Проклятые не плачут

Почти час был потрачен мною на то, чтобы прочесть все двести с лишним сообщений, которые Тоша написал мне за время моего отсутствия. Последнее датировалось вчерашним днем. Я выкурила целую пачку сигарет и пролила неоправданно много слез над треснутым экраном своего телефона. Небо тем временем залила бескрайняя черная туча, что означало приближающийся ливень. Выл ветер, поднимая в воздух пыль и кучи грязно-серых опавших листьев. Растаскивал по дороге мусор, задувал песок везде, куда только можно. Я куталась в ветровку, курила, периодически кашляла и плевалась, глотая абзацы текста на экране. В какой-то момент, пока я читала, внутри будто что-то сломалось, разбилось с омерзительным треском. Что-то очень важное и значимое. Были целые простыни текста с рассуждениями обо всем подряд, о бесконечной любви ко мне, раскаяния, извинения, самобичевание. Были и короткие сообщения, написанные, судя по количеству нелепых опечаток, в пьяном угаре — о том, что скучает и ждет. А еще списки того, что его бесит в Алёне — что она не курит, например, что пьет все без разбору, что совсем его не целует, что маникюр делает дурацкий, что обрезала волосы, а ей совсем не идет. Сухая информация о том, что отправили в командировку на другой конец страны, в Забайкалье. Что туман на сопках по утрам — очень красиво, и сам Байкал такой кристально-чистый, что аж не верится, только вот достал вечный холод, дожди и комары. Я решила, что обязательно ему отвечу. Только вот не сейчас, это выше моих сил и возможностей. Домой идти не хотелось, ничего делать не хотелось, ни с кем говорить. Жить тоже не особенно. Так странно — я изо всех сил рвалась в эту жизнь, обычную, пресловутую жизнь за стенами дурки, а в итоге не получила в награду за терпение ничего, лишь новые поводы сходить с ума. Я понимала, чего мне на самом деле хочется. К Ларе. Зарыться в её объятия, уткнуться носом ей в грудь, прижаться к её теплому телу на узкой больничной койке и слушать, как она тихонько посапывает, засыпая. Я тряхнула головой, отгоняя это прочь. Закуривая последнюю сигарету, набрала номер Златы. Хотелось напиться, и меня совершенно не волновало, как мои таблетки среагируют на алкоголь. — Саша-а-а-а! — услышала я визг из трубки, как только оборвались гудки, — Ебена мать, ты че, вышла что ли? А мы с Валей к тебе завтра собирались, блять! Собирались, да не собрались. Я грустно хмыкнула. За два месяца не найти пары часов, чтоб приехать и немного постоять под окном? Слабо верится. — Да, я это… вышла, — глухо кашляю от дыма, — Злат, может, пойдем бухнем? — Спрашиваешь еще? — в унисон с её чирикающим голосом звучал чей-то смех, — Слушай, мы тут в центре с Валей и Яшиными, сейчас должны встретиться с Максом и Ксюхой, подтягивайся к парку Победы. По деньгам у тебя как? — Что-то есть. — Все, забились, как подъезжать будешь — напиши. Я затушила окурок о ржавую поверхность эстакады и положила трубку. Да, какие-то деньги на карточке у меня определенно оставались, так что некоторое время за свои финансы можно было не переживать. Я поднялась с места, отряхивая черные джинсы, в полной готовности отправиться пить с сомнительной компанией. Мне было это необходимо. Иначе сама себя сожру, оставшись в одиночестве. В какой-то момент я перестала задаваться вопросами вроде «почему я?» или «почему это все со мной?». Я прекрасно знала ответ, и от этого было только хуже. Дождь-таки ливанул, как только я вышла из автобуса на нужной мне остановке, и, накрыв ветровкой голову, я подбежала к ближайшей пивнухе. Встала под навес и вынула из кармана телефон. Над моей головой светилось перегоревшими лампочками название: «Птица счастья». Вывеску повесили новую, а чуть выше уместилась старая, которую так и не сняли — потрескавшаяся желтая краска на округлых железных буквах. — Алло, — сквозь шум дождя послышался голос Златы, — Ну, ты где? — Да я у «Птицы» стою, — сунула руку в карман, но вспомнила, что сигареты кончились, — Вы-то где? Встретились все? — Да, стой там, сейчас подъедем. «Выбери меня, выбери меня, Птица счастья завтрашнего дня», — возник в голове полузабытый мотив песенки, которую я любила напевать в детстве. От воспоминаний стало тошно. Впрочем, может быть, это из-за чрезмерного курения. Минут через пятнадцать к пивной подъехала, переваливаясь с боку на бок на ухабах, побитая серая «Лада». В салоне гремела музыка, заглушая ливень, тонированное стекло опустилось, и из-за него выглянуло широкое небритое лицо. — Садись давай! В наполовину незнакомом парне я с трудом узнала Эльдара Яшина, до нездоровой бледности похудевшего, с провалившимися мутными глазами и коротко стриженными волосами. Он с моего девятого класса запомнился крепким коренастым спортсменом, не пьющим ничего крепче Балтики нулевки. Не знала даже, что он теперь с ребятами. С заднего сиденья показались темно-бордовые волосы Златы, хохочущей, сидя на коленях какого-то парня. — Сашка! Я скучала! — и отвернулась, громко визжа: — Ой, блять, Макс, не лезь! В тесноте салона было душно, пахло табачным дымом, спиртом и ароматизатором-елочкой, что висел на зеркале. Эльдар сделал громче музыку. Стекла вновь поднялись, но машина с места не двигалась. Он потянулся, чтобы поцеловать девушку, сидящую рядом на переднем сиденье, но Валя метнула на парня уничтожающий взгляд и наклонилась в противоположную сторону, пригубив банку джин-тоника. Валя тоже изменилась, покрасилась в пепельный блонд, как давно мечтала, забила рукав какими-то цитатами на иврите, кажется. Только Злата все такая же, с бордовой карешкой, челкой, худенькая, маленькая и сильно пьющая. Все так же наносит плотную маску из тонального крема, румян, пудры, туши и всего прочего, что почти до неузнаваемости меняет её детское лицо. Этот образ на границе между «модницей» и «городской сумасшедшей» — её броня. И я понимаю её прекрасно. Даже неловко стало, что я такая вся ненакрашенная, одетая во что попало, без какой-либо концепции на голове. «Лада» развернулась, заставив нас всех качнуться в сторону, и полетела по мокрой дороге, срезая путь дворами. Я выглядела нелепо и странно в этой компании, но старалась смеяться, пить не меньше других, отвешивала комплименты Ксюше и от ворот поворот Максу, что с завидным упорством пытался меня лапать. Стоило заметить, что вся тусовка частенько уходила в «марафоны», особенно летом. Я тоже баловалась с ними, чего скрывать, но ушла в один из переломных моментов, когда пущенный по ноздре мефедрон перестал их вставлять, и в ход пошли шприцы. Хотелось блевать, до того мерзко от самой себя и всего происходящего. Но зато мучает лишь это, а не мысли о том, куда катится жизнь и что дальше делать. Орала музыка, верещали девочки, напуганные и возбужденные от быстрой езды по окраине города, изрытой ямами и ухабами. Я словно наблюдала со стороны. Концентрированная безбашенность, распутство, праздник растленной юности. Я разрешила себе эти часы, пролетевшие, как мгновение, быть вот такой — слегка безумной, громкой, дурашливой. Пила горькое пиво, как воду, курила дешевые сигареты, рублей за сорок — я даже удивилась, что по такой цене еще можно купить табак. Валялась по мокрой траве на пустыре, где мы всей компанией продолжили пьянствовать, сидя на скользком капоте целовалась с братом Эльдара, Мироном, которому уже под тридцать, а ума все так же нет. Держала грязно-розовые волосы Ксюши, пока ту тошнило на берегу реки, чуть не свалилась в овраг пару раз. Потом поехали куда-то, не трезвея, продолжать банкет уже под утро. Все окончательно смешалось и слилось в одно. Какая-то квартира, пьяные тела на полу, остатки «дорожек» на всех поверхностях. И вот какой итог — я запиваю похмелье приторным энергетиком, курю вытащенный из чьей-то куртки «чапман», стоя на балконе. Рядом валяется спящая Злата в рваных колготках, Мирон и Эльдар в компании каких-то малолетних девчонок нюхают что-то на кухне. Сомневаюсь, что они сами точно знают, что это. — Какой пиздец, — слышу за спиной, — Там наблевано вообще везде. Поворачиваюсь к источнику звука и вижу возле двери парня. Он пытается пролезть на балкон через груды бутылок и мусора, придерживаясь за подоконник. Темноволосый, худой и высокий, в наполовину расстегнутой чёрной рубашке. Выглядит помятым и заспанным, но хотя бы не обдолбанным. Усмехаюсь, делая глоток из железной банки. Мне сначала показалось, что незнакомец вообще меня не заметил и говорит сам с собой, но тут он обратился уже очевидно ко мне: — Слушай, я это… Вода перекрыта, можно попить? Голос простуженный, но приятный, бархатный такой. — Бери, — протягиваю ему ягодный «драйв». Он залпом опрокинул в себя половину. Похоже, похмелье его тоже не пощадило. Возвращая мне полупустую банку, он жалобно промямлил: — А сижку можно? Я прыснула. — А поебаться не завернуть? — но протянула открытую пачку «чапмана». Парень улыбнулся, зубами вытянув сигарету. Балкон заволокло сладким дымом с химозным ароматом ванили. — Я Женя. — Саша, — жму его чуть трясущуюся ладонь, — Тяжёлая ночка? — Не то слово, блять, — он резко выдохнул дым, — Выгляжу как говно, да? — Не парься, я тоже, — махнула рукой, — Тебя как сюда занесло? Он скривился, наморщил нос. Я разглядывала его лицо — красивое, породистое, с тонкими правильными чертами. — Да вот… Приехал Элю забирать, ну, это девушка моя, — осекся, помрачнел еще больше, — Бывшая. Теперь. Ну, приехал, а она в ванной ебалась с каким-то чмырем. Я ему набил ебало, потом они вдвоём уехали, а я остался и нажрался как скотина. — Оу, — я закусила губу, сочувственно кивая, — Жёстко получилось. — Да ладно, я знал, что она блядина. А ты тут чего делаешь? Я тебя раньше не видел. Я кивнула в сторону распластавшейся по полу Златы, которая уже умудрилась завернуться в сорванную штору. — Она привела. Женя пожал плечами, воткнув окурок в переполненную пепельницу, и посмотрел на меня. Так пристально, что я даже испугалась. Прищурил свои серо-зеленые глаза и произнёс чуть тише, с нотками флирта: — У тебя красивый профиль, ты знаешь? Я снисходительно улыбнулась. Все это казалось чересчур нелепым. — Вообще нет. Но спасибо. Мне идти надо, кстати. — Я пока останусь, буду будить товарищей, — сделал паузу, опустил взгляд в нерешительности, — Обменяемся ВК? Ну, хуже точно не будет. Я согласно кивнула, доставая телефон. Квартиру, находящуюся с восточной стороны, заливало желтое солнце, било по глазам. При свете увидела, что на моей когда-то светло-зеленой футболке пятна от земли, рвоты и чего-то еще непонятного. Мерзость. Потрепав по макушке Злату, издавшую недовольный стон, покидаю этот притон. Очухается, ей не впервой. Тело бьет ознобом, когда я, обхватив себя руками, тащусь по окружной дороге мимо постепенно просыпающегося города. На остановке уже стоят заспанные работяги, ожидая автобус до завода, из подъездов выходят понурые школьники с гротескно-огромными рюкзаками, женщины в красивых (но почти одинаковых) легких пальто стучат каблучками по влажному асфальту. У меня одна мысль — добраться до дома и завалиться спать. Внутри дребезжит мерзкая тревога оттого, что не приняла таблетки. Хочу посмотреть время, но телефон безнадежно разрядился. Где-то через полчаса добираюсь до своей хрущевки, заползаю на пятый этаж, уже практически спящая. Мать только-только ушла на работу, и в квартире пусто. Отлично. Вздыхаю, прикрыв глаза, бросаю ветровку на пол. И замечаю — сумки с моими вещами стоят в прихожей. Странно. Скинув кроссовки, машинально ищу на тумбочке резинку для волос, но рука нащупывает в темноте какую-то бумажку. А еще связку ключей. Хмурясь, я беру непонятный листок и подношу его к свету, стелющемуся из комнаты матери. Записка гласит: «Я оставила тебе ключи от бабушкиной квартиры. Как только придешь домой — вызывай такси и уезжай туда, и больше здесь не появляйся, чтобы соседи вообще не знали, что ты тут была. Не хочешь жить по-нормальному — делай что хочешь, но без меня». И подпись — мама. Читаю еще раз, неверящим взглядом уставившись в пляшущие кривоватые буквы на нелинованной бумаге. Просыпаюсь и трезвею мгновенно. Нет, перечитываю снова — и так еще раза три. К сожалению, мои глаза меня не обманывают. Минут десять уходит на то, чтобы сонный полупьяный мозг обработал полученную информацию, все это время я стою, тупо пялясь в стену. Повторю еще раз — я не ждала понимания, которого у нас с матерью никогда особенно и не было. Но и того, что она меня выгонит, я тоже не ожидала. Вот так просто — бери и уезжай. Вали, больше не появляйся, живи как знаешь. Делай что хочешь, только отстань. Я думала, что она подуется немного, ну, в крайнем случае не будет со мной разговаривать две недели, а потом ситуация замнется и сгладится. Нет. Вот настолько я разочарование. Ебучее разочарование. В глазах неприятно защипало от нахлынувшей обиды. Накрыло внезапное осознание, как волна цунами сбило с ног, заставляя осесть на пол — у меня больше никого нет. От меня отказалась даже родная мать. Кто мне теперь поможет, эта компания торчков с одной машиной на десять человек, а может, Тоша, упивающийся своими страданиями в моей личке? Кто? В ушах звенело, словно рядом что-то с оглушающим хлопком взорвалось. На осознание всего случившегося потребуется время. Я была разочарована и напугана, но не удивлена. Был вариант дождаться маму, вымаливать прощение и падать ей в ноги, чтобы разрешила остаться, но я не готова была к еще большим унижениям. Кажется, их для меня достаточно на всю жизнь вперед. Поэтому я, стиснув зубы и глотая горькие слезы, выгребла из карманов маминых пальто и курток всю мелочь и купюры по сто, чтобы уж наверняка, и вызвала себе такси. Как же я устала плакать. Таксист, угрюмый дядька с выбитыми зубами, услужливо помог мне дотащить сумки до машины. Машиной сие творение отечественного автопрома назвать было можно разве что с натяжкой — этакое древнее железное корыто, ржавое и побитое. На него и подуть страшно — как можно ездить? Я плюхнулась на переднее сиденье, обхватив руками свой рюкзак и положив на него тяжелую голову. — Живу тут всю жизнь, хотите верьте — хотите нет, — подал голос водитель, — И ничего не меняется ведь. Все как стояло, так и стоит. Я повернула голову, стараясь изобразить заинтересованность. — Может быть, оно и к лучшему… — мужчина задумчиво вздохнул, свернув на какую-то улицу, — Стабильность же тоже хорошо. Я зажмурилась, сильнее утыкаясь в дерматиновую ткань рюкзака. И спросила почему-то, будто бы этот мужик с прокуренным скрипучим голосом сейчас поймет меня лучше, чем кто бы то ни было еще: — Чего вообще ждать от жизни? И уставилась на него покрасневшими глазами. Он словно бы ожидал этого вопроса, ни капли не удивился, только пожал плечами. Спустя один короткий приступ болезненного булькающего кашля, таксист ответил: — Да смерти только, наверное. Жизнь нам ничем не обязана. Мир ничем не обязан. — А жить-то тогда зачем, раз ждать нечего? — усмехнулась я. Он усмехнулся в седоватые усы, чуть сбавив скорость — видимо, не хотел раньше времени терять единственную собеседницу. — А Вы, барышня, найдите как-нибудь время, да и спросите себя — что для Вас жизнь? — он перевел на меня взгляд своих темных, почти черных глаз, — Ответьте честно себе, набросайте список. И сами поймете, чего Вам ждать. Я многозначительно кивнула, пообещав себе запомнить это, и вновь уронила голову на рюкзак. Район, где находилась бабушкина квартира, на девяносто процентов состоял из леса. Пока что все, что я видела из окна машины — деревья, деревья, деревья. Нескончаемый поток ветвей, стволов, улетающих прочь вместе с ветром листьев. Будто бы старая потертая пленка, прокручивающаяся вновь и вновь, сотня одинаковых кадров. Но потом лес поредел, показались здания. Серые панельные монолиты, разбавленные раскачивающимся на балконах цветастым бельем, мертвыми засохшими цветами в клумбах, деревянными скамейками в тесных двориках. Деревянные частные дома, большинство заброшенные, с провалившейся кровлей и выбитыми окнами. Коттеджи за высокими каменными заборами, как дворцы. Такой контраст. Сюда, к слову, не ездил ни один автобус, а до ближайшего магазина нужно было идти минут тридцать. Сама моя прародительница уже перешагнула границу восьмидесяти лет, и одной жить становилось все тяжелее, так что она переехала к своей младшей сестре, а квартира стояла пустая. Хотели продать, но по понятным причинам никто это чудо не купил. Это была бывшая коммуналка в деревянном аварийном доме, который все никак не могли снести. Даже летом здесь было холодно, сыро и затхло, а черная плесень из ванной не выводилась никаким способом. Ночью по углам шебуршали мыши, прибегающие из подвала, оттуда же в гости заглядывали мокрицы и другие неприятные насекомые. Стены давно пошли волнами, пол местами подгнил и проваливался, потолок вечно протекал, батареи прорывало каждую зиму, горячая вода была в принципе редким явлением. Зато высоченные потолки и две огромные комнаты, заставленные всяким хламом вроде полуразваленных шкафов-стенок, кресел, журнальных столиков, гор фарфора и хрусталя, каких-то статуэток, ваз, ковров и на полу, и на стенах, чтобы дорого-богато. Такой комично-советский интерьер. Я рухнула на продавленный диван в гостиной, не снимая обуви. Хотелось снять со стены тяжелый ковер, завернуться в него и тихонько задохнуться пылью. Никого больше нет. Я боялась одиночества больше, чем конца света. Больше всего вообще. Жизнь, та самая, о которой мне предложил задуматься таксист, состояла для меня из людей. У меня словно бы не было собственной истории, я лишь бесконечно принимала участие в чужих. Никогда не была главным героем фильма про саму себя, первое место в актерском составе всегда занимал кто-то другой. Тот ли одноклассник, в которого я была влюблена без памяти класса с пятого, Алёна ли, которой я бесконечно восхищалась весь первый курс, Тоша ли, в честь которого я воздвигла у себя в голове целый храм. Все эти люди становились для меня центром вселенной, периоды моего существования в принципе можно было бы озаглавить их именами. От них зависели мои цели, мечты, мысли и планы. А я сама словно карандашный набросок на мятом тетрадном листе, который не хочется заканчивать. Как камелия — цветок без запаха. Я вечно ждала, что меня направят. Что не просто подскажут путь, а этот же путь вместе со мной пройдут за ручку. Но никому эта дорога не нужна, кроме меня, по сути-то — она длинная, сложная, у каждого человека своя собственная, и пока меня провожают — вполне могут потерять свою. Никто не пройдет со мной до конца, а одной дальше страшно. Поэтому, как только человек оставляет меня на этой дороге в одиночестве, я вместо того чтобы идти дальше бегу обратно, на отправную точку, и жду там кого-нибудь, кто уж точно меня доведет до конца. Но шутка в том, что этого никто никогда не сделает, просто потому что так работает мир. Из сонных размышлений меня вырвал писк уведомления, пришедшего на телефон. Антон Покровский: Мне не ждать ответа, Саш? Я согнулась пополам, сжимая в пальцах грубую ткань покрывала. Я хотела ответить. Правда хотела. Но что? Лекса Калинина: А что ты хочешь услышать? Антон Покровский: Вопрос странный, но как ты себя чувствуешь? Ну, очень сильно хочется содрать с себя кожу, вытащить паутинки нервов, перегрызть их, выбросить к чертовой матери, а потом сжечь себя заживо до кучи. Лекса Калинина: Лучше, чем было. Наверное. А ты? Он начал набирать сообщение. Набирал долго, настолько долго, что я умудрилась уснуть с телефоном в руке. Воняющая перегаром, потная, липкая, зареванная, в уличной одежде, которую проще выкинуть, чем отстирать. С грязными волосами, неопрятно отросшими темными корнями. Воплощение мерзости. Мне снилась больница. Коридор, прохладные хрустящие простыни на моей койке, стерильная чистота, запах хлорки и лекарств. Первая утренняя сигарета, судорожно выкуренная за три минуты. Клейкая рисовая каша, которую учишься доедать до последней крошки. И огромный прекрасный мир за окнами в решетку, который, оказывается, выглядит прекрасным только с такого ракурса. Только из желтых стен. А на деле не будет с тобой церемониться — ему все равно, болен ты, устал, отвык, напуган или слаб. И еще мне снилась Лара. Её улыбающееся лицо, теплые руки, хрупкий голос, похожий на звон фужеров в новогоднюю ночь. Слова о том, что убила бы всех, кто делал мне больно. Слова о любви ко мне. Слова, которых я не ждала, которых не заслуживала, которых желала и боялась. И бледные губы, шепчущие нежное: «Сашенька. Са-ше-нька». Спокойное дыхание совсем рядом с моим лицом, горячее, обжигающее. Соль на моих губах, когда целую её мокрые от слез щеки. Моя Лара. Антон Покровский:       Писать хочется, а нечего. Много тут без тебя происходит, Саш, многое пропускаешь. Лето было дерьмовое, на самом деле. С котёнком тут подружился недавно, еще пока не уехал, у подъезда приблудился, чей-то, может, а может бездомный. Подкармливаю, о тебе рассказываю, а он все мяу да мяу, а я ж нихуя не понимаю, хули мяу. Красивый такой, пушистый, как ты, когда голову вымыла и сушишь.       Смотрю подолгу на тебя, на те фото, что ты мне присылала. Еще на те особенно, которые до дачи сделали, на крыше. Где вы танцуете с Алёной, такие хорошенькие, солнышко светит, закат красивущий. Зачем, спрашивается, если вроде как все, не увидимся уже. А все равно не могу не смотреть, потому как красивая очень, глаза добрые.       Ты прости, что вышло так, как вышло. Знаю, что не держишь зла. А может и держишь, да не покажешь. Всё, вроде бы, должно быть хорошо, все наладиться, раз ушла главная причина моих нервов и страхов, а выходит не в тебе дело было, ведь счастья все так же нет. Пить много стал, деньги свои трачу, в надежде на перемены работаю много, мало с кем общаюсь, все больше понимаю, что жизнь штука скучная и все в ней происходит без нашего участия. Надеюсь, тебе и правда легче. Я это пишу тебе так, знаешь, чтобы хоть на минуту представить, что ты рядом и мы просто говорим. Часто говорю с тобой перед сном, мысленно. А ты отвечаешь, в своей манере, этим своим голосом, который мне нравится.       Я бы хотел увидеть тебя еще раз, Саша. Знаю, что ты не согласишься, и правильно сделаешь. Но я так хочу еще раз обнять тебя. Я люблю тебя, моя девочка Саша. Только скажи, сколько раз мне нужно попросить у тебя прощения, чтобы получить его? Я все сделаю, клянусь. Евгений Субботин: Приветики-пистолетики, есть вариант накидаться у меня дома завтра, ты как на этот счёт?