Проклятые не плачут

Мне бы скорее начать работать, чем придумывать хобби, искать чего-то нового. Поскорее впасть в эмоциональную кому, расписать свою жизнь на простые основы: Любви не существует в природе — это раз, счастья в мире не бывает — это два, Справедливости ты тут не найдешь — это три Замри и умри, замри и умри, замри и умри © ночные грузчики

Как интересно. Потерять свою личность проще, чем кажется. Худшее, что может быть — видеть, как с теплом и заботой к тебе относится человек, которому ты причинил огромную боль. Более того, ты помнишь об этом, и даже вытворил это осознанно. И он помнит, но не скажет, конечно. Переживать это каждый день, давиться чувством вины, этой черной жижей, которая будет жить, пока пулю себе в лоб не пустишь. Не уйти, не отстраниться, не сбежать. А потом вдруг оказывается, что огромную боль причинял не ты, а тебе. Как новорожденный котенок открываешь глаза, а они заранее оказались выколоты. Горечь и непонимание. Несправедливость. Не облегчение, а желание обвинить себя заново, ведь так проще. Проще разочаровываться в самом себе раз за разом, а не в других. Их предпочтительнее превозносить. Потому что вокруг них вертится жизнь зависимого и ведомого человека, какой я всегда и была. Да, я любила быть ведомой. Сколько себя помню. Но вели меня все это время, к сожалению, на эшафот. У меня забрали меня же. Впрочем, нет. Не забрали. Я сама отдала. Наверное, это все июль. Ужасный душный июль, время, когда сердечники прощаются с жизнью, а беременные рожают раньше срока. Осколки разбитой бутылки хрустят под подошвами кроссовок, когда я вваливаюсь в тесную прихожую. Из окна кухни на пол падает тусклая полоска света от уличного фонаря. Я пытаюсь нащупать выключатель, но не выходит — даже примерно не представляю где он, живя здесь уже дня три. Полупьяная придерживаюсь за стену, голова идет кругом еще и от никотинового передоза. За раз убила почти целую пачку — немудрено. Во мне, помимо прочего, два стакана Лонг-Айленда, Кровавая Мэри и две бутылки пива, выпитые еще до бара, здесь (и разбитые о стену тоже здесь). К слову, это был мой первый в жизни поход в бар, дебют в гордом одиночестве и глубочайшей депрессухе. Стыда добавляло еще и то, что там работал парень Крис, который точно был в курсе всего сценария «дачного инцидента» со мной в главной роли. Да, смотрел на меня косо, но я вечером понедельника явно сделала ему выручку, так что он даже вышел со мной покурить. А потом меня вывернуло в урну у него на глазах. Вспоминая это, я сползаю по стеночке, захлебываясь истерическим смехом. Я уже знаю, что должна сделать. Я давно знала. Встаю, упираясь ладонью в пол. И тут же начинаю шипеть от боли, так как несколько маленьких осколков раздробленного стекла втыкаются между пальцев. Все равно. Сегодня не мой день. А когда вообще в последний раз был «мой» день, если так подумать? Выключатель в зале оказывается найти проще, чем в прихожей. Лампочка быстро-быстро мигает несколько раз, а после комната заливается неуютным беловатым светом. В ушах звенит. Все тело болит, словно меня бетонной плитой придавило. По пути к дивану скидываю с себя одежду — брюки, которые мы с Тошей вместе купили месяц назад, его футболку с группой «Король и Шут», нелепые ярко-желтые носки, которые он мне подарил. Все вокруг им пропитано. Он уже в самом воздухе этого города. Не потрудившись даже выйти на балкон, нашариваю в рюкзаке пачку. Поджигаю кончик сигареты, сидя на диване и прокручивая в голове недавний диалог. — Алёна, скажи честно, насколько сильно ты меня ненавидишь? — Не очень сильно. Мне тебя жаль. Я знаю, что иначе ты не можешь, но ты пиздец как упала в моих глазах. Я теперь понимаю, кто все это время был виноват в твоей боли. Ты сама, Саш. Зажмуриваюсь от резкой боли, пронзающей голову как стрелой. «Не очень сильно». Хочется смеяться. Давлюсь дымом, сдерживая рвотные позывы. — Я очень счастлив, что мне, наконец, объяснили, что вина все это время была не на мне. Я больше за тебя не в ответе. Ты больше ничего не значишь. Кричу в колени, одновременно с этим втыкая окурок в руку. Не больно. Жжется, но не больно, почти такие же чувства, как тогда, когда порезала себя под травой чисто в научных целях. Есть какие-то болевые ощущения, но мозг не воспринимает их как что-то плохое. Я всегда была сама виновата в своей боли. Никто против воли не заставлял меня медленно убивать себя каждый день. Все страдания были лишь из-за моих неверных решений, принятых иногда специально. Чтобы страдать на потеху публике. Никто не связывал меня, никто не приковывал к себе, никто не ломал. Большая глупая игра ради сплошного ничего в итоге. Ищу в рюкзаке лезвие, припрятанное еще год назад для чего-то подобного. Обычно я не резала себя им, потому что на остановку кровотечения уходило слишком много времени, но сейчас это было бы весьма кстати. Вспоминаю, что выбросила его вместе с канцелярским ножом, когда решила завязать. Чертыхаюсь себе под нос. Направляюсь на кухню. Ноги совсем ватные, перед глазами роятся черные точки, я жмурюсь с такой силой, что в висках трещит. Слава богу, прошлые жильцы не увезли с собой все подчистую. В кухонных шкафах осталась посуда и, что более важно, парочка ножей. Один из них, показавшийся наиболее острым, я и выбираю. Маленький, с зеленой деревянной ручкой. Потоки крови на треснутом белом кафеле — вошедшему понадобится психиатр. Красное на белом — красиво ведь? Я разрушалась. Разваливалась по кирпичикам. И лучшее, что могла сделать — разомкнуть уже этот порочный круг. Всунуть палку в Сансарово колесо. Мне просто отчаянно хотелось нести свет. Но как его нести, будучи сгустком тьмы? Все, кто знают меня — ненавидят меня. Мысль эта тавром была выжжена на подкорке воспаленного сознания. Я включаю воду, не дожидаюсь, пока ванная наполнится, и залезаю в пустую. Холодная шершавая поверхность неприятно касается кожи. Вода тоже идет чуть теплая, но я не замечаю. Меня колотит и знобит, наверное, снова температура. Захожусь приступом кашля. Телефон вибрирует, лежа на стиральной машинке. Я стараюсь на него не смотреть. Нож лежит там же, рядом. И я понимаю, что передо мной стоит выбор — взять трубку и поговорить с Тошей, или же взять нож и покончить с этим всем. Наверное, весь подъезд всполошится утром, когда придется выносить дверь. Или хозяйку срочно вызывать аж из соседней области — и все из-за меня. Тоше придется искать новую квартиру, отмывать еще это все долго будут… Я протягиваю руку к стиралке и беру нож. Сначала веду по бедру, проверяя остроту своего инструмента. Получается едва заметная царапинка, как от кошачьего коготка. Вдавливаю лезвие сильнее, даже не морщась и почти что вслепую. В воде, пахнущей ржавчиной, как ядовитые цветы расплываются кровавые разводы. Уже не жаль. Только что маму. Она и так вся в долгах, а тут еще я, похороны — мероприятие недешевое. Оставалось надеяться, что меня не будут хоронить в подвенечном платье. Пошло и как-то по-дурацки, ведь невестой я никогда не стала бы. Вечно любовница, никогда жена. Со мной можно пить, целоваться, трахаться, делиться тайнами, изменять своей хорошей и домашней, поехать в Москву автостопом, спланировав это за двадцать минут. Но не любить. Эти мысли злят. Я с размаху втыкаю нож в сгиб локтя. Ничего. Тоненькая струйка крови. Руку будто бы невозможно повредить, как если бы она была сделана из бетона. Телефон все еще вибрирует, катаясь по поверхности стиралки. Втыкаю нож еще раз, веду его ниже. Крови больше. Да, вот так и было нужно. На секунду кажется, что кровь теперь везде. Кажется, я теряю сознание на долю секунды, нож выскальзывает из мокрых трясущихся рук и летит на кафельный пол. Нужно взять трубку. Ему ведь там страшно. Пытаюсь встать. Создается ощущение, что у меня переломана вообще каждая кость в теле. Я оседаю обратно в прохладную воду. Я должна с ним поговорить. Тянусь изо всех сил, ухватываю-таки свой телефон и принимаю вызов. Но во рту так сухо, что я едва ли могу его открыть, отлепить язык от неба. — Саша, ты мне кое-что обещала, — голос такой спокойный и даже сонный. Сглатываю, но слюны во рту нет. — Я помню, — охрипшим голосом шепчу я, — Ты прости. Прости, Тош, я очень… очень устала. Вздыхает. — Давай ты завтра все-таки откроешь мне дверь, как мы договорились. Или уходи убивать себя в другое место. Мне не нужны проблемы с хозяйкой. — Прости, — пищу я, повиснув на бортике ванной. — Меня твоя мать сожрет с говном, — в голосе нет злости, только усталость и равнодушие, — Хочешь сделать — сделай так, чтобы меня не втягивать. Надеюсь, хоть в записке нет моего имени. — Я не оставляла записку. Он молчит пару секунд. Телефон то и дело выскальзывает из рук, падая на выцветший потертый коврик, переживший не одно поколение жильцов. Слышу, как чиркает зажигалка на том конце провода. Хочется курить. — Будь так добра, останови кровь и дождись утра, — выдыхает он вместе с дымом, — Я приду, и мы нормально поговорим. Только открой мне дверь. Ладно? Большая часть моей левой руки уже окрасилась красным. Я смотрела невидящим взглядом на капающую то на пол, то в воду кровь. Так хочется курить. И спать. Забыться. Я вдруг поняла, что ничего не помню о том, кто я есть и зачем я здесь. И почему? Только отдельными вспышками где-то на задворках сознания являлись призрачным силуэтом его глаза. Прозрачно-голубые. В которых больше нет любви. Я заливалась слезами и перематывала кровоточащую рану кухонными полотенцами. Чудом обнаружила в одном из ящиков гарнитура перекись, залила ею всю руку, чтоб уж наверняка. Несколько порезов на бедре казались несущественными по сравнению с этим кошмаром, их я даже не трогала. Наверное, это надо зашивать, по-хорошему так. Но заявлюсь с такой красотой в травмпункт — и билет в дурку уже в кармане. Смешно. Я почувствовала, что ужасно замерзла. Замотавшись в одеяло, подошла к распахнутому настежь окну и хотела было захлопнуть его, но вдруг передумала. Вместо этого высунулась на улицу по грудь и, прикрыв глаза, сделала вдох. Свежий воздух вперемешку с ароматом сирени и выхлопами автомобилей проник в легкие. Стало чуть легче. Солнце уже почти полностью взошло, окрашивая небо нежно-лиловой акварелью. Оно поднималось из-за рядов бетонных домов-коробок, но близ горизонта уже сгущались грозные седые облака, так что посветить ему не было суждено сегодня. Утро всегда наступает, хочешь ты того или нет. Наверное, в другое время это внушало бы мне надежду. А терять надежду мы не имеем права. Но я потеряла.

* * *

Родная квартира встретила меня неуютной полутьмой коридора, тошнотворно-зелеными стенами и запахом гари с кухни. Похоже, опять поломалась люстра, похоже, опять неудачно пожарились котлеты. Я скинула кроссовки, избавляясь от дискомфорта, который вызывала теперь любая обувь после двух месяцев ношения исключительно тапок. Мать суетилась рядом, шурша пакетами с продуктами, все трогала меня за руки, за волосы, заботливо поглаживала везде, где могла. Я чувствовала себя только что купленным щенком, которого принесли домой, и теперь неугомонный ребенок будет тискать его до потери сознания. В квартире было тепло, после могильного холода отделения это ощущалось как-то даже неправильно. А я была абсолютно растеряна. — Пойдем, пойдем, Сашуль, я покушать приготовила, — эта женщина все мельтешила вокруг меня, — Соскучилась по маминой еде-то? Я и яблочек купила тебе! Откуда ей знать, что я терпеть не могу яблоки еще с детства? Я закатила глаза, проходя на кухню за мамой, уже начавшей греметь кастрюлями. Здесь абсолютно ничего не изменилось за время моего отсутствия. В том числе и моя родительница. Все те же нелепые аляповатые платьица, все та же мания бесконечно протирать тряпкой стол, все те же вечно забранные в неаккуратный пучок волосы. Я вздохнула. Происходящее казалось сном, одним из тех, что я видела, лежа на своей койке в больничной палате. Только Ларе, наверное, не снился дом. Мне снился, правда, не этот. По дороге, еще сидя в такси, потом на входе в магазин и на выходе из него, я бесконечно курила. И сейчас хотелось того же самого. Открыв вечно заедающую дверь с поломанной ручкой, я вышла на захламленный балкон. У нас там, однако, было оборудовано мое место для курения среди мешков с барахлом, сломанного пылесоса, старой посуды и прочего. Уже было прохладно, и почему-то стало еще более тошно от осознания, что лето безнадежно пропущено в желтых стенах. Внезапное обилие звуков, запахов, красок и ощущений неприятно било по органам чувств, которые уже отвыкли от этого. Я искренне думала, что как только окажусь за стенами больницы — сразу же стану самой счастливой на свете. Но почему-то этого все еще не произошло. Дым ментоловых сигарет приятно обжигал легкие. Я присела на корточки, как привыкла в психушке, и через оконное стекло поймала на себе настороженный взгляд матери. Наверное, выглядела я весьма диковато, как какой-нибудь ребенок-маугли. Тем временем от курева начинало подташнивать. Мой телефон стоял на зарядке, ожидая, пока я его включу. Нужно было зайти ВК и написать, что я вернулась… кому-нибудь. В родном городе у меня была парочка еще школьных подруг, которые были в курсе моего незапланированного путешествия на бесплатные подушки, так что стоило их обрадовать. Хотя слово не то. Это были такие подруги, с которыми весело только пить и шляться. Других у меня теперь нет. Я ковыряла овощное рагу в тарелке, такое клейкое, больше похожее на кашу. Матушка расставляла передо мной все, что успела купить к моему возвращению — три коробки сока, мешок шоколадных конфет, яблоки, мармелад. И все трещала без умолку: — Так, сегодня надо будет поехать к тёте Снежане, бабушка через неё нам вещи передавала, потом разберешь свои сумки, я там ничего не трогала, так все и стоит. Сходишь в парикмахерскую вечером, я тебя записала, ты же хотела подстричься? Во-от. А там уже и уедешь на следующей неделе, я договорилась с твоим колледжем и общежитием, больничный лист смотри не потеряй. У меня голова шла кругом. От обилия информации шумело в ушах. Я два месяца не занималась абсолютно ничем, а тут такой список заданий. Мне на улице-то находиться жутковато. Я раздраженно отложила вилку в сторону, прекратив свое сражение с рагу. — Мам, давай хотя бы не сегодня, — вздохнула я, — Я сегодня хочу выпить. Просто… провести время спокойно. Без беготни. Ладно? Тонкие брови мамы поползли наверх. Больше удивленно, чем возмущенно, она ахнула: — Так уезжать же скоро! — и всплеснула маленькими ладошками, — Когда все успеем-то? Я закусила губу, сцепила руки в замок на столе. Уезжать. Уезжать. Возвращаться в этот город, который совершенно мне не нужен, который не рад мне, который меня ненавидит, который меня уничтожил. Каждый день видеть места, которые помнят меня счастливой и беззаботной. Помнят девочку Сашу в красивом зеленом платьице, раскачивающуюся на качелях с сигаретой и банкой энергетика — и кажется, что вся жизнь была прожита ради этого ощущения бесконечной свободы. Проходить по пути на остановку мимо скамейки возле общаги, где мы вечно сидели с Тошей до половины одиннадцатого, пока не выйдет вахтерша запирать ворота — и только тогда я убегала, быстро прощаясь поцелуем в щеку. Проходить в одиночестве путь по проспекту, который раньше проходила с Тошей почти каждый вечер, встречая его с работы. Каждую чертову секунду бороться с желанием вырвать себе то ли глаза, то ли сердце. С концами. А еще, что загорелось в голове почему-то в самую первую очередь — оставить здесь Лару. Оставить её одну в этой больнице, в этом городе на произвол судьбы. Я по рукам и ногам связана обещанием, что дала ей в странном душевном порыве. Но важнее не это, а то, что я чувствовала необходимость быть здесь. Скорее, ради себя. И, почти не раздумывая, я подалась чуть вперед и негромко произнесла, глядя в удивленные водянистые глаза напротив: — Я не вернусь туда, мам. Я остаюсь здесь. Она аж отшатнулась, чуть с табуретки не рухнула. И смотрела на меня так, будто бы я выразила желание кого-нибудь убить. Я уже знала, что будет дальше, и в подтверждение моим мыслям матушка запричитала: — Как же? Саша, разве можно? А учиться? — судорожно схватила меня за руку, задыхаясь от праведного гнева, — А образование, Саша, как ты без образования? Что мы бабушке скажем? Саша! Я ухмыльнулась. — Скажем, что внучка больная на голову, тебе не впервой. Я отчислюсь и уволюсь, мам, и останусь здесь. — Нет! — она замотала головой, — Саша, ты поедешь учиться! Всё. Не обсуждается! Я выдернула свою ладонь из её рук, холодных и влажных от нервозности. Я знала, что она не поймет, более того — не попытается понять. Но одна лишь мысль о том, чтобы вернуться в тот город, с головой окунала меня в черный омут ужаса. Заставляла дыхание сбиваться. Сворачивалась комом в горле, вызывая противную тошноту. Лучше на месте умереть. Попробовать стоило, поэтому я, спокойно, собранно, самым располагающим тоном заговорила: — Мам, тебе что важнее? — склонила голову набок, как котенок, — Чтобы я была здорова или хотя бы жива, или чтобы у меня была корочка о среднем специальном? Матушка в миг покраснела, и по её полным щекам хлынули слезы, утягивая за собой дешевую тушь для ресниц. Она подняла театральный вой, утыкаясь лицом в толстые ладошки, и мне стало противно. Я скривилась. Хотелось плюнуть, встать и уйти. Да только куда? — Мам. — Ой, Александра! — страдальчески стонала она, — Одни разочарования! Сплошное, сплошное разочарование… Я закатила глаза, хотела было что-то еще сказать, но она вдруг посмотрела прямо на меня с такой… злостью? — Мне легко, думаешь? — рявкнула мама не своим голосом, — Что я людям скажу? И так все знают, что дочка на голову больная! Таскаюсь с тобой по мозгоправам, таскаюсь с четырнадцати лет, а ты… — она закипала все сильнее, лицо её стало каким-то багряным, — Вот так просто, на все забьешь? С твоим аттестатом говеным тебя пропихивали в хороший колледж, за общагу платили с последних денег, а ты… Ничего не хочешь! Ничего не надо! Как папаша, лишь бы… Ой! Она вскочила, деланно хватаясь за сердце, и тут же осела обратно, прижавшись к стенке. Её любимая тактика — изображать сердечный приступ, переняла она её у бабушки. Они этим меня наказывали за плохое поведение. А я не могла не подыгрывать, даже не так — не могла игнорировать, потому что меня обуревал страх. А если и в самом деле плохо, что тогда? Совесть же загрызет. Сердечный приступ, оказывается, можно легко вылечить потоком детских слез и извинений. Но не в этот раз. Может, от фенибута. Может, потому что я уже не ребенок, которым можно манипулировать вот так вот каждый раз, когда что-то не устраивает. — Скорую вызвать? — я встала, сложив руки на груди. Матушка стонала, охала, картинно запрокидывая голову и морщась от невыносимой боли. Я зашла в свою комнату, перешагивая через сумки и пакеты, сняла телефон с зарядки, включила — все это не спеша. Набрала «103», вернулась в коридор, накинула ветровку, сунула ноги в кроссовки. Ушла, не забыв громко хлопнуть дверью. Этого цирка я больше не вынесу. Повторюсь — я не ждала от матушки понимания. Но, возможно, рассчитывала на какую-то поддержку. В конце концов пришлось смириться, что плакала под окном палаты она лишь потому, что я не оправдала её надежд, и если единичный визит в желтые стены можно было списать в глазах знакомых и родни на сложности переходного возраста и вообще нелепую случайность, то второй раз так же «случайно» попасть довольно сложно. Молодец, Сашка, справилась, блять. Моя ветровка пахла дешевыми духами с нотками цитруса и цукатов. Они никогда не нравились Тоше, но сейчас этот запах давал мне странное ощущение спокойствия. Вот, я иду по улице в обычной одежде, пахну духами, даже губы мазнула блеском, завалявшимся в кармане. Курю столько, сколько вздумается. И иду, к слову, куда вздумается. И никому нет дела. Дерьмо. Зато с запахом свободы. Злость на мать постепенно отходила на второй план, сменялась чувством умиротворения. Я шла. Просто шла вперед, подставляя лицо последним лучам солнца. Теплый ветер сдувал назад мои отросшие и почти полностью выцветшие волосы, в которых угадывался лишь легкий оттенок травянисто-зеленого. Район, по которому я брела, самозабвенно созерцая окружающую меня природу и панельные пятиэтажки, на удачу был почти безлюден. Скоро я добралась до «нашего места», где мы с подругами лет с четырнадцати с приходом теплых дней распивали алкоголь в тесной компании. Это была ржавая железная эстакада для ремонта машин близ гаражного кооператива, которой давно уже никто не пользовался. Металлическая поверхность чуть нагрелась под солнцем, и, очистив небольшой участок от пыли, я уселась, опершись спиной о бетонную стену. Бетон закрошился, посыпался мне за шиворот. Нужно было зайти ВК. Меня почему-то пугала перспектива возвращения в социальную среду. А еще пугало то, что я увижу в сообщениях. Вернее сказать, от кого эти сообщения будут. Я разблокировала телефон, прикрывая экран от солнца, чтобы хоть что-то видеть. Нервно кусая губы, включила интернет. Тут же с оглушающим писком и вибрацией посыпались запоздалые уведомления отовсюду сразу. Изо рта вырвался нервный смешок — кто-то обо мне вспоминал. Я быстрым взглядом пробежалась по баннерам вверху экрана: Злата Никулина: Надеюсь, ты там жива, Сань. Без тебя лето какое-то не такое. Miss ya bro! Моя школьная подружка, с которой мы были неразлучны с седьмого класса. Отношения наши были настолько близкими, что я за глаза называла её сестрой. Потом, когда я уехала, общение постепенно свелось почти что к нулю. Валя Кочеткова: Бля, ты хоть вылезешь оттуда? Бывшая одноклассница, подруга Златы, в первую очередь, а уже потом моя. Юрий Костин: Надеюсь ты бляха жива потому что ты торчишь мне триста рубасов Одногруппник. Я тихонько рассмеялась, прикрывая рукой рот. Взгляд опустился ниже, краем глаза я уже понимала, что все дальнейшие сообщения от одного человека. Пальцы рефлекторно сжали телефон сильнее, когда я увидела имя отправителя. Антон Покровский: Вчера снова вспоминал тебя, решил… Дыхание перехватило. Нет. Антон Покровский: …скучаю, Саша… Антон Покровский: Она совсем не то, не так шутит, не так… Антон Покровский: …тяжело смотреть на нее, а видеть тебя, и я… Антон Покровский: …я улетаю до середины сентября… Антон Покровский: Я очень жду, когда ты вернешься, и… Рывком вдавив кнопку блокировки, я откинула телефон в сторону, будто бы он был смазан ядом. Из глаз брызнули слезы, пришлось зажать рукой рот, чтобы не закричать от нахлынувшего на меня осознания, что история не закончилась. Я уставилась в одну точку, в бетонную стену, возле которой сидела. В последний наш разговор Тоша звучал жестоко. Цинично. Так, что внутри все сжималось. А теперь? Что это, теперь? Все это время я пыталась примириться с мыслью, что не нужна сейчас и никогда не буду нужна в будущем. Мне было приказано забыть его, вырвать из своего сердца, вытравить, как раковую опухоль высокодозной химией. Выбора мне не оставил никто — ни семья, ни врачи, ни судьба, ни я сама. Я скулила, кусала губы до крови, но повторяла: «Надо, надо, терпи!». И теперь он здесь. Написывает мне тирады. Я бы однажды простила ему всю боль. Простила бы то, что он оставил, что ушел. Простила бы, что ушел не просто, а к моей лучшей подруге. Я бы все рано или поздно простила. Но… Как мне простить то, что он вернулся?