Проклятые не плачут

Я разучилась быть честной. Я мальчик, который кричал: «Волки!». И вот какой парадокс. Всю свою осознанную жизнь я считала себя ужасным человеком. Недостаточно хорошей дочерью, плохой подругой, отвратительной девушкой. Глупой, толстой, скучной, бездарной и заурядной. А еще завистливой. Всем вокруг давалось все так легко, а я не могла абсолютно ничего на уровне хотя бы примерно таком же. Таком же, как умение Алёны петь и играть на трех инструментах в её-то восемнадцать лет, таком же, как удивительные творения кисти Кристины, таком же, как хотя бы начитанность и эрудированность Тоши. В итоге, когда я заклеймила себя бездарностью (может, незаслуженно), мне уже хотелось быть хотя бы красивой. Я никогда не была уродиной, но и девочкой с обложки тоже не была. Все во мне было… обычным? Таким обычным, что увидев меня где-то на улице и даже пообщавшись лицом к лицу минут двадцать, уже на следующий день меня и не вспомнишь. У меня самые обычные глаза, не чисто зеленые, а скорее зелено-карие. Обыкновенный нос с горбинкой, не тонкие, но и не пухлые губы. Не было скул таких, которыми, кажется, колбасу резать можно, но и огромных круглых щек тоже. И сколько не навешай на себя бижутерии — я все еще была обычной. Но с возрастом я научилась себя подавать — держать ровно спину, укладывать волосы по последней моде, подбирать одежду, выгодно подчеркивающую достоинства фигуры. Научилась кокетничать и флиртовать со всем, что движется. Но меня не оставляло ощущение, что все это большая игра. Что я созданный мною же персонаж. Я ненавидела себя, душила этой ненавистью и злобой по отношению к своему телу и душе. Резала, жгла этот кожаный мешок, морила голодом, доводила душу до полного эмоционального истощения. И, если верить в карму и всю остальную эзотерику, о которой вечно болтает маман, то жизнь моя в какой-то момент решила показать, что значит по-настоящему «плохо» и как это выглядит. Как ощущается реальное «меня никто не любит» и «я никому не нужна». Что такое истинное одиночество и непонятость. Но, став на самом деле плохим человеком по мнению на тот момент окружавших меня людей, я всеми силами отрицала это. В глубине души я, наверное, всегда знала, что не так я и ужасна. И это знание впоследствии послужило авансом всепрощения самой же себя. Только поздно. Или мне просто внушили это? Была ли я по-настоящему эгоистичной и злой? Подумать только, они меня отправили в психушку, а сами закрутили новый роман за моей спиной. Со стороны ситуация выглядела буквально так: Взрослый парень встречает шестнадцатилетнюю девчонку с заниженной самооценкой и списком психотравм, не влезающий на лист формата А4. Пытается переделать её под себя, но затея проваливается с треском, и тогда этот парень находит себе новую игрушку в лице милой девушки Даши. Но отказаться от нестабильного подростка с молодым телом и большим сердцем (и грудью) оказывается сложно, поэтому параллельно он трахает сразу двоих. Сразу двоим клянется в большой любви, сразу двоим обещает счастливое будущее рядом с собой. Вскоре милая девушка Даша надоедает этому парню, и он триумфально возвращается к уже повзрослевшей разом лет на пять и потасканной жизнью (и им самим) за прошедший год сумасшедшей девчонке. Но лишь затем, чтобы доломать то, что от нее осталось. Чтобы заново швырнуть об пол бережно склеенные осколки её однажды со звоном разлетевшегося мира. Я злилась. Ужасно злилась. Лара выразила желание убить его, послушав историю от начала и до конца. Я, правда, так и не смогла рассказать во всех подробностях про «дачный инцидент». Этот стыд навсегда во мне. Воспоминания о худшей ночи в моей жизни, когда бежать некуда, разве что на тот свет. Ложиться спать в доме с тремя людьми, сердца которых сковала лютая к тебе ненависть. Где никто тебе больше не верит. Где неоткуда ждать спасения. Где кажется, что на этом бесконечном черном небе никогда не забрезжит алый рассвет. Время шло. Через пару дней внезапно выписали нашу Лилю. Евгений Снеговикторович редко предупреждал кого-то о выписке, чтобы человек не мучился, считая дни и минуты. У меня были смешанные чувства по этому поводу, ведь уже как аксиома воспринималось, что она постоянно где-то неподалеку. Кровать у окна опустела, а я по привычке еще пару ночей проверяла, спит ли моя подруга. Запомнилось, как Лиля, радостная и слегка шокированная, выпорхнула в пестрых лосинах и массивных кроссовках на тонких ногах из дверей отделения. — Мы тоже скоро будем на ее месте, — ободряюще сказала Лара, — Честное слово. Я ходила к психологу, беседовала с Аллой Леонидовной, говорила с навещающей меня матерью через оконное стекло. Ела апельсины и гребаные вафли с арахисовой пастой, от которых оставался химозный привкус на языке. Если кто-то и знал точно, сколько он здесь месяцев, недель, дней и часов, то я не считала. Я заметила, что сначала, когда поступаешь, единственная мысль — скорее выбраться. А потом она сходит на нет. Начинаешь воспринимать происходящее вокруг как свою жизнь. Единственную возможную. Коридор, палата, столовая и туалет, четыре сигареты в день, люди в белых халатах — вот и все, что окружает. Но в какой-то момент снова приходит невыносимое желание бежать отсюда. И вот оно меня и настигло. Иногда я плакала. Я все еще скучала по Тоше, я все еще не понимала, что буду делать после выписки, куда мне деваться, как заново склеивать свою разбитую жизнь. Тогда Лара, которая засыпала поздно, уже по привычке протягивала мне руку с соседней койки, и я перелезала к ней. Лежала в её объятиях, слушая спокойное дыхание и ровный стук её золотого сердца, пока не успокоюсь. В такой темноте шанса быть замеченной медсестрами или санитаром почти не было. Иногда мы даже засыпали вместе, и тогда под утро я в срочном порядке под смущенный смех подруги перебиралась на свою кровать. — Время идет, Саша, — уверяла меня Лара, когда мы шли по коридору в очередной раз, — Даже самый длинный день закончится. Я кивала. — Сейчас двенадцать. В два мы пойдем обедать. На обед будут пустые щи и рис с вонючей котлетой. Потом повезут таблетки, — монотонным голосом вещала я, широко размахивая рукой, — Потом мы покурим, потом будет тихий час. После него мы пойдем пить кефир. А потом снова будем ходить. И так до ужина. На ужин у нас будет пюре и рыба. Потом мы снова покурим… — Ой, Саша, не загоняй меня еще больше! — смеялась Лара, шуточно отвесив мне щелбан. Лара не унывала. Меня поражало её смирение. Если у большинства, в том числе у меня в последнее время, была вечная трясучка по поводу «скорее бы домой», то ей словно бы было наплевать. Все ее рассказы были простыми, как будто не причиняющими ей боль совсем. Её если не любило, то уважало точно все отделение. Как раз за эту некую холодность, отстраненность и готовность помочь. Без эмоций. Просто взять и сделать что-то — помыть обгадившуюся бабку, вытереть с пола рвоту, проследить за привязанной эпилептичкой, чтоб та не захлебнулась пеной. Все было спокойно и ровно. До момента. Это был понедельник, «банный день». Все отделение шло мыться в душевую по очереди, начиная с шестой палаты. Но сначала мыли тех, кто не мог сделать это сам — немощных старушек и обколотых донельзя овощей. В их числе была и Вера Лапина. Мы с Ларой и Фаиной, вооружившись мочалками, мылом и одной на троих бутылкой шампуня, сидели на скамейке возле третьей палаты. Как раз из неё вывели под руки Веру. В последнее время она выглядела совсем плохо — в пролежнях, в пятнах от мочи и рвоты на сорочке, с грязным гнездом на голове вместо волос. Я брезгливо отвела взгляд, когда старуха на трясущихся отекших ногах выползла в коридор. Но, к слову, даже в таком состоянии своего развлечения — раздеваться и ложиться на пол, она не забросила, и регулярно этим занималась. Вот и сейчас, отпихнув санитарку, завалилась на спину в позу морской звезды. Крохотная худенькая санитарка, закатив глаза, громко и с чувством выругалась: — Да бля-ять! Я прыснула. — Ну, не изменяет традициям, — хихикнула Лара, прикрывая рот ладонью, — Только провозятся с ней теперь долго. Может, походим пока? Я согласно закивала. Наша очередь в душ сдвинулась примерно минут на двадцать, так что, оставив Фаину сторожить банные принадлежности, мы снова занялись бесконечной ходьбой по коридору. Из пятой палаты высунулась заспанная Сима. — Мыться зовут, Лара? Мне идти? — Иди, Сима, только попозже, — она провела рукой по «ежику» на ее голове, — Света больше тебя не обижает? — Обижает, — насупившись, как ребенок, пробубнила Сима, — Забрала бутылку. А у меня другой нет. Когда из изолятора пару недель назад за хорошее поведение перевели Свету Рудневу, умственно-отсталую девушку неопределенного возраста, любящую бить стекла и воровать все, что плохо лежит, бедной Симе не стало никакой жизни. Лара, как её неофициальный представитель, уже жаловалась медсестрам, но те только разводили руками — все через заведующую. А Алла Леонидовна как раз ушла в недельный отпуск. Лара закусила губу, нервно откинула назад свои отросшие волосы и уверенным шагом вошла в пятую палату, словно бы сходу собиралась задать Рудневой хорошую трепку. Все, что я знала насчет отношений Симы и Лары — раньше они были хорошими подругами, пока Сима совсем не потеряла свою личность в ходе затянувшегося лечения. Но Лара продолжала заботиться об этой несчастной, а та, в свою очередь, только ей и доверяла. Я посеменила за Ларой, надеясь развлечь себя грядущими разборками. Женщина, как воинственная фурия, подлетела к кровати, на которой восседала Руднева, беседуя сама с собой. — Света, опять начинаешь свое баловство? — строго спросила Лара, сложив руки на груди, — Зачем у Симы воруешь? Руднева надула губы, исподлобья сверля Лару взглядом, будто своего главного врага. — Ниче-его не ворую! Она сама мне отдала, а теперь пла-ачет ходит! — её странная манера тянуть слова казалась мне какой-то жуткой, — Она же все забывает сра-азу! Лара посмотрела на Симу, мнущуюся за её спиной. Та помотала головой, жалобно глядя на свою спасительницу, а её губы дрожали — готова расплакаться. Тогда Лара без особого труда приподняла Рудневу за шиворот и процедила: — Еще раз мне кто-нибудь пожалуется… Но договорить она не успела. Нас всех отвлек чей-то испуганный визг в коридоре, к которому почти сразу присоединился еще и еще один. Руднева, как мешок с картошкой, свалилась обратно на свою подушку. Мы с Ларой рванули к выходу из палаты. — Что ж это делается-то, а? — услышали мы хрипящий голос Марии, — О-о, господи боже! Спаси и сохрани! — По палатам все! Живо! Стоило нам выйти в коридор, как в нас с разбегу врезалась Фаина. Её лицо было перекошено от испуга. — Что, Фая? — воскликнула я, схватив её за плечи. — Вера… Она… Ей с сердцем плохо… И Фая бросилась в объятия Лары. Когда она отошла в сторону, я увидела, как жирный санитар, две медсестры и Валентина уносят куда-то безвольно повисшую на их руках Веру Лапину. Мои глаза расширились. Я, опешив, отшатнулась к стене. В чувства меня привела санитарка: — Орловой и Калининой особое приглашение надо? — гаркнула она, — По палатам! Фая, чего опять ревешь? Вылечат твою Веру и назад привезут! Но что-то в голосе санитарки меня насторожило. Она вся была бледная, словно бы с сердцем тут плохо ей, а руки её, судорожно сжимающие грязный халат Веры, сильно дрожали. И голос, каким бы грубым и стальным она ни пыталась его сделать, тоже заметно подрагивал. Так или иначе, нам пришлось забраться в свою палату. Мы с Фаиной стояли в арке, глядя в коридор. Бедная чересчур впечатлительная Фая вся дрожала, всхлипывая. Мытье временно приостановили — только это, пожалуй, и вызвало в Ларе хоть какие-то эмоции. Последние, кого отправили мыться, как раз уже выходили из душевой. Среди них была Аня, ведущая за руку Катю, с волос которой на пол лилась вода, образовывая позади девочки мокрую дорожку. Когда они подошли ближе, я увидела, что глаза у Ани такие, словно бы её только что в этом душе пытались убить. Она хотела уже пройти мимо, даже не заметив нас, но я остановила ее, мягко дотронувшись до руки. — Ань, чего с тобой? — спросила я, нахмурив свои заросшие брови. Она испуганно отпрянула, но через секунду снова вернулась в какое-то туманное состояние. Выглядела потерянной, и только испуганно озиралась назад. — А… Вы же видели, да? — она указывала в сторону открытой двери отделения, за которой справа был вход в душ, — Она вся синяя там лежит. Пятна трупные пошли. — Чего? — я почти усмехнулась, не в силах осознать сказанное. И тут я заметила, как из сестринской вышла медсестра. Быстрым шагом направилась в сторону душа, неся в руках бирочку. Ну, такую картонную бирочку с веревочкой, которую вешают на ногу покойнику. — Ее в душевую отнесли, — голова Ани безвольно опустилась, — А нас выгнали. Ну, я пошла, а то… Какой пиздец. И она медленно поплелась дальше, по случайности даже выпустив руку Кати. Фаина пошатнулась и, чтобы не упасть, намертво вцепилась в дверной косяк. Лара, которая все слышала, уже стояла за моей спиной. Я обернулась, ища в её глазах тот же самый страх, шок, неверие в происходящее. Но там не было ничего. Вообще ничего. Фая, сдавленно то ли вскрикнув, то ли застонав, рухнула на свою койку. Уткнувшись лицом в подушку, разрыдалась, повторяя что-то вроде: «Нет-нет, быть не может». — Лар… — только и смогла произнести я, — Ох, ебаный рот. Женщина вздохнула, пожимая плечами. Совсем не изменилась в лице. Все такое же спокойное. И так просто, будто бы я спросила который час, Лара ответила: — Ей было пора. — Лара, она же умерла. Она только мягко приобняла меня за плечи, подводя к кровати. Усадила, сама опускаясь рядом. Меня трясло. Это все неправильно! — Ну, Люся следующая, — тихо произнесла Лара, — Ей тоже недолго мучиться осталось. В палату вошла запыхавшаяся Валентина, оттирающая что-то тряпкой от своего халата. На лбу женщины выступил пот. Увидев рыдающую Фаину, она в своей грубоватой манере выдала: — Чего реветь-то, Фая? Уже башка от вашего рева болит! — она плюхнулась на свою койку, обмахиваясь газетой, — Вернут твою Веру, подлечат и вернут. — С того, блять, света? — злобно выкрикнула Фаина, подняв красные глаза, — Они её убили! Я же видела! Она лежала, а через нее перешагивали! Перешагивали, как… как через… А если бы это была ты?! Или я?! Никто такой смерти не заслужил! Женщины в палате испуганно зашептались, устремив колкие взгляды на Валентину. — Хорош вопить! — как-то смущенно рявкнула та, бросив газету на тумбочку, — Никто не помер! В больницу ее отвезли! Ты тоже, Фая, панику не наводи! Но почему-то мне не верилось в слова Валентины. Я вжалась в кровать, глядя невидящим взглядом в окно. А за ним теплый солнечный день. Последний день для Веры Лапиной. Лара поднялась с места и подошла к Фаине, что-то успокаивающе нашептывая ей. А я осталась сидеть, будто вросла в эту койку. Я никогда раньше не видела смерть и не сталкивалась с нею непосредственно. Как-то получалось избегать. Не хоронила никого, даже домашних животных. Смерть своей кошки я не видела, мне просто сказали, что она убежала, дабы не травмировать детскую психику. Пса мы отдали, не потянув лечение его болячек, и он скончался тоже не на моих глазах. Своего деда я никогда не видела, а бабушка по сей день в добром здравии. Словом, смерть я могла наблюдать разве что в кино, и оттого сама эта тема казалась мне далекой и непонятной. Может, потому я и отрицала её подсознательно, как и любое зло за пределами разума. Может, потому и играла с нею с такой легкостью. Еще пару часов назад Вера Лапина, вполне живая, завтракала с нами в столовой. Около часа назад она на своих ногах вышла в коридор. Живая. Дышала, говорила. Двигалась. Мыслила и чувствовала что-то. Видела, слышала. И резко перестала существовать. Умерла. У-мер-ла. Но то, как она умерла… Хуже, чем уличная псина. Разве можно умирать вот так? На полу коридора психбольницы, в грязной сорочке, в моче и дерьме, пока через тебя перешагивают, как через сломанную куклу. Лежать и встречать смерть в полном одиночестве среди толпы людей. Ждать помощи, которой не будет. Как скоро они заметили? Умерла она сразу после падения или позже? Сколько времени мы провели в одном помещении с трупом? Я забралась под одеяло с головой, обняв своего плюшевого медведя. Рвано вдыхала спертый воздух, зажмурив глаза. Нельзя так умирать. Нельзя. Вдруг край одеяла над моей головой приподнялся, и я увидела стоящую надо мной фигуру Лары. — Ты боишься, что такое случится с нами? — напрямую спросила она. — Боюсь, — я нервно сглотнула, — А ты? Разве нет? Лара присела на корточки рядом со мной. — Нет. Я не боюсь смерти. Я в больнице почти каждую смену паковала трупы в черные пакеты, Саш. Мне не плевать, просто… — замялась на секунду, закусив губу, — Ой, какой-то момент это становится обыденной вещью. — Прости, я… Я не привыкла. Совсем. Лицо Лары смягчилось еще больше, и она осторожно скользнула рукой по моим волосам. Её касания расслабляли и успокаивали. Пальцем она очертила линии моих бровей, провела по небольшой горбинке на переносице, пока я, закрыв глаза, боялась вздохнуть лишний раз. — Ей там лучше, Саша. Просто поверь, — прошептала Лара, — Я знала Веру много лет. Она ужасно страдала. Теперь она свободна. Я перехватила её ладонь, гладящую мое лицо, и переплела наши пальцы. Женщина улыбнулась уголком рта, оставив на моей щеке влажный поцелуй. Я приподнялась на локтях и похлопала по месту рядом с собой, приглашая Лару сесть, а потом спросила с полной серьезностью: — Сколько раз ты могла умереть? Лара непонимающе нахмурила брови, продолжая улыбаться. — В каком смысле? Ой, наверное, много раз. Я не считала. Но я продолжала пытливо сверлить её взглядом, чуть прищурившись. — Или ты имеешь ввиду… — догадалась она, склонив голову набок, — сколько раз я пыталась умереть? Я кивнула. — Три или четыре раза. Или пять, — прозвучало отстраненно, — Где-то так. Все разы удачно. — Удачно? — Я жива — это ли не удача? А если бы умерла… Ой, то не удача, то достижение цели. Я пожала плечами. Этот факт из её биографии не то чтобы сильно удивлял. Я словно бы всегда это о ней знала. Всю жизнь. — Сомнительное достижение цели. Цель в моем представлении должна быть… Не такая? Ну, да. — Абсолютно, — согласилась Лара, — Ой, но тогда было так. Все нам дается как опыт, так, кажется. — Мне б что-нибудь можно не для опыта, а для удовольствия? Не для опыта. Для удовольствия. Прокручивая вновь и вновь в голове эту мысль, я не заметила, как все произошедшее буквально только что начало отходить на второй план. Лара была здесь. Большего и не нужно. Через час приехала труповозка, мы мельком видели людей в черной униформе, когда медсестра прошмыгнула в холл через дверь отделения. Мы с Ларой переглянулись и, развернувшись в другую сторону, зашагали дальше. Эмоции здесь проходят быстро. Но вот так я впервые увидела смерть, которая прошла мимо меня. Лишь слегка притупила боль по поводу бесконечной тоски о Тоше. Да, боль от бытового и опустошение от экзистенциального. Ночью мы с Ларой, как обычно, шептались, лежа на одной кровати. Она рассказывала мне про свою Алису — что у нее длинные светлые волосы, что она учится в гимназии с математическим уклоном, что она очень хорошая девочка, которой Лара необычайно гордится. Я травила истории про свои пьяные похождения, про то, как в четырнадцать лет впервые нажралась водки с какими-то зэками на берегу реки, и мы с Ларой сдавленно хихикали, утыкаясь друг другу в плечи. В такие моменты мысли о кажущейся необычайно далекой выписке оставляли меня. В какой-то момент разговор вновь перетек в обсуждение планов на будущее. Там, за желтыми стенами, после выписки. Лара любила говорить об этом, мечтала о жизни со своей Алисой, о том, как найдет новую работу, переживала насчет того, что нужно забрать вещи из квартиры бывшего парня. А я все больше слушала. Кивала, советовала, восхищалась её оптимизмом и целеустремленностью. Сказать мне было нечего, ведь будущего я не видела в упор. — Саш, а ты… Ты ведь вернешься в город, где учишься? — вопрос прозвучал чуть грустно. Я устало вздохнула, утыкаясь ей в грудь. Думать об этом не хотелось. Как я вернусь туда, если каждая улица, каждый маршрут автобуса, каждая площадь, каждая сраная березка в парке возле моего колледжа будет выжигать мне глаза? Ведь все там пропитано им. Все им отравлено. В этом городе нет ничего моего. — Саш? — позвала Лара, не дождавшись ответа. — Не знаю. Вообще, я не сильно хочу туда. И мама вряд ли меня от себя отпустит после всего, что случилось. С другой стороны, ей прям надо, чтоб я выучилась. И… у меня там работа, — еще один страдальческий вздох, — Мне это все не нужно, я просто… Не знаю. Ничего не знаю. У меня аж заболела голова, в висках что-то противно завибрировало. Мысли о грядущем ограничивались тем, что вот, меня выпишут, и дальше не шли. Совсем. — Может, останешься здесь? — с надеждой шепнула Лара, — Поживешь с мамой. Я беспокоюсь за тебя. Я грустно хмыкнула. Её лицо, такое красивое в полумраке палаты, находилось всего в паре сантиметров от моего. — Знаешь, я всегда хотела быть там, где меня любят, — ответила я, приподнимаясь на локтях, — Но меня больше не любят нигде, наверное. — Я люблю тебя, — ее теплая ладонь легла на мою щеку, — Просто за то, что ты есть. Просто за то, что ты Саша. У меня перехватило дыхание. За секунду я успела покраснеть, побелеть и снова покраснеть. Сглотнув, я смогла только пробормотать: — Не бросай в меня эти слова просто так, если ты в них не уверена. — Я уверена в них, — бледные губы растянулись в улыбке, — Ты замечательная девочка, Саша. Тебя нельзя не любить. И я, тихонько заскулив, сжала Лару в тесных объятиях. Она рассмеялась, поглаживая меня по спине через грубую ткань сорочки. Мне стало тепло. Тоша всегда учил меня, что о любви говорить нельзя чаще, чем чуть ли ни раз в жизни. От него я эти слова слышала чрезвычайно редко, а на все мои ответ был: «Я знаю» или, что еще хуже: «Спасибо». Иногда еще учтивые просьбы не болтать «лишнего». Он учил меня молчать, потому что слова в его понимании ничего не значили. А еще теряли смысл, если произносить их часто. Мне же всегда казалось иначе — нужно обязательно говорить то, что думаешь и чувствуешь. Без страха быть непонятым и отвергнутым уметь сказать о своей любви. Ведь однажды может стать поздно, а невысказанные чувства мучают в сотню раз сильнее. Но от своей позиции я очень скоро отказалась ему в угоду. Но сейчас я, преодолевая поселившийся давным-давно во мне страх, едва слышно прошептала: — Я тоже люблю тебя. Просто за то, что ты Лара. Я просто чувствовала, что должна сказать это. Что эти слова нам обеим так необходимы. Лара лишь прижала меня к себе еще крепче, нежно целуя в лоб. Я не могла уснуть еще очень долго, прокручивая в голове эту ситуацию. Меня любят. Любят, подумать только. Едва я успела смириться с тем, что никто и никогда больше слова доброго обо мне не скажет — меня полюбили. Но после этого дня, необычайно насыщенного для больничных стен событиями, все покатилось по наклонной.