Проклятые не плачут

Антон Покровский: Я услышал тебя, Саш. Но скажи, я могу рассчитывать хотя бы на одну встречу, когда вернусь из командировки? Я вернусь в четверг, в ночь. Дай мне шанс объясниться и по-человечески раскаяться. Лекса Калинина: Я не знаю. Обсудим потом. А пока не пиши. Мне больно. Антон Покровский: Мне жаль, что я повел себя так на даче. Мне жаль, что не поверил, что ты потерялась, что накричал, что довёл до сама знаешь чего. Просто… Ты же понимаешь, как все выглядело? Пользователь заблокирован. Отправка сообщений ограничена.

* * *

Мне жгла душу и дробила сердце на мелкие куски одна мысль — нужно ехать туда, забирать документы из колледжа, забирать трудовую с работы. И так уже прошло неприлично много времени, дальше тянуть нельзя. Но казалось, что я умру, как только автобус пересечет границу ненавистного мне города. Матушка не отвечала на мои звонки с попытками примириться, и в итоге я плюнула. Обидно, до жути обидно, но это сейчас меньшее из зол, если так посудить. В четверг я была у Лары, но не повидалась с ней — её повезли в первую городскую больницу к стоматологу. Это подпортило настроение прямо с утра, после чего я собралась с духом и отправилась на автовокзал. Всколыхнулись воспоминания — я, в слезах и истерике, не успокоившаяся за время пути, вываливаюсь из переполненного автобуса с одной только маленькой сумкой. Летняя ночь, пахнущая цветами, и ещё в её воздухе вот этот запах прохлады, когда спала наконец ужасная жара. Возле клуба напротив вокзала хохочут припозднившиеся выпившие гуляки, и мне от отчаяния хочется к ним. Но я плетусь домой по рельсам, ещё не зная, что там уже ждёт бригада врачей. Я вжалась в сиденье, заткнув уши наушниками и зажмурив глаза. Группа Электрофорез пела мне о том, как сложно быть рядом с русской принцессой, и это давало возможность немного расслабиться. Мимо проплывали посёлки и деревни, дачные кооперативы, лес, поля, трубы заводов где-то вдалеке. Я знала каждую гребаную березку на этом маршруте, который, как я надеялась всей душой, проезжаю туда и обратно последний раз. Выцветший от времени указатель «Добро пожаловать!» словно издевается. Вот тот район, самая окраина, где мы с Тошей жили зимой. Высотные дома, «человейники», как выражалась Алёна. Макдак, куда мы ходили, когда появлялось немного денег. Заправка, на которой весной ловили попутку до Москвы. Палатка с едой, где кофе — полное дерьмо, а шаурма ещё хуже. А если ехать не прямо, завернуть вот сейчас, возле торгового центра, то можно увидеть пятиэтажный дом на улице Урицкого. И наше окно, выходящее на дорогу. Когда Тоша уходил на работу, я подолгу сидела на подоконнике и смотрела на него, как он ждёт свою маршрутку на остановке, и ложилась в постель только тогда, когда он уезжал. Глядела с упоением, как тихим зимним утром падали хлопья снега на его чёрные волосы и куртку, как он курит, ежась от мороза. И не могла оторвать взгляда. Интересно, кто живёт в этой квартире сейчас? В день нашего отъезда я написала на обоях под подоконником: «А.П. & А.К.», наши инициалы, и пририсовала сердечко. Вот и все, что от нас осталось. Хватит. Город встречает меня мерзопакостной погодой, шквальным ветром и противной моросью. Осень в этом году совсем холодная. Пока иду до своего колледжа, минут десять от вокзала, стараюсь не смотреть по сторонам. Утыкаюсь взглядом в асфальт, ловлю грубость прохожих в плечо, повторяя про себя текст играющий в наушниках песни: All I ever wanted All I ever needed Is here in my arms Words are very unnecessary They can only do harm — Что-то много отчислилось в этом году… Вы садитесь, девушка, не стойте над душой. Какая группа у Вас? — П.И тридцать один. — Д.И? — П, — произношу более чётко, — Парикмахерское искусство. Наша замдиректора, Галина то ли Дмитриевна, то ли Денисовна, отнюдь не спешила с заполнением и печатью всех бумаг для моего отчисления. Она расслабленно попивала кофе из аляповатой кружки с плохо прорисованным рыжим котом, что-то тыкая в компьютере. И вздыхала. Просто каждую секунду. — Оценки Вам нужны? — посмотрела на меня так, будто надеялась, что я передумаю и уйду, перестав ей докучать, — Чтоб перезачли что-то, если вдруг… — Я не буду учиться дальше, — перебиваю я, — Ничего не нужно. Просто давайте я все подпишу, заберу аттестат и пойду. — Ну, Ваше дело, девушка. Мне хочется поскорее уйти из тесного кабинета в конце лабиринта коридоров. Буквально напротив него — кабинет, где у моей группы практика, я видела, как Лена Гайдулян, моя уже бывшая одногрупница, заходила туда в фартуке, с миской краски для волос. — Ну, удачи Вам, — не очень дружелюбно пожелала замдиректора, — Вы же знаете, что можете восстановиться, если что? — Угу. Убираю в рюкзак все бумаги, которые мне отдали, быстро прощаюсь и выхожу. Бежать. Бежать отсюда к чертям собачьим. Когда я иду по коридору, отбивая ритм каблучками своих лаковых ботинок, меня вдруг окликает знакомый женский голос. Смеющийся, беззлобный. — Калинина Саша! Думала, не дождусь. Я холодею, нервно сглатываю, резко останавливаюсь. Разворачиваюсь, медленно, как бы надеясь, что почудилось. Но нет. В метре от меня стоит мой мастер по практике, Полина Вячеславовна. Молодая полноватая женщина, розовощекая, пышущая здоровьем и позитивом, с красно-розовым мелированием в рыжих волосах. Поправляя свой слегка старомодный жёлтый пиджак, она подходит ещё ближе. Нет-нет-нет. — Здрасьте, — лепечу я, — А я забрала документы. Глаза за стёклами очков в чёрной оправе расширились. — Как так? — удивленно ахает мастер. Пожимаю плечами, давлю тупую улыбку. Господи, просто дайте мне уйти. — Ох, Сашка, может оно и правильно, тебе же и не нравилось особенно. Слу-ушай, пойдём-ка до кабинета, я тебе кофе налью, хоть расскажешь… Да, отношения с Полиной Вячеславовной у всей группы, а в особенности у меня, были довольно тёплые, даже дружеские. На мою же беду. — Я бы с радостью, Полина Вячеславовна, но я тороплюсь, так что… Только бы не заходить туда. Только бы не видеть эти лица. Только бы не… Додумать не успеваю. Опасения тут же подтверждаются, когда из кабинета за углом выходят двое, заливаясь смехом. Таким до боли знакомым смехом — один сдавленный, высокий, визгливый, другой заливистый и чуть хриплый. — Кристина! — возмущается Полина Вячеславовна, — Кому сказала — с краской на голове на улицу не ходим! Да, из-за угла выходит Кристина, девочка с рваным каштановым каре, в своей извечной зелёной рубашке в крупную клетку и длинном чёрном фартуке, перепачканном осветлителем. А рядом с ней Алёна, на голову выше, с только-только нанесённой фиолетовой краской на коротко остриженные волосы. И правда, думаю, ей совсем не идет. Блять. Как же мне сказочно везёт. Смех утихает, как только девочки видят меня, разве что улыбки по инерции замирают на знакомых лицах. Смотрят, как на восьмое чудо света, аж рты пораскрывали. И я смотрю в ответ, пребывая в точно таком же шоке. Ступор спадает, когда из кармана Алёниных брюк выскальзывает телефон — и с треском падает на плитку. — Простите, Полина Вячеславовна, мне правда пора, очень спешу, — тараторю я, не глядя на мастера, — Простите. А потом разворачиваюсь и едва не бегу по коридору к лестнице. Стыд. Снова этот обжигающий стыд. Как в кипяток по горло окунули. Заорать хочется, спрятаться, провалиться куда-нибудь в подвал. Тук-тук-тук, стучат каблучки по асфальту. Тук-тук-тук, беги-беги-беги. Судорожно закуриваю, руки так дрожат, что не попадаю сигаретой в рот. Хотелось ли мне поговорить с девочками, хотя бы с Алёной, которая сегодня в роли модели? Какой-то моей части, все ещё желающей заслужить любви — да. Объясниться, дать им понять, что все совсем не так, что Антон много лгал, что меня довели и «не виноватая я, он сам пришел». Но смысла в этом нет, да и кишка у меня тонка. Может, переубеждать их и вовсе не надо. Пусть живут в розовом тумане неведения, где Саша — причина всех проблем, и с её уходом точно начнётся золотой век. Съездила на работу, написала все, что необходимо, отдала больничный лист, соврав непонятно зачем, что лежала в инфекционке. Совершенно неправдоподобно. Пообещали перевести зарплату и больничные выплаты в ближайшее время, что радовало несказанно — деньги стремительно таяли. Я уже собиралась забраться в маршрутку и со спокойной душой ехать на вокзал, как вдруг телефон зазвонил. Было обрадовалась, роясь в захламленном кармане пальто — мама что ли одумалась? Жизнь решила, что дневная норма сюрпризов для Саши Калининой ещё не выполнена. На экране высветилось: «Котёночек Тоша». Я подняла трубку почти на автомате. Сама мысль о том, что услышу его голос, дёрнула палец в сторону кнопки «принять». Иррациональная идиотка. — Саша, я знаю, что ты сейчас в городе, — сходу выдал он, звуча чуть запыхавшимся, — Давай встретимся. Прошу. Совсем ненадолго. Алёна зря времени не теряла. Голова закружилась, на мгновение земля ушла из-под ног. Больно дышать, глотать, моргать, говорить, существовать. — Так ты разве не… — резко осекаюсь. Четверг. Сегодня четверг. Он прилетел ночью. Он здесь. В двух кварталах от меня. — Саш, пожалуйста, — в голове и правда мольба вперемешку с отчаянием, — Я не займу много твоего времени. Где ты? Просто скажи. — Остановка напротив дома Кристины, — слышу я собственный голос. — Понял. Пожалуйста, жди меня. Короткие гудки сверлят мой висок, протыкают барабанную перепонку. Я могу сбежать. Вот и нужная маршрутка стоит на светофоре — запрыгнуть в неё, выключить телефон, минут за двадцать доехать до вокзала и поставить точку в этой истории. Но почему-то вместе с этими логичными суждениями кажется, что поставить её можно лишь увидев его ещё раз. Да, увидеть, чтобы отпустить. И даже не потому, что люблю рвать себе душу долгими прощаниями. Страшно оставить многоточие и недосказанность, страшно до конца дней своих думать о том, что нужно было сказать. Я не заметила, как машинально воткнула окурок в ладонь. Ветер сменился тёплым и лёгким, а я дрожу. И зубы стучат. Даже хорошо, что мать от меня отказалась. Увидела бы ожог — слез и причитаний не оберешься. Возле остановки, на которой я тряслась без видимых причин, остановилась синяя «Киа» с наклейкой местной службы такси. Сквозь лобовое стекло я уже все видела. Подрагивающие руки с выступающими венами, которыми он вытаскивает деньги из старого бумажника с группой «Раммштайн». Расстегнутая чёрная кожанка с нашивкой на левом плече — я сама её и пришивала в ночь перед двадцать третьим февраля. Извечные темно-синие джинсы. Длинных, вечно чуть засаленных чёрных волос больше нет. Теперь они рыжевато-русые, подстриженные под классический полубокс. Бычок, который я стискивала в пальцах, упал на асфальт. Дверь автомобиля открылась. Он вышел, выпрямился в полный рост. Я и забыла, какой мой Тоша высокий. Мой Тоша. Не-а. Не мой. — Здравствуй, — звучит его хрипловатый голос. — Хрипишь опять, — выдаю зачем-то вместо приветствия, — Болеешь? — Почти нет. Его тонкие губы подрагивают, руки в карманах сжаты в кулаки. А в полупрозрачных глазах… Нет, я совсем ничего в них не вижу. Ничего, что меня бы тронуло. И сердце, замершее на весь тот промежуток времени, что он шёл от машины до остановки, вновь ровно забилось. Делаю нерешительный шаг навстречу. Мы стоим напротив друг друга, непозволительно близко, и я ощущаю, как его запах, его дыхание, сама его суть — все это впрыскивает в меня яд, от которого я избавлялась так долго. Но я, вопреки здравому смыслу, подхожу ещё ближе. Приподнимаюсь на носочки и провожу рукой по его непривычно коротким и светлым волосам. Осторожно, словно проверяю, а не призрак ли передо мной. Он блаженно прикрывает глаза. И вдруг обхватывает руками мою талию, приподнимает от земли, стискивая так крепко, что трещат ребра. Шумно дышит, утыкаясь в моё плечо. Я закрываю глаза, запуская пальцы в его волосы. — Дурак ты, какой дурак, — шепчу я с лёгкой усмешкой, — Знал же, как мне нравятся. Зачем отрезал? — Моя Саша. Саша. Сашенька. Секунда — и закричу от нахлынувших чувств. Хостелы, чужие постели, чужие квартиры; скрипучая кровать на Алёниной даче; химозный запах его сигарет с кнопкой; парфюм в подарок на Новый Год; бесконечная радостная истерика; дрожь в коленях; как это ты не умеешь чистить картошку; черная водолазка с высоким воротом — её выбрала я; ты же хочешь познакомиться с моими подругами, Тоша? Я точно рухну. Не в смысле в обморок, не в смысле, что ноги не держат или голова кружится. Просто ощущение, будто бы небо придавливает к земле бетонной плитой. — Саша, я… — его плечи вздрагивают, а я стискиваю его большую ладонь в своей, — Понимаешь, я жил все это время одной мыслью. Ты вернёшься, ты вернёшься, ты вернёшься — и все будет как прежде, и я все ещё успею исправить, и… — Тшш, — подношу к губам палец, — Не нужно. Слова только причиняют вред. Лучше расскажи мне про Забайкалье. Но он не унимался, а я не хотела нервничать, либо делать это было уже просто нечем. Хотелось насладиться моментом, ведь он последний. А Тоша, оказывается, чертовски наивный маленький мальчик. — Саш, когда ты попала… туда, — как старательно теперь избегает слова «дурка», что раньше было первым в наших ссорах, — Я ходил ночами то к общаге твоей, то… Вроде дома, а там глаза открываю — и под окнами вашими с Юлей стою. Ещё на набережную ходил. — Пойдём туда сейчас? Кивает, прибавив шагу. Машины, несущиеся по проспекту, гремят, и приходится почти что кричать, чтобы слышать друг друга. — Помнишь, мы гуляли с тобой по набережной тогда, когда ты покрасилась? — не сводит с меня глаз, хотя обычно всегда избегает зрительного контакта, — Было тепло, ты была в платье своём зелёном. И я подумал тогда — чего ты такая счастливая? Просто гуляем, как обычно, не пьём даже, ничего… А потом понял, что я хочу еще раз. Хоть раз хочу погулять с тобой по набережной. — Ты был рядом, — грустно улыбаюсь, — Чего ещё девочке Саше было надо для счастья? Бедный мой мальчик. Но вот я смотрю на него — и вроде не мой, а чужой совсем. Дядька с улицы, какой-то Антон Покровский, а кто это такой? Что он значит? Что он сделал хорошего мне, плохого? Разве его я целовала, захлебываясь нежностью, задыхаясь его терпким запахом в тесных объятиях, разве в нем желала раствориться, слиться воедино, видеть мир его глазами, стать его ангелом-хранителем? Нет, то был другой, то был мой родной Тоша, взъерошенный, с хриплым смехом, переходящим в кашель, с тёплыми руками, пахнущий дешёвым одеколоном и табаком. Кто этот мужчина передо мной? И почему я держу его за руку? Но отпустить не могу. Как приросла. — Я знаю, о чем ты хочешь поговорить, — вздыхает он, когда мы идём по мосту, огибая столбы. — О чем же? — Я пошёл к Алёне, потому что у меня не осталось никого. Я с ума сходил без тебя. Какие глупые оправдания, какие нелепые и дурацкие. Но они не злят, вовсе нет. Просто жаль его. И Алёну жаль, и себя тоже. Разрушить столько ради целого ничего в итоге. Я останавливаюсь у перил моста, глядя на отливающую сталью серую гладь воды. Закуриваю, он делает то же самое — у нас всегда так было, курили вместе, не сговариваясь. — Мне одно интересно. Почему ты не отправил меня в больницу раньше? — Саш… — Нет, просто… — закашливаюсь, давясь дымом, — Ты ведь видел, что я горю и жру себя изнутри. Что крыша едет. Неужели думал, что я делаю все это, лишь бы тебя позлить? — Иногда, — хоть что-то честное за сегодня, — Но вообще я думал, до последнего думал, что сами справимся. — И чуть не свёл меня в могилу, — из горла вырывается нервный смешок, — Класс. Поворачиваюсь к нему, опершись спиной о чугунные перила. Он хмурит брови. Такое по-детски грустное и обиженное лицо. — Не говори так. Мы продолжаем идти в сторону набережной, взявшись за руки. Вот памятник, возле которого мы фоткались пьяные с его подругой и её мужем на восьмое марта, вот пляж, куда с ним и Алёной ходили купаться недели за две до «дачного инцидента». Вода была такая голубая, мутная, правда, от песка. А теперь она совсем иная, холодная, похожая цветом на ртуть. А вот на этой остановке мы разошлись в разные стороны после нашего знакомства. Все было белым-бело, падал снег крупными хлопьями, но какой-то тёплый, что ли. Наверное лишь потому, что я уже безнадежно влюбилась в странного парня в плаще. Черт тебя дёрнул, Тоша, ещё раз написать мне после этого. Все было бы иначе сейчас. Эта мысль не даёт покоя. — Хочешь правды, Саша? — спрашивает так до комичности серьёзно. — Правда ранит, ты сам говорил, — улыбаюсь уголками губ, — А я и так вся сплошняком открытая рана. — И все же. — Всё же? — склоняю голову набок. Молчит, собираясь с мыслями. Спускаемся по скользким гранитным ступенькам к набережной — и открывается вселяющий чувство свободы и могущества вид. Широкая тёмная вода реки стелется за фигурными перилами, волны обнимают синеватую гальку, лижут берег не резко, а как-то нежно и неторопливо. В тот день на даче вода была темнее, совсем чёрная, как бескрайняя космическая бездна. Глаза чужого мужчины рядом со мной сливаются с серым небом. Как странно скучать по нему, когда он вот, стоит в полшаге от меня, держит за руку. Разлюбить трудно, и я не разлюбила вовсе. Просто человека, за которого я готова была отдать жизнь, больше нет здесь. Где искать его? В какой реальности? Он прочищает горло и начинает таким траурным тоном: — Так вот правда. Помнишь, Саш, мы хотели с тобой сбежать?

* * *

На общей кухне хостела ночью безлюдно и тихо, мерцает то красным, то зелёным вывеска магазина за окном. Мерно жужжит микроволновка, и я стою, уткнувшись в неё носом — наблюдаю за тем, как греются купленные в круглосутке мороженные оладушки. Приторные и суховатые, но сейчас это неважно. Чуть пугаюсь, когда чья-то рука вдруг скользит по моей выгнутой спине. — Придурок, до инфаркта доведешь! — смеюсь, запрыгивая на тумбу, — Чего в комнате не ждёшь? — Соскучился. Он оставляет влажный поцелуй на моих потрескавшихся губах. Задирает длинную юбку, проводя тёплой ладонью по моему бедру. — Знаешь, Саш, я пришёл к одной мысли, — улыбается, потирая сонные глаза, — Я не боюсь больше, что Даша или её отец что-то о нас узнают, что подруги её узнают. Непонимающе хмурю густо накрашенные брови. — Я люблю тебя. И если так случится — чемодан в зубы, и сбежим. Хуй бы на них на всех. Ты самое ценное. Я на секунду забываю, как дышать. Это первый раз, когда он сказал мне, что любит меня. Напрямую, не завуалированно, не скупым «я тоже» в ответ на моё признание. Коротко взвизгнув, я бросаюсь ему на шею и повисаю на нем, как коала. — Я согласна сбежать с тобой хоть с собственной свадьбы. Смеётся. Мне так тепло. Мне больше не страшно.

* * *

— Я помню, — нервно сглатываю, — К чему ты ведёшь? Мнется. Вижу, что сомневается, грызёт свои и без того кровоточащие губы, как всегда, когда нервы на пределе. А пальцы в кармане куртки перебирают деревянные чётки. — Я много думал об этом. Вообще постоянно думал, если честно. Я готов бросить всё, вообще всё — Алёну, Дашу, работу, город этот уебанский, друзей, знакомых, родителей даже, — судорожно хватает мои руки, быстро целует их, — Только давай сбежим и будем жить так, как зимой. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я хочу с тобой эту жизнь. Мне без тебя никак. Останься, Сашенька. Можно было бы сказать, что я не верю своим ушам, драматично валюсь в обморок или пускаю слезы радости, но нет. Ничего из перечисленного. Мне почти смешно, а больно лишь оттого, что все это так поздно. Я бы сбежала с ним, приди он хоть раз под окно больницы. Поговори он со мной по телефону по-человечески, без издевки и сарказма в голосе. Не оставь он меня, когда нужен был сильнее всего на свете. Не пожелай мне смерти трижды за один день. Пожалей он меня в ту ужасную ночь, худшую ночь в моей жизни, когда вокруг была только ненависть и презрение. Меня спасли бы одни объятия, одно доброе слово. Разве же не мог он дать этого мне хотя бы взаймы? Мог, но не хотел. А любить взаймы нельзя. Но я не успела ответить ничего. Повисшую между нами почти что наэлектроризованную от напряжения тишину разорвал звонок телефона. Не моего. Тоша достал мобильник из кармана. Я прочла на разбитом в хлам экране: «Принцесса». — Да, алло. Из трубки я ясно услышала голос Алёны. Эхом в голове проносились фразы: — Я люблю тебя, принцесса. — Ты и есть принцесса! — Спи, моя маленькая принцесса. — Моя милая принцесса Александра… И вот тут сердце оттаяло, но лишь для того, чтобы обжечься пламенем обиды и несправедливости. Оно не каменное. Я не каменная. Это было моё. Я была его принцессой. Единственной принцессой. И пусть наши дороги разойдутся навсегда — я хотела оставить это своим, оставить с собой. Как ребёнок, у которого в песочнице отобрали лопатку, хотелось начать топать ногами, верещать одурело: «Моё, моё! Отдай, это моё!». Разговор их был милым, состоящим из пары фраз и быстро завершившимся. Мерзко то, что после этого у него хватило смелости и совести продолжить смотреть на меня выжидающе, да ещё так жалобно, что чуть не плачет. К горлу подкатывается солёный ком. — Для тебя это все ничего не значило, да? — голос предательски дрожит, — Я ведь твоя принцесса, Тош. — Слушай, нет, я… Понимает, что я увидела, и устало вздыхает. Закрывает руками бледное лицо. Может, ему даже стыдно. Меня распирает желание вцепиться в него, встряхнуть, заорать прямо в ухо о том, что нельзя так. Это было чем-то святым для меня, сокровенным, тайным, личным. Чем-то, что нельзя вот так разбазаривать. И моя картинка его личности, которую я так долго и трепетно клеила по кусочкам, вдруг развалилась окончательно. Как карточный домик, подчиняясь урагану, разлетелись драгоценные кадры на потертой фотопленке. Смотрю в прозрачные голубые глаза. А голос такой, будто гвоздём по стеклу: — Нет, Антон. Всё. — Может, ещё подумаешь? Но я вижу, что он все понимает и сдаётся. Девочка Саша не может прощать и ждать, как покорная псина, целую вечность. — Нет. Всё. Порываюсь обнять его, выплеснуть эти остатки любви и нежности, но понимаю, что к этому человеку ничего не осталось. Только жалость, как крохотная букашка, что кусает не больно, но укус ещё долго чешется и бесит. И я ухожу. Так драматично, как в сопливой мелодраме, разворачиваюсь и, подняв подбородок, иду вперёд. А горячие слезы сохнут на ледяном ветру, от этого щеки неприятно щиплет. Как странно, думаю. Меня не заставила уйти его измена. С тем, что вечно буду любовницей, я смирилась. Прощала все его срывы, крики, обиды, всю боль, которую он причинял часто намеренно. Прощала все разрушенные мечты и отнятые надежды. А уйти заставила такая вот мелочь — дурацкое милое прозвище, концентрат нелепой нежности и теплоты. В автобусе я решила, что приеду и наберу Злате. Напьёмся. Тяжело любить человека, которого нет в живых. Еще тяжелее любить того, кого и среди мёртвых нет. Того, кого сама, оказывается, выдумала. Доброго и любящего Тошу я создала в своей голове, а его, может быть, никогда и не было.