Проклятые не плачут

Заканчивался август. Последние теплые недели пролетали мимо нас. Листья кленов, что колыхались за окном нашей палаты, постепенно желтели. Сначала совсем немного, потом все сильнее. В отделении становилось холоднее, внутри черепной коробки набатом стучала мысль о том, что находиться здесь уже невыносимо. Одно и тоже каждый чертов день. Одни и те же люди, стены, коридор, еда, таблетки. Одни и те же разговоры ни о чем, потому что все истории уже рассказаны, все шутки перешучены, все выстрадано и выжато. В дни посещений мне было особенно тяжело смотреть, как постепенно угасает надежда в душе Лары. Поначалу она все ждала кого-то, да хоть кого-нибудь. Сидела на подоконнике, прислонившись щекой к стеклу, с улыбкой наблюдала за тем, как с другими пациентками болтают их друзья и родные. Меня поражала её способность так радоваться за других. Говорила, что к ней, может быть, тоже придут. Даже в коридор почти не выходила до часу дня, чтобы не пропустить случайно, если кто-то ее навестит. А потом, похоже, разочаровалась. Не сказала об этом напрямую, конечно, но все больше старалась отстраниться от всеобщей радости и оживления в такие дни. Уходила бродить одна, если я ждала маму, находила себе какое-нибудь занятие вроде мытья пола или поливки цветов. Я тоже молчала — сказать было нечего. Все это так несправедливо. Что до моей матушки — она приходила ко мне исправно, раз или два в неделю. У нас по обыкновению состоялся короткий диалог о том, как мои дела, небольшой обмен новостями, затем моя благодарность за апельсины, йогурты и ебучие вафли, и прощание до следующего визита. Но в один день она притащилась в дурацком желтом дождевике, что сразу бросилось в глаза, а еще необычайно радостная. Я тут же насторожилась. Но все оказалось просто: — Саша, мне звонила Алла Леонидовна, тебя забирать приеду уже в субботу! — объявила маман, стоя на носочках под окном, — Ну, скажи, ты рада? Я ровным счетом ничего не поняла. Сердце заколотилось. — Чего? — Выписывают тебя в субботу! — рассмеялась мама, — Домой скоро поедешь. За моей спиной внезапно возникла Лара, будто из воздуха. Радостно визжа, она кинулась обнимать меня, в порыве эмоций чуть приподнимая от пола, безвольно повисшую, как тряпичную куклу. Меня хватило только на то, чтобы обвить руками её шею. Осознать услышанное было почти нереально. Это правда случилось? В субботу. Через шесть дней. Через шесть дней я отсюда выйду. Шесть дней. Ничтожный срок в сравнении со всем временем, похороненным за пыльными плинтусами этого отделения. — Зайка моя, скоро домой! — причитала Лара, зацеловывая мое дебильно улыбающееся лицо, — Как я рада, ой, боже, ты такая счастливая! Я целый день только и могла, что радостно трястись. Перспектива выбраться из дурки вселяла необычайное счастье и одновременно с этим страх, ведь будущее виделось все еще не то что туманным, а вообще никаким. Сплошной черный экран, неясная рябь на старом телевизоре. Лара, кажется, радовалась сильнее, чем я. Все говорила, какая я молодец, что справилась со всем, какая умница, как она мной гордится, как у меня точно все получится, как быстро пролетят эти шесть дней. Я не знала, как ей так намекнуть, что ни с чем я не справилась. Просто запихнула всю свою боль подальше, заперла на сто замков в собственном ящике Пандоры. Но однажды он откроется. Неминуемо. И все повторится. Но это будет потом. А пока я вдыхала этот душный воздух, пропитанный хлоркой и болезнью, и думала только о том, что осталось всего ничего — перетерпеть все это шесть раз. Шесть раз позавтракать, пообедать, поужинать, покурить двадцать четыре раза, шесть раз уснуть и шесть раз проснуться. Лара держала меня за руку, переплетая наши пальцы, наперебой меня поздравляли Фаина, Аня и еще кучка женщин, имена которых я едва помнила, но я всем улыбалась. В тот день на сутки вышел Паша. Он включал свою музыку с флешки, что было, по правде говоря, слушать приятнее, чем бесконечную однообразную попсу из приемника Ани. Вечером мы с Ларой прогуливались, как обычно. По большей части молчали, давая друг другу возможность подумать о своем. Как оказалось, я эту возможность дала ей очень зря. — Может, посидим? — вдруг слабым-слабым голосом произнесла она. Я аж отшатнулась в сторону от такого предложения, будто бы она мне в лицо плюнула. При всей моей любви к Ларе, у нее в заднице было, очевидно, шило, которое не давало ей сидеть на месте вообще никогда. Подозреваю, что за день мы проходили по этому коридору в общей сложности километров семь, а то и больше. Просто бесконечно. А тут вдруг это — посидим. Но что-то мне подсказывало, что нужно промолчать. А еще, что это она неспроста. Я окинула Лару взглядом, ища хоть что-нибудь, за что можно было бы уцепиться и найти причину такого ее поведения. В глаза бросилось только то, что она явно бледнее, чем обычно. И что-то еще. В зрачках. В самом выражении лица. Неуловимое и неясное. Мы уселись на скамейку, я не сводила с Лары пытливого взгляда, а она будто и забыла, что я здесь, вполголоса подпевая играющей на фоне песне: All you have is your fire, And the place you need to reach. Don't you ever tame your demons, But always keep them on a leash. Это, кажется, Hozier. Что-то отдаленно знакомое. Но сейчас оно меня совсем не заботило. Я не знала, с какой стороны подступиться к Ларе, пребывающей вообще где-то не здесь. Так мы сидели минут пять-десять. — Ты в порядке? — тупо спросила я, дернув её за рукав. Она повернула голову. Кончик аккуратного носа с горбинкой слегка покраснел. Лицо будто бы мгновенно осунулось и постарело за минуту разом на пять лет. Кожа такая сероватая, землистая, губы такие белые, что вовсе с ней сливаются, да еще и подрагивают. Она и сама вся сливается с грязно-бежевой стеной. А в потускневших васильково-синих глазах застыли… слезы? Я поняла, что не узнаю её. Совсем. Блять. — Стало хуже, Саш, — произносит она бесцветным голосом. Произошел разрыв шаблона. Я не успеваю и рта раскрыть, но уже рефлекторно хватаю Лару за рукав халата, моя рука скользит к её запястью, которое я сжимаю, возможно, излишне сильно, и тащу женщину в сторону туалета. Если её слезы заметят — будет полный пиздец. Плакать на виду нельзя. Тут каждый это знает. Как только мы оказываемся в туалете, Лару срывает окончательно. Я даже не успеваю спросить в чем дело, не успеваю, в общем-то, ничего сделать. Зайдя за перегородку возле раковин, она безвольно сползает по стеночке на пол. У неё начинается истерика. Настоящая. А я первую минуту стою, как ебучий свидетель из Фрязино, что-то невнятно мямля себе под нос и всплескивая руками. Тело не слушается, дыхание сбивается, я не верю собственным глазам. Я и представить себе не могла, что Лара тоже умеет плакать. «У меня нет слёз», — так она постоянно говорила. И что же это? — Ларочка, ты чего? Ты чего? — тараторю я, резко опускаясь рядом с ней, — Все будет хорошо. Что случилось? Тебе плохо? У тебя что-то болит? Лара, ну не молчи! Удар об плитку отдается болью в коленях, но я почти не замечаю. Лара только истерически рыдает, закрывая лицо руками. Всхлипывает, давясь слезами, утыкается лбом в колени. Я сгребаю её в охапку, прижимаю к себе, и она обнимает меня за шею, едва не крича. Её колотит крупной дрожью, дергает из стороны в сторону. Сильная, стойкая, почти стальная женщина сейчас кажется такой беззащитной и маленькой, словно крошечный котенок. — Не могу больше, — хнычет она, как ребенок, — Не могу. Я так хочу домой. Я хочу к Алисе. Не могу больше, — и снова бессвязный плач.

— Саша, я так устал. Я псих. Я неправильный, — отдается эхом где-то на задворках сознания голос Тоши.

— Ларочка, солнышко, все будет хорошо, — прижимаю еще крепче, — Я обещаю. Тебя скоро выпишут. Очень скоро. Меня саму-то всю трясет, как в лихорадке. Глажу её по мягким волосам, позволяю сжимать в пальцах мой халат, по случайности до боли ущипнув меня за кожу на спине и потянув за волосы. — Ты прекрасно справляешься. Все будет хорошо, Лара, — целую в макушку, в лоб, в соленые щеки, — Просто потерпи. Еще немного. — Не могу! — отчаянно кричит Лара, — Я не хочу жить так! Саша, ты уедешь, а я останусь здесь, я…

— Я не справлюсь. Я закончу, как мой отец. Саша! — повторяет рыдающий голос Тоши в моей голове.

Я кладу руки на её щеки, заставляю посмотреть мне в глаза. Вряд ли мой напуганный вид внушает особую надежду хоть на что-то, но я, быстро кивая, говорю: — Я буду приходить к тебе. Хочешь — каждый день буду! — и снова окунаю её в объятия, — Только держись, Лара. Не сдавайся. Ради Алисы не сдавайся, ради меня. Ты же настоящее солнышко, ты же лучше всех. — Я так люблю тебя, Сашенька, — разбираю отдельные фразы сквозь всхлипы, — Я тебя люблю. Очень. — Я тебя люблю, Лара. Мы справимся. Я здесь. Я тебя не брошу. Её васильково-синие глаза на секунду становятся прозрачно-голубыми. Ресницы белеют, стирается сине-черный контур бровей. Я сдерживаю себя от того, чтобы испуганно отпрянуть, но понимаю, что это всего лишь мое воображение. Чертовы параллели.

— Ты же настоящее солнышко, Тоша, — слышу собственный голос, но мой рот абсолютно точно закрыт.

Трясу головой, отгоняя странное наваждение. А Лара все еще плачет, но уже тихонько, словно силы совсем ее покинули. Сползает вниз, опуская голову на мои колени. Думаю, что пол холодный, да и из окна сквозит, застудим еще что-нибудь себе, но не решаюсь ничего сказать. Тишина, нарушаемая только её всхлипами, вдруг с треском разбивается басистым голосом со стороны двери: — У вас там все нормально? Кто рыдает? Паша. Прокручивая в голове весь известный мне русский мат, я выглядываю из-за перегородки, растянув губы в идиотской вымученной улыбке. Лара, кажется, вовсе не заметила, что в туалете кто-то третий. Я подношу к губам палец и полушепотом произношу: — Паш, не говори никому. Пожалуйста. Он, до этого торчащий из-за массивной двери, по-хозяйски уверенно заходит в помещение. — Че происходит-то? Лара? — зовет он, садясь на корточки рядом с нами, — Ла-ара? Она только мотает головой, еще сильнее зарываясь в мои колени. Паша, всегда безэмоциональный, со своей этой напускной строгостью, со сведенными на переносице бровями и нахмуренным лбом, сейчас выглядит по-настоящему обеспокоенным. — И как мне сделать вид, что я нихера не видел? — ухмыляется он, почесывая затылок, — Ну ты посмотри, какой пиздец. Я устало запрокидываю голову, непреднамеренно ударяюсь о плитку на стене. Только морщусь. — Ладно, — вздыхает Паша, поднимаясь, — Покурите, приведи её в чувства и с пола подыми, а то тут дубак, — раздает указания. Я только киваю. Он сует мне в карман халата полупустую пачку синего винстона и, спустя еще пару вздохов, удаляется. Дверь хлопает. Еще минут десять Лара прорыдала у меня на коленях под мои причитания, а потом резко взяла себя в руки, встала, умылась, утерла лицо подолом сорочки. Выкурила две сигареты подряд, жадно затягиваясь и кашляя от дыма. Заново натянула свою маску, даже попыталась улыбнуться. И, в полном молчании, держась за руки, мы вышли из туалета. Словно ничего и не было. Но это стало началом конца. Меня ведь изначально это и привлекло в Ларе — её необычайное, даже пугающее спокойствие, а еще неиссякающий оптимизм. Я сразу поняла, что она-то и вытащит меня из выгребной ямы, в которой я барахталась. И она меня вытащила. Ее саму ведь просто выкинули в эту помойку и даже не навещали. Я снабжала её необходимыми и дефицитными вещами — средствами гигиены, сигаретами, сладостями, думая, что ничего больше ей особенно и не нужно. Покурить, поесть и поговорить — все, наверное? Нет. Она была рядом абсолютно все время. И я поняла, что вытаскивать все это время надо было не меня и не всех остальных, кого она пыталась вытащить. А её саму. Она всё делала для всех, не выпрашивая ничего взамен. Даже простого разговора о том, что её мучает. И вот во что это вылилось. Хотелось злиться — почему она не говорила мне, что все так плохо? Почему не поделилась тем, что чувствует, доведя себя до такого состояния? Но это было бы уже бесполезно. Весь оставшийся день Лара играла свою обычную роль, но уже с трудом, а на следующее утро слегла. Просто не пошла на завтрак, не стала подниматься с постели. Я где-то недоглядела. Да что там недоглядела — я в принципе в глаза долбилась все эти неполные два месяца. Я даже не пыталась что-то увидеть, воспринимая ненормальное равнодушие Лары как что-то само собой разумеющееся. Но могла ли я что-то исправить там, куда меня просто не пускали? Я, конечно, всегда была тем еще любителем барабанить кулаками в закрытую дверь, но опыт общения с Тошей показал мне, что иногда тебе просто по определению никто не откроет. И потому перед дверью с табличкой «Лара Орлова» я так и стояла столбом, ожидая подробнейших указаний, ведь так страшно было что-то еще раз сломать. Я стояла, а драгоценное время утекало. Я ругала себя за свою недальновидность и невнимательность, ругала Лару за её скрытность, ругала врачей за плохие лекарства и бесполезные беседы, ругала эти стены за то, что так сдавливают голову, ругала отвратную еду в столовой, ругала горланящих по поводу и без санитарок. Ругала всё, что хоть как-то могло негативно отразиться на состоянии Лары. Моей Лары. Так я стала называть её у себя в голове. Она вся сжалась, едва заметная под белым одеялом, отвернувшись к окну. Смотрела в него так безучастно, почти не моргая. Я просто ошивалась где-то неподалеку — пластом лежала на своей койке вниз лицом, вполголоса переговаривалась с Фаиной, шуршала пакетом с конфетами, пытаясь зажевать свой стресс. — Лара, может, с тобой посидеть? — спросила я, забравшись на подоконник, — Тебе хочется чего-нибудь? — Курить хочется, — тихонько произнесла она, попытавшись улыбнуться, — Ты займись чем-нибудь, Саш. Чего со мной сидеть, я никуда не денусь. Я закатила глаза, спрыгнула с подоконника и уселась на её кровать. Она смотрела на меня с все такой же печальной полуулыбкой. — Нет уж, хватит, — осадила я, взяв её за руку, — Скажи, ты хочешь, чтобы я была здесь, чтоб я сидела с тобой? Ты хочешь этого, Лара? Она кивнула, ласково потерлась лбом о мою ладонь, словно кошка. И до меня дошло. — Ты ведь хочешь, чтобы тебе помогли. Чтобы спасли, — я пристально смотрела в пустые синие глаза, — Но ты считаешь, что не заслуживаешь этого. Что ты не достойна помощи. И любви. Да? Снова кивнула, натянув одеяло до самого подбородка. В голове потихоньку прояснялось. Так мы просидели весь день. Получилось даже заставить её пообедать и с горем пополам поужинать. Я восприняла это как маленькую победу, но рано — на следующий день ситуация лучше не стала. Лара больше не летала туда-сюда по коридору. Не рвалась мыть полы, окна, все на свете. Не помогала раздавать сигареты, не шутила, не хихикала, прикрывая ладонью рот. И я резко поняла, как скучаю по этому. По её милому звонкому смеху, по бесконечным выматывающим прогулкам, по её неугомонной жажде жизни. Любой жизни. Даже в этих стенах. Я слишком долго воспринимала это все как должное, потому оно и обесценилось. А теперь мне было больно на неё смотреть. На её бледное лицо, сливающееся с наволочкой, на непричесанные чуть засаленные волосы, помыть которые у неё просто нет сил. На то, как она почему-то постоянно мерзнет, кутается в это тонкое одеяло, сворачиваясь калачиком. Я делала все, что могла в своем положении — была рядом. Держала за руку, поправляла одеяло, когда Лара ненадолго погружалась в сон. Охраняла её покой, который был ей так нужен. Гоняла от неё всех, кому она могла зачем-то понадобиться — Симу с её вечными вопросами по поводу того, как распланировать свой увлекательный досуг, Фаину с её слезами, старуху с частушками, Валентину с тухлыми попытками поддержать. Как цепная собака на всех огрызалась, и Лару это даже немного смешило, что выражалось в слабой полуулыбке. Я видела, что она мне благодарна. Теперь грядущая выписка вызывала у меня одновременно радость и волнение, но уже не приятное, а такое противное, переходящее в панику. Как когда в детстве сидишь у кабинета стоматолога, уже вот-вот твоя очередь, а за дверью в унисон верещат сразу три ребенка, будто их там режут как минимум. И еще сверло это мерзко жужжит и дребезжит на фоне. Я не могла отделаться от мысли, что оставляю здесь Лару — а на кого? На Фаину или Аню, которым самим не лучше? Промелькнула даже мысль о том, чтобы натворить что-нибудь и остаться еще на пару неделек для верности, но это было бы слишком глупо. Последние дни мы почти не говорили. Я порой пыталась задвигать жизнеутверждающие тирады по поводу и без, чтобы хоть что-то в ее состоянии сдвинулось с мертвой точки, но без толку. За два дня до моей выписки я уже не смогла заставить её пойти есть. Хуже и сложнее всего было оставлять её, чтобы самой пойти в столовую — рисковать я не могла, у медсестер возникли бы вопросы. Я даже подарила ей своего плюшевого медведя, справедливо посчитав, что он будет напоминать ей обо мне — и это хорошо, а мне будет напоминать о Тоше — и это хуже нет. Ситуацию подарок особо не поменял. Я не впервые видела подобное поведение. Так делал Тоша, когда я отменяла наши встречи или просто собиралась провести время с кем-то кроме него. Деланно страдал, не отвечал на сообщения или ходил по квартире с кислой миной, всячески выражая то, как же он во мне разочарован. А еще не стеснялся при любом удобном случае плевать в мою к нему любовь, стоило мне чуть-чуть от него отстраниться. И, что хуже всего, в итоге я начала делать так же. И мы просто бесконечно друг друга мучили. Но с Ларой было не так. Я и правда была настолько важна и нужна здесь, что моя выписка вкупе с тем, что ее банально, как здесь выражаются, «передержали», спровоцировала жутчайший депрессивный эпизод. Тоша хотел, чтобы я не была больше ни с кем, кроме него. Лара хотела, чтобы я была рядом с ней. Вот в чем состояло ключевое различие. Словом, мы поменялись ролями. Но её вытянуть я не успела. Я искренне считала все эти полтора-два месяца, что это Лара меня спасает. А оказалось, что наоборот. Сама того не зная, я держала её на плаву. Но спасатель из меня хреновый, а пловец из нее, как выяснилось, еще хуже. Перед отбоем накануне моих проводов домой я, как обычно, сидела на её кровати и держала её за руку. Лара то засыпала на десять минут, то просыпалась, вздрагивая всем телом. После обхода ей назначили уколы, что конкретно кололи я не знала, но что-то, что не давало ей возможности думать о своем плачевном положении — она почти все время спала. — Все будет хорошо, — как мантру повторяла я, гладя её по грязным волосам, — Нельзя раскисать. Ты не навсегда здесь. Ты выйдешь, ведь каждый день однажды заканчивается, помнишь? Даже самый длинный, даже самый худший. — Самая темная ночь перед рассветом, — пробормотала Лара с закрытыми глазами, — Ты оптимистка, Саш. Я боюсь. Ты разочарована во мне, наверное. — Так бы и треснула тебе, да жалко. Она слегка улыбнулась уголком рта. Я вздохнула. Хотелось рвать на себе волосы, хотелось схватить её за плечи и трясти, пока не выгоню все эти мысли из её головы. — Почему я должна в тебе разочароваться? — смягчилась я, наклонившись к её уху, — Ты не сделала ничего ужасного. Всем бывает плохо. — Я люблю тебя, Саша. — И я тебя, Лара, — излишне долго целую в бледную щеку, — И я тебя люблю.

* * *

Утром, когда меня должны были выписать, на смену вышел Паша. Я подорвалась в семь утра, когда он только-только пришел, и, не имея возможности уснуть из-за трясучки по поводу отъезда домой, выперлась в коридор. Почти все еще спали, кроме Валентины, драящей полы с утра пораньше, да еще пары человек. Я бесцельно шаталась туда-сюда в гордом одиночестве. — Ну чего, Санька, домой сегодня? — хмыкнула Валентина, слегка ткнув меня рукояткой швабры в плечо. Я кивнула, расплываясь в улыбке. Вернувшись к своему занятию и дав мне отойти на пару метров, женщина вдруг цокнула языком, покачивая головой: — Лара-то совсем плохая. Я медленно выдохнула, сделав вид, что ничего не услышала. Из санитарской вышел Паша и тут же уселся на скамейку в конце коридора, возле телевизора. Обводя безразличным взглядом отделение, он выглядел скучающим. Впрочем, его скуку очень скоро взялась развеять та старуха с частушками. — Га-армонист ты, га-ар-рмонист… — невнятно шлепала она беззубым ртом, отплясывая рядом с санитаром. — Правда что ли? — деланно удивлялся он, слушая непонятные завывания, — Еще чего расскажешь? Я хмыкнула себе под нос. Не найдя занятия лучше, прошла в конец коридора и приземлилась рядом с этими двумя, с ногами забравшись на скамейку. — Ну чего, готова домой? — спросил Паша, отвлекшись от сольного концерта, который ему давала эта бабка. — Да, — я хитро прищурилась, а потом мечтательно посмотрела вверх, — Еще бы покурить — и точно можно домой. Он цокнул языком. Нехотя вытянул из нагрудного кармана пачку синего винстона, сунул мне одну штуку. — Ладно уж, в честь выписки, — улыбнулся по-доброму, — Чем хоть заниматься будешь, как выйдешь? Я пожала плечами. Ответа я не знала, так что произнесла самое очевидное, что первое пришло в голову. И самое правдивое. — Жить. Паша многозначительно кивнул. Проснувшись и поняв, что сегодня за особенное утро, Лара слегка ожила. Не знаю, надолго ли. Позавтракала под моим строгим контролем, вымыла голову, вычистила зубы. Даже вышла посидеть в коридор, что стало настоящей победой. И все это время не выпускала моей руки из своей. Сжимала, как в последний раз. И кусала губы. Время неумолимо близилось к десяти, когда меня и должны были выпустить. Казалось, что я умру раньше, чем мать за мной приедет. Все документы, отказы, согласия, больничные листы и прочее-прочее были давно подписаны, оставалось только вернуть мне мои вещи и открыть передо мной дверь отделения. Дверь, по ту сторону которой я так мечтала оказаться все это время. А сейчас это как-то даже пугало. Там ведь огромный мир, не ограниченный одним коридором, палатой и туалетом. Там можно идти туда, куда хочется и делать то, что хочется. А чего мне хочется? Я не знала. Последние минуты своего пребывания в женском отделении номер два я провела рядом с Ларой. Потом раздалась трель звоночка над дверью, все внутри опустилось и замерло. Словно мои внутренности пропустили через мясорубку, а потом то что осталось впихнули обратно. Лара улыбнулась. Так грустно-грустно. — Давай, зайка, — и крепко меня обняла, — Ты справишься. — Я буду приходить, — едва не плача, пообещала я в очередной раз, — Пока тебя не выпишут. Я не забуду о тебе. Лара только кивнула. Я знала, что она верит. В палату вбежала Аня, наскоро записывая мой номер телефона на обрывке тетрадного листа, Фаина в слезах от радости сжимала меня в объятиях аж до боли, что ребра трещали. Мария давала последние наставления, словно провожала меня на войну. Я только улыбалась, обнимая их всех по несколько раз, глядя в эти глаза, ставшие какими-то родными за эти два месяца. Прощалась с людьми, что стали мне почему-то ближе, чем семья. По крайней мере, так показалось в эту конкретную минуту. Медсестра торопила меня, наполовину серьезно грозясь оставить здесь, если прямо сейчас не пойду на выход. Пока шла эти ровно пятьдесят девять шагов от одного конца коридора до другого, не могла перестать оборачиваться. Лицо Лары, улыбающееся из последних сил, такое родное, теплое, чувства к которому я не могла идентифицировать иначе, чем мягкое облако нежности, стояло перед глазами до последней секунды. Дверь отделения с протяжным скрипом закрылась за спиной. Словно облегченно выдохнула. За ней исчезли фигуры провожавших меня женщин в пестрых халатах, машущих руками, кричащих прощания и слова поддержки. Меня повели в душевую, где я наскоро скинула с себя больничную одежду, переоделась в ту самую розовую рубашку в пятнах от краски и неудобные узкие джинсы из маминого шкафа. Запихнув в пакет все документы, целый ворох которых мне всучили, я нагнала санитарку с ключом от входной двери. И вышла из желтых стен. Там уже начался теплый сентябрь. Без недели золотая осень. Я вдохнула так глубоко, как только могла, и кажется, что легкие готовы были разорваться от чистого свежего воздуха, пахнущего листьями и дождем. Первым делом я закурила, не обращая внимания на возмущающуюся мать, что сучила ногами возле машины такси, которое ждало нас уже минут десять. Время снять свою жизнь с паузы, Саша. Так, кажется? Здравствуй, мир. Может, теперь ты полюбишь меня чуть больше?