Проклятые не плачут

Я вывезу любые расстояния, Я вывезу любые расставания, Но если мы однажды все же встретимся Не узнавай меня © Операция Пластилин

Знаешь, привязанность — это как будто бы ты иголку воткнул себе в руку. Больно, но вытащить боишься, потому что станет еще больнее. И дальше не впихнешь уже — да зачем? Так оставить нельзя, но сидишь с иголкой в руке, как дебил, и не знаешь, что делать. А заражение уже пошло, может быть. А никто и не поймет. Человек с ножом в груди говорит, что ему больно. Но крови вроде бы не так уж много, да и лезвие неглубоко — не больно, может? Может, он врет? А кто на себе проверять захочет? — Знаешь, вот… — я отвожу взгляд, бегаю им по пустой комнате с красным потолком, — Что бы ты ни сделал, что ни сказал бы, какой бы ни натворил херни — я пойму. Обещаю, что пойму. Я варюсь во всем этом достаточно долго, чтобы знать, каково это. — Не обещай. Он смотрит в мои глаза так долго и серьезно, что у меня по коже мурашки. Его лицо в тусклом освещении выглядит необычайно постаревшим, словно передо мной уже вовсе не молодой парень. — Я буду рядом. Пока тебе это нужно, я буду здесь. Опускает взгляд, усмехается странно. Я улыбаюсь каждый раз, когда он улыбается. Словно бы все слова, что он говорит, должна была произнести я. — Пока мне это нужно… — выдает он задумчиво, а потом снова исподлобья глядит своими прозрачными глазами, — На вечности условимся? — Да, — выдыхаю я, — Да. И зачем-то беру его за руку. И пока он говорит дальше, я чувствую, будто его ладонь — продолжение моей собственной. Теперь мы связаны, думаю я, вот. И от этой мысли так хорошо. — Просто ты даже не в голове засела уже. Здесь, — он кладет руку на грудь, — И, если что-то случится с тобой — я не прощу себе никогда, что проебал момент. Если напишешь мне, что поскользнулась и упала на улице… будет мысль отпиздить улицу. Он смеется, обнажая ровные белые зубы. И я тоже смеюсь. Все правильно. Все на своих местах.

* * *

Существовал только чужой телефон в моих вспотевших дрожащих руках и цифры заученного номера. — Да, кто это? Молчу. Открываю рот, как рыба, а ни звука оттуда не выходит. Я знаю этот его тон голоса, каким он говорит, когда не в духе. Но и другой знаю тоже. Ласковый. Которым он называл меня своей девочкой. Который больше не услышу. — Алло? Опомнившись, я едва не роняю телефон на плитку. Прекращаю залипать в экран, прислоняю к уху. Голос ломается, не слушается, как сломанный радиоприемник трещит и скачет с октавы на октаву. — Тоша, это я, — пищу в трубку, — Это Саша. Кажется, он поперхнулся. Буквально секундная, но такая длинная и многозначительная пауза. Я зажмуриваю глаза. Бежать от этой реальности. Бежать к чертовой матери. — О, Саша, привет. С какого тапка на этот раз звонишь? Голос напряженный. Нервно смеющийся. — Я все знаю, Тоша, — говорю, кусая щеки изнутри, — Про тебя и Алёну. Чувствуется привкус крови во рту. Отвратительно. Я же обещала ему завести мопса, научиться печь печенье и варить глинтвейн. Поселиться в маленьком домике с резными ставнями, купить виниловые пластинки и проигрыватель, носить платья в цветочек и кружевные воротнички. Чтобы он приходил, а у меня дома пахнет медом и корицей. Но мой запах — табачный дым и железо. Тоша молчит. — Ну, хорошо, что знаешь. Нервно сглатываю. — Ты предатель, — слышу я свой голос, — Ты знаешь это? Нет! Нет! Так нельзя! Он только хмыкает. Я слышу, как Тоша чиркает зажигалкой. — Это хорошо, что ты начала меня ненавидеть, — отвечает он, выдохнув в трубку, — Давно пора. — Нет, я люблю тебя, — мотаю головой, — Но ты предатель. Нужно сделать все правильно. Все это было большой ошибкой — поверить во что-то хорошее и светлое. И теперь меня захлестнула темнота. Я это ощутила каждой клеточкой тела, глядя в стену и зажимая рукой рот. Все кончено, да. Все кончено, и я мертва. — И зачем ты позвонила? — как больно слышать нотки чистой стали в этом родном голосе, — Чего ты теперь хочешь? — Я хочу… Но мой голос становится белым шумом. Помехами в эфире. Вот оно — игра окончена. Игра окончена — мигающая красным надпись перед глазами. Игра окончена, и я первая в списке проигравших. Чудеса в жизни случаются, но за них надо платить. — Я хочу, — судорожно хватаю ртом воздух, — Хочу, чтобы ни ты, ни Алёна, ни Кристина больше не появлялись в моей жизни никогда. — О-о, не переживай, мы хотим абсолютно того же самого. Почти смешно от этого ужаса. От того, во что мы оба превратились. Кто мог бы предсказать такой финал? — Вы и правда так сильно ненавидите меня? — спрашиваю полушепотом. — Нет, но… Не смей приближаться к Алёне. Никогда, — тягуче, грубо, издевательски, — Мало ли чего можно ожидать от человека из психбольницы, пойми уж меня правильно. Как жестоко и честно. Словно по сердцу полоснули острым ножом. Я чувствую, как разрушаюсь изнутри. Как я по крупицам исчезаю. Становлюсь пустотой. Его девочки Сашеньки больше нет здесь. Есть ебнутая Сашка из четвертой палаты местного ПНД. Но я не плачу. Слез тоже больше нет. Это даже пугает. Сплевываю кровь в соседний унитаз. Спрашиваю: — Зачем ты все это говоришь? Я ведь… Я просто хочу попрощаться. — Навсегда? — в голосе то ли надежда, то ли недоверие. — Да. Просто знай — ты правильно сделал, что отправил меня сюда. Так было нужно, — делаю паузу, чтобы отдышаться, — Ты любил меня так, как умел. И я не злюсь на тебя, и ни в чем не виню. — Ты любила меня сильнее, чем кто-то когда-то сможет полюбить. Я это знаю, Саш.

* * *

Под черным покрывалом ночи дремали серые бетонные дома, тускло светили фонари, освещая путь редким ночным прохожим, прячущим замерзшие носы в шарфы и меховые воротники. Но это было снаружи. — Я так счастлива, Тоша, — шепчу ему, забравшись сверху на своего любимого. — Это хорошо. Это прекрасно. Он обнял меня, а я прильнула к его груди, забывая обо всем на свете. Вот и все — он никуда больше не уедет. И времени у нас столько, сколько мы захотим. Не нужно больше никуда спешить, ничего бояться. Не нужно ни с кем его делить. В этой убогой, но нашей квартирке есть только любовь. Беззаветная. Безусловная. Самая сильная на свете. — Тоша, а давай… Давай, даже если мы когда-нибудь станем друг друга ненавидеть, запомним навсегда вот этот момент. Я так счастлива сейчас, что… Ой… И всхлипываю, начиная плакать и смеяться одновременно. Это был непоправимый декабрь. Первая ночь нашей совместной жизни.

* * *

— Я люблю тебя. Слышишь, Саша? — доносится до меня. — Слышу. Да. Я знаю, — отрывисто тараторю, поглядывая на дверь, за которой стоит Паша. — Наверное, все. Я устал. Мне хочется, чтобы все это было лишь сном. Ничего не осталось хорошего. Честно. Но я никогда не забуду свою девочку. — Ты только помни меня хорошей. Я сжимаю в руке подол халата так, что пальцы болят. Скрючиваются, что не разогнуть. Как у покойницы. Краем уха слышу голос Лары в коридоре, мерно гудящий за разговором с охраняющим меня санитаром. Время заканчивается. Я это чувствую. Страха больше нет. Только боль, бесконечная, словно бы я вся из нее состою. — Все мои ошибки были совершены лишь по глупости или наивности, а не со зла, — говорю я, мысленно начиная обратный отсчет, — Прости, если сможешь. — Простил. Три. — И, Тоша… Если мы однажды все же встретимся — не узнавай меня. Молчит. Я слышу его прерывистое дыхание. Едва уловимый звук, с которым он выпускает изо рта дым. Пытаюсь представить его, стоящего на балконе без футболки, с распущенным волосами, встрепанными, лежащими на широких крепких плечах. То, как он курит. Его мягкие губы, произносящие мое имя так, как никто другой его никогда не произнесет. Два. — Хорошо. Но и ты, — судорожный вздох, — И ты не узнавай меня. Прошу, береги себя. Иначе все было зря. Один. — Прощай? Мы тянем время, как тогда, собираясь уходить из хостела. До последней секунды. Лишь бы напиться друг другом допьяна, тонуть в глазах друг друга, пока есть возможность. — Прощай, Саша. Ноль. И я рывком жму по кнопке сброса. Вдавливаю палец в экран так, что, кажется, рискую его проткнуть. Звук в голове, похожий на свист пули. Какой-то невозможно долгий, он таким не бывает. Вот, секунда — и конец. Но все вокруг остановилось, зазвенело с бешеной громкостью, разрывающей барабанные перепонки. Мир будто разваливался с грохотом, скрежетом, скрипом, ревом и свистом, в этой какофонии смешались все на свете звуки. А потом все замолчало. Воцарилась идеально ровная тишина, по венам разлилось расслабляющее спокойствие. Темнота, непроглядная темнота, липкой пеленой обволакивающая еще совсем недавно пылающий разум. И я замираю в пустоте. Впиваюсь зубами в свою же руку, чтобы не закричать. До боли. До того, что останется синяк. Как сквозь мутную полиэтиленовую пленку вижу вошедшую в туалет Лару. Она что-то говорит мне, я лишь отмахиваюсь, сую ей в руки телефон Паши. Уходит. Возвращается. — Ну что, Саша? — слышу её голос, какой-то видоизмененный, словно пропустили через фильтр. — Пальцы болят. Лара опускает взгляд и видит мои побелевшие пальцы, сжимающие подол халата. Её попытка взять меня за руку проваливается. Я начинаю паниковать, потому что моя левая рука отказывается мне подчиняться. Дыхание сбивается. Я таращу напуганные глаза, повторяя: — Лара, я не могу разжать руку! — от страха вцепляюсь в её плечо, — Я не могу разжать. Не могу. — Тшш, — она подносит к моим губам палец, — Попробуй ее расслабить, хорошо? Такая спокойная и собранная. А мне не хватает воздуха. Снова. Даже на опушке в хвойном лесу, шумящем раскидистыми ветвями, под которыми мы никогда с тобой не стояли, Тоша. К сожалению или к счастью? Мне мало лучей солнца, продирающихся сквозь пышные кроны. Все равно не могу вдохнуть полной грудью. Тоша, как место, куда никогда не ступала твоя нога, может так напоминать о тебе болезненно? Аж до того, что внутренности сворачиваются в тугой комок? Как может весь этот мир быть пронизан тобой? Словно ты нить, связывающая воедино мои разрозненные картинки всех этих ложных воспоминаний, пьяных флэшей и кошмарных снов. — Вот так, видишь? — слышу ровный спокойный голос Лары, — Не так уж и страшно. Она осторожно, без усилия разгибает мои закаменевшие пальцы. Гладит их, согревает так бережно, ласково. Кажется, что ее образ сейчас расплывется перед глазами, рассеется, с остатками сигаретного дыма улетучится через форточку. Но Лара здесь. И пока она держит меня за руку, смотрит на меня своими чистыми добрыми глазами — у меня ничего не болит. — Что он сказал, Саш? — Всё, Лара. Это всё, — нервно смеюсь, — Всё закончилось. Больше не будет больно. — Ты плачешь, — она мягко касается моего лица, — Ой, зайка моя, все наладится. А я и правда плачу, только уже не замечаю. Слезы сами беззвучно льются, обжигающие, токсичные, как кислота щиплют щеки. Словно бы выходит весь тот яд, живший во мне и отравляющий меня все это время. Это не слезы тоски, не слезы горя и скорби. Что-то совсем иное. Освобождение. Я знала, что это однажды случится. Знала давно, еще раньше, чем он сам, скорее всего. Но это все казалось так сюрреалистично. Почти невозможно. Как осознать свою смертность — вроде с самого начала понятно, но мозг отказывается воспринимать. Потому ли люди придумали бога? Из страха этой бесконечной черноты по ту сторону? Да, наше расставание сравнимо было с ней. Но падать в неё оказалось совсем не больно. Больнее было держаться за грубый трос над пропастью, истыканный иглами, сдирая себе кожу с ладоней и истекая кровью. А на дне этой бесконечной пропасти, в которую я силилась не свалиться, оказывается, цвели дивные сады. И бесконечный простор открывался перед моими воспаленными заплаканными глазами. Лара подхватила меня под руку и повела в палату. Я плакала, одновременно с этим улыбалась, глядя в пустоту. Катарсис. Так, кажется, это называется? — Говорил же — никаких истерик, — устало вздохнул Паша, со своего поста наблюдая за нами, идущими по коридору. — Все нормально, — всхлипнула я, оборачиваясь, — Спасибо. Он беззвучно ухмыльнулся. Отделение мирно спало, окутанное покоем и тишиной. Только наши с Ларой кровати были пустые. Я хотела было лечь в свою, холодную и сбитую, но Лара вдруг прошептала: — Хочешь, полежим вместе? — и потянула меня к своей койке. Мы вдвоем лежали на тесной узкой кровати с тонким матрасом, таким, что аж синяки оставались в местах, где выпирают кости. Я тихонько плакала, забыв обо всем на свете и ощущая тепло мягкого тела этой волшебной женщины, гладящей меня по голове. Она не говорила ничего — слова здесь не требовались. Только покачивала в объятиях, как ребенка. И те самые скользкие щупальца кошмара, сжимающие до треска мою черепную коробку, ослабили свою хватку. И уползли прочь, растворяясь в темноте за окном больницы. — Лара, — тихонько позвала я, — Можно тебя спросить? — М? — отозвался сонный голос. — Ты все ещё любишь Марка? — Угу, — она зевнула, — Я всегда буду любить его, по-своему. Он хороший отец. Он подарил мне мою Алису. — Всем бы такое доброе сердце, как у тебя. Когда Лара уснула, я перебралась на свою кровать. Открыла тумбочку, страдальчески скрипнувшую дверкой, достала оттуда все следы своего помешательства. Рисунки с цветочками и котятами, записки для Тоши, его серую футболку. Бегло оглядела в тусклой полоске света, тянущейся из коридора, свои письма в пустоту: «Безумно скучаю». «Постоянно о тебе думаю, котеночек». «Надеюсь, у тебя все хорошо». «Вечно твоя Сашенька». «Твоя девочка Сашенька». «Сашенька». Небрежно складываю все тетрадные листы стопкой и без капли жалости рву на четыре части. Для верности комкаю в руках. Снова рву то, что осталось, так что некоторые мелкие кусочки разлетаются по полу. Заворачиваю все это дело в серую футболку, дохожу до урны в коридоре под пристальным взглядом неспящего Паши, и оставляю все улики там. С этим покончено.