконец, — Наверное, «Не узнавай меня». — А почему не «Сид и Нэнси»? — непонимающе хмурю густо накрашенные брови, — «Не узнавай меня» это… Ну, пиздец как грустно. — Почему-то вот так. Но, как Сид и Нэнси, до пенсии мы с тобой вряд ли доживем, если продолжим так бухать. Он забирает бокал из моих рук, впиваясь в губы поцелуем.

* * *

Когда мы с Пашей дошли до туалета, я засомневалась, что мне когда-либо было настолько же страшно. Все наши ссоры с Тошей, все крики и ругань, доходящая едва не до драки, непередаваемый ужас, когда он уходит, а я никак не могу остановить его… Сейчас было страшнее. По сути, мне нужно было всего лишь получить подтверждение того, что это конец. Тик-так, Сашенька. — Без истерик, еще раз повторяю, — он сует мне в карман халата свой телефон, — И быстро, я тут караулить всю ночь не буду. Давай, иди. Киваю, что больше похоже на нервное подергивание. Весь мир становится плоским, словно бы неосторожным движением я могу пробить дыру в этом двумерном пространстве. В туалете никого нет, но я все равно боюсь быть замеченной. Опускаюсь на крышку одного из унитазов, рывками хватая ртом воздух, идущий из окна. Руки не слушаются, номер получается набрать только с третьего раза. Гудки. Тик-так, Сашенька. Тик-так. Сердце обрывает ритм, когда на том конце провода слышится знакомый голос: — Да, кто это?