Проклятые не плачут

Если б только я знал Что за него она готова утонуть в чужих грязных руках И растаяла в них, как шоколад Пока я, сгнивая, плевал в потолок © ЛСП

Лекса Калинина: Ты спросил, Тоша, сколько раз тебе нужно попросить у меня прощения. Хорошо, я отвечу. 86 399. Столько. За каждую минуту, что я провела там, без надежды и смысла, в страхе и тоске по тебе. А чем был занят ты? Дай угадаю — трахал Алёну? Или Дашу? Или обеих вместе? Я ждала тебя, каждый день ждала, все ебучие 86 399 минут. Ты не нашёл трех часов за все это время, чтобы приехать. И что мне делать с твоими словами о любви? Компот варить из них? Засолить, может? Какой мне от них толк теперь, когда я сломана? Ты болишь во мне безумно, но эта боль притупляется с каждым днем все больше. Я не верю, Тош, что познаю большее счастье, чем той зимой в нашей квартире на Урицкого. Но мы несцепляемо разные. Ты будешь счастлив с другой. С Алёной или нет — кто знает? Я буду страшной лгуньей, если скажу тебе, что не хочу тебя больше видеть и слышать. Это не так, но жизнь порой не оставляет выбора. Все переболит и исправится, все ссадины, что мы друг другу оставили, заживут. Мы оба заслужили быть счастливыми. Я люблю тебя, котёночек. А теперь отпусти меня. Коротенький звук, с которым отправляется сообщение, разрезал тишину. Я, размазывая по лицу слезы, кинула телефон на подушки и уткнулась в пыльное покрывало. Оно пахло сыростью и было даже каким-то влажным. Может потому, что я проплакала над ним часа три подряд, так, что уже глаза болели, опухли и превратились в узкие щелочки. Боже, как мне хотелось ударить саму себя за все эти слова. Как хотелось очутиться хоть на минуту в его руках, вдохнуть его терпкий запах, ощутить щекой щетину на его подбородке. Почувствовать, как он улыбается сквозь поцелуй, как его язык скользит по ряду моих зубов, как его руки сжимают мою талию под блузкой. Попасть в наш импровизированный Париж, валяться с ним на холодных неуютных простынях, хохотать, пока не закончится воздух. Слушать прокуренный голос, влажно шепчущий на ухо о том, что я самая лучшая девочка на свете. У меня был шанс вернуть это. Похоже, был, но я понимала, что нельзя. Я не смогу всю жизнь прожить в этом состоянии тревоги и волною накатывающего ужаса от одного ледяного взгляда этих глаз, у которых я оказалась в плену. Не смогу до скончались времен объяснять, как со мной правильно обращаться. Жить в вечном страхе потери. Терпеть, ожидая лучших дней, которые не настанут. Обманывать себя. Я уже потеряла его один раз, когда губы матери за оконным стеклом нерешительно произнесли: «…теперь с Алёной встречается», и мне хватило с головой. Еще раз моё сердце не выдержит. Я не железная. Но как же больно. Правильно, но больно. На часах была четверть седьмого. Уже пора. Я рывком открыла дверь морозильника. Формочек для льда там, ожидаемо, не было, так что я просто выгребла неприятно пахнущий снег и наледь. Приложила к лицу, чтобы хоть немного снять отёк, но слезы предательски продолжали литься. Пол отвратительно скрипел, пока я носилась туда-сюда по квартире, в спешке собираясь. Успешно замаскировала тональником и пудрой весь кошмар на лице, густо накрасила глаза, намазала губы алой помадой. Спрятала все следы своего ужасного состояния. Надела красное платье, короткое такое, слишком летнее, пошло облепляющее мою фигуру, в особенности грудь в глубоком декольте. Накинула сверху ветровку, сунула ноги в чёрные туфли, бросила в сумку зеркало и тушь — и вышла в загаженный, воняющий куревом и мочой подъезд. Возле дома меня уже ждала то ли покоцаная, то ли просто настолько грязная, кажется, «волга» какой-то новой модели. Стекло опустилось и, пафосно приподняв тёмные очки, в меня стрельнул глазами Женя. Я натянуто улыбнулась. — Подвезти, красотка? — самодовольно ухмыльнулся он, облизнув губы. — Уж будьте так добры. Я открыла дверь, что с огромным трудом держалась на своём месте, и забралась в пропахший куревом и чесночными сухариками салон. Зачем мне это все? Зачем я это делаю? Что я пытаюсь доказать, кому? Я так хочу домой. Мы ехали молча уже с минуту, и меня напрягало это ещё сильнее, а я и без того на грани. Женя все поглядывал на меня, стараясь вести машину вальяжно и расслабленно, но я видела, что у него в глазах какой-то страх, а тонкие пальцы нервно отстукивают ритм по рулю. Боже, надеюсь, что он не угнал эту тачку. — Ты не говорил, что у тебя есть машина, — заметила я, глядя в окно, — Хотел удивить? — Ну, вообще-то она не моя, взял у кореша погонять, — ещё больше занервничал, забавно, — Но я скоро куплю свою. У нас с другом бизнес небольшой. — Закладки? — Не, технику чиним по мелочи, телефоны там, ноуты… Я кивнула, устремив взгляд на дорогу. Вдалеке алел бордовый закат, словно бы небо кровоточит перерезанным горлом. Фиолетовая туча надвигалась с запада, где-то вдалеке едва слышно гремел гром. Я прислонилась лицом к стеклу, ощущая мерную вибрацию. Зачем мне это? Дура, какая дура. Он остановил у бара, куда мы договорились направиться в первую очередь. То, как он поведёт машину, будучи пьяным, нас обоих мало волновало. Я была бы не прочь улететь в кювет и умереть там от какого-нибудь внутреннего кровотечения. Чтобы скорбели, чтоб тётки-вороны в чёрных косынках на моих похоронах шептались: «Такая молодая, так рано ушла, какой нелепый несчастный случай». Чтоб охали и вздыхали, качали головами, как китайские болванчики. Чтоб не звучали слова вроде: «Восемнадцать лет — и самоубийца, грех большой, бедная мать…». Чтоб выглядело так, будто смерть несправедливо забирает лучших, а не я сама шагнула к ней в объятия. Но жизнь я не то чтобы выбираю осознанно. Просто вариантов нет. Даже старуха с косой меня отвергла. В баре стоял полумрак, мерзкий запах спирта и солода. Стены из красного кирпича, нарочито потертые, отнюдь не добавляли уюта. Словно подворотня. Народу было немного, ещё слишком рано даже для субботы. За большим столом на фоне карты мира, вырезанной из дерева, сидела большая компания каких-то старперов-хипстеров, за барной стойкой две девчонки лет по шестнадцать кадрили смущающегося мальчика-бармена, а около входа за круглым столиком уместились две грустные женщины с бокалами красного на тонких ножках. — Кирюх, здарова, — мой спутник с размаху пожал руку бармену, — Два вискаря с колой организуешь? Кирюха смерил меня оценивающим взглядом, удивленно приподняв бровь. — Возможно, я сейчас разрушу ваше свидание, но где Эля? — спросил он, доставая откуда-то снизу бутылку. — Да пошла она нахуй, — его аж покоробило, — Как-нибудь в другой раз расскажу, не при даме, так сказать. И улыбнулся так мерзко и слащаво, приобнял меня за талию и усадил за свободный столик. Я чувствовала себя лишней. Я хотела убежать. Я не понимала, зачем я здесь и для чего все это делаю. Наказываю сама себя. За что? Вопрос хороший. А ещё я хотела сжать руку Лары и утонуть в этом прикосновении. Завтра я увижу её. Я сдержу обещание. Я приду. Почему все так по-дурацки? Идиотка, какая же гребаная идиотка ты, Саша. Первый стакан виски с колой был уничтожен за две минуты практически залпом, мы даже особо не говорили. Ему — для храбрости, чтоб язык развязался. В моем же случае — чтобы притупить зреющую внутри ненависть к себе и всему сущему. Хотелось сорваться, бежать через мост до похожего на тюрьму здания больницы с осыпающимся старинным фасадом, долбить в дверь, кричать: «Возьмите обратно, я передумала». Лара точно тогда убьёт. — Пила когда-нибудь «Зелёную фею»? — Женя с видом знатока вертел в руках барную карту, — Взять тебе? Я краем глаза глянула на состав коктейля. Ром, абсент, водка… Лошадь свалит, не то что меня. Оно и к лучшему. Лишь бы забыться, лишь бы не думать, Господи! — Давай. Ты ведь платишь? — натянула кокетливую улыбку, — А то я потом хуй без соли доедать буду, работы-то нет. — Конечно, детка. От этого обращения чуть не вывернуло раньше времени. Детка, блять, хуже, чем в самом мерзком порно. Но я захихикала, закинула ногу на ногу, открывая всем желающим прекрасный вид на свои бедра. Шлюха. Я пила коктейли, как истинная леди, он опрокидывал один за одним шоты водки и Б-52. Пришла мысль, что тогда, на балконе в стремной хате, Женя показался мне довольно приятным, а сейчас от него воротит. Может, тогда он был настоящим? Смысл играть какую-то роль, когда с похмелья куришь на балконе с незнакомой девочкой в окружении мусора и бухих тел? А вот теперь он пытался казаться лучше, чем есть, «крутым парнем». И ему это совершенно не идет. Что касается меня — я тоже развернула тот ещё театр, так что осуждать его было бы странно. — Саш, ты такая классная! — он отодвинул пустую рюмку, едва не смахнув её со стола. — В чем моя классность? — Ну-у, ты красивая пиздец, — приглушенно икает, — Бля… не знаю, я чувствую какую-то связь с тобой, будто мы всю жизнь знакомы. Типа соулмейты. Ага, связь где-то в районе паха, очевидно. Он пытался положить свою ладонь поверх моей в романтичном жесте, но промахнулся. А я все никак не могла дойти в своём опьянении до той кондиции, когда станет все равно. — Ну что, ко мне? — Женя жестом подозвал официантку, — А то я так вообще все бабки пропью. В груди что-то неприятно заныло. К горлу подкатился горький ком. — Да, погнали, — слышу собственный томный голос, — Только давай возьмём шампанского? Слава богу, он догадался не садиться за руль. Мы дошли до вино-водочного, купили бутылку шампанского за сотню по акции, и вызвали такси. Пока ждали, я успела выкурить три сигареты, переминаясь с ноги на ногу. Может, от холода — не май месяц. Может, от всплывающих в голове сцен того, что произойдёт в скором времени. Зачем? Для чего? Он начал лезть ко мне ещё в такси, в темноте салона на заднем сидении. Играла дерьмовая музыка, пахло чем-то душным и приторным, а его влажная ладонь легла мне на колено. Я лукаво улыбнулась уголком рта, до скрипа стискивая зубы. Рука скользнула дальше, под платье, между ног. Я благодарила вселенную за то, что на мне колготки. Сжала кулаки, и это осталось незамеченным. Едем недолго, как выяснилось, он живёт почти по соседству с моей маман и когда-то со мной. В лифте Женя прижимает меня к стене, облизывая мою шею, оттягивая бархатную ткань платья еще ниже. Запах перегара и одеколона бьёт в нос, и я тихонько ахаю, сдерживая рвотные позывы. Его заводит это ещё сильнее, потная ладонь хватает мою, сжатую в кулак, и кладёт на ширинку чёрных джинс. Я ясно ощущаю, что у него там уже каменный стояк. Жмурюсь от стыда и отвращения, но глажу член через плотную ткань. Парень стонет, ещё сильнее вжимая меня в изрисованную стену лифта. Шлюха. Блядь. Дырка. Господи, я так хочу домой. В квартире темно и холодно, как успеваю разглядеть — почти нет мебели. Выхватываю взглядом из синего полумрака шкаф, тут же влетаю в него спиной. Женя подхватывает меня на руки, я обвиваю руками его шею, имитирую страсть, прикусывая нижнюю губу во время поцелуя. Он такой пьяный, а я будто и не пила вовсе. — Погоди, — шепчу ему на ухо, хихикая, — Давай ещё выпьем, а то потом… — Но я хочу тебя, — оставляет на шее неприятный укус, — И хочу сейчас. — Но, может… Не успеваю ничего толком сказать, как оказываюсь брошена на диван, стоящий рядом. Бьюсь головой о подлокотник, вскрикиваю, но он не замечает. Вновь впивается мне в шею, одновременно с этим скидывает с себя рубашку. В полумраке вижу очертания его худого тела, рельеф мышц. Как у Тоши. Почти. В ушах гудит его голос, надменный, стальной: — Никто не будет относиться к тебе так, как я. Никто не будет так нежно заниматься с тобой любовью, именно любовью. У тебя сама внешность позволяет быть блядью, ты же понимаешь? В глаза смотреть неинтересно, только на то, что пониже. Все будут тобой пользоваться. Трахать, а потом бросать, так что советую не выебываться. — Тоша, не говори так, я не хочу… — Чего? Открываю глаза. Надо мной нависает уже полностью голый Женя, сжимающий обеими руками мою грудь. Улыбаюсь, прикусывая губу как бы от удовольствия. Крыша едет. Я так хочу домой. — Ничего, — провожу языком по его ключице, приподнявшись на локтях, — Продолжай, пожалуйста. А потом его то и дело обмякающий от избытка алкоголя член дёргается во мне. Мне даже не интересно есть ли на нем презерватив. Лежу, смотрю в потолок, дежурно постанывая и надеясь, что так он кончит быстрее. — Ох, что же ты со мной делаешь… — пыхтит сверху, вдавливая меня в диван. Все, что чувствую — равнодушие. Ну, ещё трение, само собой. Вспоминается та сцена дома у Алёны, когда обе были подшофе и страдали тактильным голодом. Это был, пожалуй, единственный секс, кроме того, что был с Тошей, когда я не испытывала страха и отвращения. У Алёны красивая грудь, симметричная, аккуратные соски. И целуется она хорошо. Надеюсь, Тоше тоже понравилось. От злости сжимаю зубы, издаю звук, похожий на рычание. Рывком переворачиваю Женю на спину, подминаю его под себя. Вялый член тут же вываливается, и я грубо впихиваю его обратно. Упершись в грудь парня руками, начинаю скакать сверху, с силой и ненавистью. К нему. К себе. К Алёне. К Антону. Я так хочу домой. Шлюха. Шлюха. Шлюха. Женя начинает дышать чаще и, издав громкий стон, кончает. Презерватив все же был. Это хорошо. Слезаю с пребывающего где-то в прострации парня. Ноги гудят, перед глазами роятся чёрные точки. Внутри больно, мерзко тянет живот, будто второй раз лишилась девственности. Стягиваю с руки резинку и забираю в хвост встрепанные волосы. Почему-то думаю, что обязательно надо будет покрасить их в рыжий. А потом, абсолютно голая, отправляюсь искать туалет. Квартира небольшая, тесная и очень тёмная из-за плотных штор на окнах. Нащупываю выключатель, но решаю остаться в блаженном мраке — чтоб бог не видел, наверное. Наощупь нахожу дверь, унитаз за ней, опускаюсь перед ним на колени. Чистота его меня не то чтобы очень волнует. Меня выворачивает горечью алкоголя и желудочным соком. Мерзкая вонь и болезненное жжение в горле. Мало. Я запихнула в рот два пальца, но это уже не особо помогало, рвотный рефлекс был частично утерян за годы булимии. Я сильнее надавила на корень языка. Нужно очиститься. Я грязная, изнутри и снаружи такая грязная и мерзкая. В таком положении — на коленях у унитаза, я провела, наверное, где-то полчаса. Волосы, выбившиеся из хвоста, падали на лицо, прилипали к вспотевшему лбу, пачкались в рвоте и соплях. Выходила уже только желчь, даже воды не было. Я остановилась, когда сил совсем не осталось. Свернулась калачиком на кафельном полу, притянув колени к груди. Какая жалкая. — Ларочка, я же не шлюха? — бормочу, зажимая руками уши, — Ларочка, Ларочка… Я хочу быть хорошей. Я хочу домой, я так хочу домой. Стук в дверь. — Саш? Все нормально? Шмыгаю носом, резко вскакиваю с пола. Через щель вижу за дверью свет. Не хочу, чтобы он видел меня. — Да, — голос хрипит и не слушается, — Всё окей. Подай мне… одежду. Какую-нибудь. Босые ноги зашлепали по линолеуму, и спустя пару минут дверь приоткрылась, Женя протянул мне моё платье. — Я открыл шампанское, — уведомил он, когда я вышла, — Ты ведь останешься на ночь? — Нет, мне рано вставать, и… Женя стоял у стола по пояс голый, в серых домашних штанах. И посмотрел как-то странно и слишком пристально, отвлекшись от разливания розоватой жидкости по фужерам. — Саш, чего с тобой? — Чего? — я нахмурилась. — У тебя кровь, — он коснулся носа, и я сделала то же самое. И правда. Кровь из носа, стекает уже на подбородок и шею. Выругавшись, я вернулась в туалет и сунула себе в ноздрю кусок бумаги. Снова вышла в коридор и увидела себя в высоком зеркале. Жуткое, но по-своему приятное зрелище. Может, лишь для меня. Красное платье, красная кровь, размазанная по лицу, красная помада на щеках, красные от слез глаза с полопавшимися капиллярами. Эстетика отвратительного. — Бля, у меня давно не было… Вот так, — он смущённо улыбался, довольный и удовлетворенный моим телом, — Ты прям огонь. — Ага, — равнодушно кивнула. Я отставила фужер в сторону, взяла бутылку и осушила половину из горла под удивлённым взглядом Жени. Без каких-либо эмоций и разговоров покурила в форточку, оделась, вызвала себе такси и ушла, даже не попрощавшись. В голове пустота. А в груди словно что-то гниёт. Грязная паскуда. До трех часов ночи я пыталась оттереть себя от стыда, прикосновений, поцелуев и ощущений. Скоблила тело мочалкой до красноты, стоя под едва тёплыми струями воды. Остановилась, когда кожа в особенно чувствительных местах начала слезать, как от ожога. И тут я будто вернулась в сознание, обнаружив себя в голос рыдающей, сидя на дне ванной. На коленях следы от моих же укусов, в руке зажат клок выдранных волос, а кровь из носа снова льётся. У меня шесть часов, чтобы прийти в себя, натянуть маску «все отлично» и поехать навестить Лару. Я не имею права её расстроить. Мне нужно быть сильной в её глазах хотя бы сейчас. А к чему это саму Лару привело? Напомнить? Нет, там иное. Ей тяжело, ей больно из-за обстоятельств, над которыми она не имеет власти — у Лары есть право страдать. А я? Я сама создала себе боль. Зато наказала и самоутвердилась одновременно. Моё тело хотят. Моё тело красиво. Притягательно. Его приятно трахать. Я просто тело. Мне не интересно смотреть в глаза.

* * *

— Господи Иисусе, Сашка, ты опять что ли к нам? На меня смотрят напуганные огромные глазищи санитарочки. Она замерла в дверном проёме, кутаясь в вязаный кардиган. Я неловко улыбаюсь — сзади меня стоит скорая, в руках пакет, видок так себе. Немудрено, что не на то подумала. — Нет, Зоя Михайловна, я к Ларе. Облегчённо вздыхает, хватаясь за сердце, и берет из моих рук пакет. — К Орловой? Ой, она тебя сегодня весь день ждёт, все уши прожужжала нам… — Зоя Михайловна треплет меня по плечу, поворачиваясь к столику под лестницей, — Чего не с утра пришла? Работу нашла или так, проспала? — Занята была немного. Не скажу же, что не спала до семи утра, выжигая свое грязное тело кипятком, а потом нажралась фенибута, отключилась за кухонным столом, завернутая в полотенце, и очнулась только под вечер. Спина и шея все ещё болели от сна в неудобной позе, голова трещала, а во рту ужасная сухость. Но Лара ждала меня. Эта мысль заставляла приятное тепло разливаться по венам, ослабляла тугой узел тревоги в груди. — Накупила, конечно, неделю есть будет, — рассмеялась санитарка, проверяя содержимое передачи, — Иди к окошку, сейчас её позову. Я кивнула и вышла на улицу, зашагала в сторону окон. Почти бежала, чтобы Ларе не пришлось ждать меня больше ни минуты. Прыгая через лужи и грязь, вскоре оказалась у знакомого окошка. Как странно — быть снаружи, по ту сторону. Я видела свет в палате, очертания кроватей, коридора, фигур в пестрых халатах. Слышала голоса, отдаленно знакомые. Даже запах этот как будто бы был здесь, окружил меня — хлорка, моча и дешевое курево. — Орлова! К окну! — донеслись до меня отголоски крика Зои Михайловны. Я забралась на пенек под окном, чтоб быть повыше и удобно сложить руки на карнизе. И увидела её. Моя Лара впорхнула в палату, в этом нелепом сине-розовом халатике, как яркая бабочка. Мои губы против моей воли растянулись в улыбке, когда я увидела, что она улыбается тоже. — Привет, моя зайка! — воскликнула Лара, прильнув к стеклу, — Какая ты красавица, ой, Сашенька! Я скучала по этому хрупкому хрустальному голосу. Я скучала по васильково-синим глазам. Сейчас они заплаканные, но огонёк в них зажегся — ясно вижу, и это вселяет надежду. — Лара, как ты там? Меня трясёт от волнения. Прижимаю ладонь к стеклу, и Лара делает то же самое со своей стороны. — На уколах, Саш. Пока… — вот и взгляд потух, — Пока не лучше. Повысили дозировку, вот, мне неважно сейчас. Она словно уже устала стоять за две минуты разговора. Я вглядываюсь в лицо — бледное, осунувшееся, измученное. Ей нужно солнце, нужен свет и воздух. — Я тебе принесла одежду нормальную, леггинсы, пару футболок, все почти новое, вот, — пытаюсь перевести тему, — Я помню, что ты зефир любишь, но забыла какой, поэтому там их три упаковки разного. — Саша! — восклицает почти возмущённо, — Ты чего, столько денег тратишь, жить-то на что будете с мамой? Ой, Саш, как мама? Да что это я, ты сама как, куколка моя? До боли кусаю щеку изнутри. Молчи. — Всё нормально, — невинно хлопаю глазами, раскачиваясь на пятках, — Ищу работу. И… Я хотела сказать, что скучаю по ней, но осеклась. Оно и хорошо. — Ты у меня умничка, — Лара гладит стекло пальцами, — Спасибо тебе, Саш. Если не будет получаться, занята если, ты не ходи ко мне. Хорошо? Я мотаю головой, прикрывая глаза. Лицо у Лары какое-то благодарное и виноватое одновременно. Я помню — она чувствует, что не заслуживает. Но правда в том, что и не собака она, чтоб заслуживать. Она достойна, и достойна целого мира. — Я буду приходить, как обещала. Я хочу приходить. Держись только, Лара, пожалуйста. Выходи скорее. Алиса очень ждёт, я уверена, — осекаюсь, замявшись, но решаю продолжить, — Я очень жду. Лара припадает лбом к стеклу, губы её растягиваются в вымученной улыбке. — Я люблю тебя, Сашенька. Ты иди, уже скоро стемнеет, а ехать далеко. Да, уже правда постепенно смеркается, а до остановки по грязи неасфальтированной дороги частного сектора скакать минут двадцать. Но я не хочу уходить. Так бы и стояла, положив подбородок на холодный ржавый карниз. — Да, пойду. Я забегу ещё в четверг. Люблю тебя. Лара целует стекло на уровне моего лица. Я спрыгиваю с пенька, тут же мочу в луже кроссовки и, послав женщине воздушный поцелуй, ухожу в сторону тропинки меж раскидистых кленов. Стоит мне отвернуться от окон больницы — улыбка с лица исчезает. Автобуса долго нет, и я опять выкуриваю столько, что начинает мутить. А ещё думаю, что не хочу оказаться по ту сторону стекла.