Проклятые не плачут

Утром субботы я проснулась с давящим чувством паники внутри, которое словно пропускало органы через мясорубку. Откинув тяжёлое ватное одеяло, я опустила босые ноги на ледяной пол. Сгребла с тумбочки горсть заранее разложенных таблеток и проглотила их, не запивая. Легче не стало. В воздухе кружилась пыль. Обстановка нагоняла тоску. Я прошла на кухню, собирая ногами весь песок с пола — по квартире я не стеснялась ходить в обуви, ведь грязнее тут уже не будет. Запах и, прямо сказать, срач стоял такой, что даже Злату и Валю с компанией алкашни позвать стыдно. Вся уборка, которую я проводила, заканчивалась на моменте сгребания одежды в одну кучу на кресле. За креслом этим, кстати, жил паук, которому уже пора было давать имя и заставлять всю его семью скидываться на квартплату. Чтобы оплатить свет, вчера пришлось отнести в ломбард оставшееся от бабушки золото. Пару серёжек и подвеску с жемчугом я оставила себе, на чёрный день. Я гипнотизировала мутный кофе в кружке, по вкусу подходящий больше на чернозем. За окном визжали, прыгая по крышам сараек, беспризорные детишки мигрантов из ближней Азии, живущих на этаж выше. Кап-кап-кап, вода из текущего в трех местах крана стучала о железное дно кастрюли в раковине, отмеряя секунды, как метроном. Я вытащила из-под чехла телефона бумажку с адресом. «Переулок Герцена, дом 17, квартира 33. Софья Станиславовна». Записка Лары, передача которой и являлась целью визита, ждала меня во внутреннем кармане пальто. Я сжала зубы так, что на скулах проступили желваки. Пора. День для похода в гости, да и в принципе для выхода на улицу, не самый удачный. Противная мелкая морось капала за шиворот, но хотя бы прибила к земле пыль и листья, вчера летящие в лицо. Я быстрым шагом шла вдоль разлившейся реки, силясь не поскользнуться на грязи. Полночи ворочалась, материла простынь, не выспалась, так ещё и погода добивает. Я натянула капюшон ещё ниже, почти на глаза. В ларьке на остановке, пока ждала автобус, решила купить шоколадку — все же к ребёнку иду. Так вроде принято делать. Больше всего нервничать заставляла перспектива заявиться посреди празднования, здрасьте мол, я ваша тётя. Впрочем, выглядеть глупо мне уже стало привычным. Я долго плутала по району, где все дома были одинаково серыми, кирпичными, стояли стройными рядами — и никаких опознавательных знаков. Домофон, к слову, оказался сломан, и меня нехотя впустила в подъезд какая-то подозрительная старушка с собачкой. Пока я поднималась на третий этаж, думала, что сердце остановится. Вдавила в стену звонок, вытянувшись по струнке и вновь прокручивая в голове заготовленный текст. Дверь, к слову, была добротная, обтянутая искусственной кожей, сразу видно, что прочная. Внутри послышались тяжёлые шаги. Я сильнее сжала зубы. — Кто там? — спросил низкий женский голос, — Марк, ты? Я быстро прочистила горло. — Нет, я от Алисиной мамы, — пискнула я, — Вы Софья Станиславовна, правильно? Хозяйка словно засомневалась на пару секунд, а после щёлкнул замок и дверь приоткрылась. Из-за неё показалось широкое полное лицо типичной молодящейся женщины за пятьдесят. Недоверчиво нахмурив брови-ниточки, она произнесла: — Она самая. Не успела я ответить, как изнутри послышался звонкий детский голосок и топот ног: — Бабуль, папа пришёл? Бабуля метнула строгий взгляд вглубь квартиры и открыла дверь пошире, опершись боком о дверной косяк. На Софье Станиславовне был махровый халат с морскими ракушками, поверх него перепачканный застиранный передник, а в руке, которой она придерживала ручку, было зажато вафельное полотенце. — И что же Алисина мама? — пренебрежительно хмыкнула хозяйка, — Объявилась-таки? Я совсем растерялась. — Нет, просто… — мой тихий голос эхом разлетался по подъезду, — Она просила передать Алисе записку, и я… — Ну заходите что ли, чего в дверях стоять? — перебив меня, пригласила Софья Станиславовна, — Тапки вон возьмите, под ящиком стоят. Я вошла в светлую прихожую, сразу же окунулась в уютные домашние запахи — куриного бульона, жареного мяса, стирального порошка, духов «Красная Москва», их я ни с чем не спутаю. Всё было установлено старенькой, но чистой мебелью, из приоткрытого шкафа торчал рукав розовой детской курточки, а по телевизору в гостиной, который виднелся из-за угла, шли мультики, кажется, «Алладин». Замешкавшись, я едва не упала, снимая сапоги. Послушно сунула ноги в стоптанные тапки, и только тогда увидела выглядывающую из арки в кухню именинницу. Взгляд её сине-зелёных, почти изумрудных глаз был слегка удивленным. Может, гости у них бывают редко. Боже, как Алиса похожа на свою мать, на мою Лару! Такой же аккуратный нос, овал лица, такие же бледные губы, такое же бесстрастное спокойное выражение. Алиса шагнула из тени. Она оказалась худенькой и миниатюрной, светло-русая аккуратная косичка лежала на её плече. На девочке была широкая желтая футболка с принцессой Авророй, а из-под неё торчали короткие домашние шортики. Ребёнок явно был смущен моим визитом. — Привет, — улыбнулась я, но губы мои дрожали. — Здравствуйте, — вежливо поприветствовала Алиса, нерешительно подходя ближе, — Вы от мамы? Я просто слышала. Ответить мне не дала Софья Станиславовна, заботливо спроваживающая меня на кухню. Так странно, уже час дня, а никаких признаков грядущего праздника. У девочки день рождения, но в доме не видно ни шаров, ни гостей, ни продуктов вроде кока-колы, торта или хотя бы конфет. Меня усадили за стол, на котором лежали ингредиенты для приготовления обыкновенного супа. Алиса забралась на табуретку напротив меня, поджав под себя худые ножки. — Как Вас звать-то, девушка? — женщина развязала передник и кинула его на спинку стула, — Вы подружка что ли еёшняя? Ну, Ларкина. Я нервно сглотнула, кивая. Алиса с интересом изучала ярко-красную помаду на моих губах. — Да. Меня зовут Александра. Мы познакомились… Софья Станиславовна закатила глаза, сдерживая смешок. Похоже, она представляет собой вот такую классическую хабалистую соседку, которая придёт к тебе в восемь вечера и наорет за шум, ведь «все люди давно спят». — Да ясно где познакомились, у Ларки других знакомых и нету. Я смутилась, опуская глаза. Одновременно с этим меня пронзала справедливая злость и непонимание — почему эта женщина, воспитывающая Алису, так предвзято относится к её матери, да и ко всему её окружению? Неужели она не уважает хотя бы просто выбор, сделанный когда-то её собственным сыном, отцом девочки? Как бы то ни было, не хотелось углубляться в тонкости их внутрисемейных отношений. Было только желание скорее сбежать из-под тяжёлого оценивающего взгляда хозяйки. — Алиса, чего села? — женщина засучила рукава, придвигая к себе доску с недорезанным луком, — Сделай гостье чаю. — Нет-нет, не нужно, я… — попыталась возразить, но осеклась. Девочка мигом соскочила с табуретки, как надрессированная, и подлетела к плите, на которой стоял чайник. Встав на носочки, она плеснула в большую белую кружку кипяток. Такая реакция на спокойную просьбу меня слегка напрягла. Квартира выглядела мило, девочка ухоженно, бабушка — и есть классическая совковая бабушка. Но что-то в этой идиллии было не так. Прямо в воздухе висело, а что конкретно — непонятно. Алиса поставила передо мной кружку с чаем, из которой поднимались вверх струйки пара. — Спасибо, — я было обхватила кружку рукой, но обожглась. — Александра, а маму скоро отпустят домой? — нерешительно спросила девочка. Она с опаской озиралась на бабушку, а реакция той на невинный вопрос не заставила себя долго ждать: — Так, Алиса, не лезь во взрослые разговоры, — она сгребла нарезанный лук в тарелку, — Иди вон, у тебя уроки не сделаны поди. Отцу что ли на тебя опять жаловаться? — Мне тоже, наверное, пора, — я вытащила записку из сумки вместе с купленной шоколадкой, — А то вы гостей ждёте, наверное… — Не ждём, — пожала плечами Алиса, — Только папу. Я наказана. Я опять растерялась, но увидела, как загорелись глаза Алисы при виде записки в моих руках. Не сладости, которую она проигнорировала. Именно весточки от мамы. — Вот, Алиса, это от мамы и от меня. С днем рождения. Девочка на секунду радостно заулыбалась, изумрудные глазки задорно блеснули. Я заметила бледные веснушки, рассыпанные по всему детскому личику. Алиса нерешительно приняла из моих рук подарок и было направилась в коридор, но Софья Станиславовна грубо приказала: — Стоять! Меня аж саму покоробило, а Алиса резко замерла на месте. — Что надо сказать? — Спасибо, — пробубнила Алиса, прижимая подарок к груди. — Записку давай, сначала я прочту, — она протянула к девочке свою грубую ладонь, и та нехотя вложила в неё листочек, — Всё, иди, чтоб стих от зубов отскакивал, как проверять приду. Девочка быстро-быстро, чтоб случайно не навлечь на себя ещё больше гнева, убежала в комнату и плотно закрыла за собой дверь. Я закусила губу, провожая её взглядом. Тем временем Софья Станиславовна развернула сложенную записку и принялась негромко зачитывать вслух, не стесняясь постороннего человека: — Ага. Дорогая Алисонька, поздравляю тебя с твоим праздником… Тыры-пыры, горжусь тобой и надеюсь, что ты и дальше будешь нас всех радовать, расти умницей и красавицей, — устало вздохнула, переворачивая смявшийся в пахнущих луком руках листок, — Что бы кто ни говорил, я люблю тебя больше всего на свете и очень жду нашей встречи, мы обязательно будем жить вместе. Ой-е-ей, — рассмеялась она, — Ещё чего, будут они. Хоть себе на хлеб бы денег заработала, а тут ребёнка ей. Под моим шокированным взглядом Софья Станиславовна порвала записку на три части и без сожаления бросила их в мусорное ведро. А после, как ни в чем не бывало, продолжила нарезать овощи. Я едва не опрокинула чай на себя. Какой кромешный ад. Что ж, теперь ситуация Лары и её отношение к жизни вообще меня не удивляет. Но возразить или хотя бы что-то существенное сказать я не решилась. Про таких бабушек говорят: «генерал в юбке». Только вот конкретно Софья Станиславовна скорее диктатор. Заметив то, как я стушевалась, женщина стала объяснять недовольным тоном, будто бы я её вынуждаю: — Ларка девчонку только балует, да и крыша течёт у ней, мужики ейные отца не заменят, а Марк у меня работает все, вот и приходится самой воспитывать, — страдальчески вздохнула, сдув со лба тёмные волосы с проседью, — А ей все только к маме, к маме. Чего хорошего у мамы этой, прости Господи? Ну только что делай, чего душе угодно. Может, хорошее у мамы — это человеческое отношение, а не близкие к тюремным порядки. В голове загорелась иррациональная мысль вперемешку с праведным гневом — собрать в охапку девочку и уйти с ней отсюда, плевать куда. Вдруг в кармане у Софьи Станиславовны зазвонил телефон. Она, прищурившись, разглядела номер, и только тогда взяла трубку. — Роза, ты что ли? Батюшки, по голосу и не узнала. Да как мы, как обычно, потихоньку, вот вчера… — и машинально удалилась в гостиную, держа телефон плечом и обтирая руки о халат. Я резко выдохнула, зажмурив глаза. Пару секунд подождала, прислушиваясь к громкой телефонной беседе за стеной, и убедилась, что разговор продлится долго. Как истинный спецагент, быстро и бесшумно, подскочила к мусорному ведру и аккуратно вытащила обрывки записки. Оставаясь незамеченной, на носочках просеменила мимо гостиной — Софья Станиславовна стояла, отвернувшись к окну. — Ну, а я и говорю ему — чего ты будешь с этим кредитом, подожди, подкопи… — гремел низкий голос, а полные руки вырисовывали что-то в воздухе. Я подошла к двери комнаты в конце коридора и тихонько постучала, чувствуя себя замятой версией Даны Скалли на задании. — Алиса, — шепнула я, — Открой, пожалуйста. Дверь приоткрылась. Из холодной полутьмы (шторы, похоже, закрыты), озаряемой только светом настольной лампы, на меня смотрели большие заплаканные глаза. Я протянула девочке помятые бумажки с аккуратным округлым почерком. — Прочитай и спрячь, — заговорчески улыбнулась я, — Поняла? Алиса закивала, на её щеках проступили ямочки. Она ловко пролезла в пространство между дверью и косяком, и обхватила меня за талию, прижимаясь головой к моему животу. Стиснула так крепко, как я не ожидала, что может восьмилетний ребёнок. Я растерянно провела рукой по её мягким волосам, не зная, как реагировать. Это было больше неловко, чем приятно. А ещё больше — печально. Очевидно же, ей так не хватает ласки, что она готова бросаться в объятия к незнакомой тётке. Алиса подняла свои чистые доверчивые глаза, упершись в меня подбородком: — Александра, у Вас тоже болит душа? Как у мамы? Я чуть нахмурила брови, рассеянно озираясь. — В каком смысле? Девочка раздражённо надула губы, словно все здесь должно быть кристально понятно: — Папа говорит, что у мамы болит душа, — вполголоса объясняла она необычайно взрослым тоном, — И поэтому она живёт в санатории, когда душа болит очень сильно. Ей там дают обезболивающее, но не такое, как мне, когда голова болит, и потом маме легче. Вы тоже из санатория? Слава богу, похоже, у девочки хотя бы адекватный отец, который не кидается в неё фразами о том, что Лара сумасшедшая. — Да, вроде того, — отвечаю я, — Скажи, твой папа… — Алиса! — послышался за моей спиной уже ненавистный грубый голос, — Чего делаешь, отстань от гостьи! Дыхание перехватило, но я заметила, как Алиса быстро пихнула записку под резинку шортов и отпрыгнула от меня, сложив руки за спиной. — Всё в порядке, — натянуто улыбнулась я, оборачиваясь к хозяйке, — Мне правда пора уже, я зашла попрощаться. Женщина развела руками, поджав полные губы. — Ну-с, не смеем задерживать. Номер мой черканите где-нибудь, чтоб без предупреждения не заваливаться, а то… — но передумала заканчивать, отмахнулась, — Алиса, проводи Александру. Софья Станиславовна медленно удалилась на кухню, к своим овощам и клокочущему на плите бульону. Алиса на секунду заскочила в свою комнату, а потом потянула меня в коридор, на ходу засовывая в карман моей юбки какую-то мятую картонку. Я хотела было раскрыть рот, но девочка тихонько шикнула на меня, прижав к губам тоненький палец. — Отдайте маме, — шепнула она, закрывая за мной входную дверь, — Пока. — Пока, — неловко улыбнулась я, махая рукой. Дверь захлопнулась, послышались удаляющиеся шаги. По лестнице я спускалась минут десять, сама не своя, пытаясь сложить в голове все, что слышала и видела. Лара наверняка все знает. Знает о том, что Алисе без неё несладко со строгой (что очень мягко сказано) бабушкой, знает, какого мнения семья бывшего мужа о ней, знает, что её раньше времени списали со счетов. Вопроса о том, почему это у здоровой привлекательной молодой женщины такая тяжёлая депрессия больше не возникало — все ясно, как белый день. И от этого больно почему-то мне. Моё детство тоже не было слишком радужным — маман вечно на работе, вечно нервная, порой не скупящаяся на ругань и крики, постоянные ссылки в деревню к бабушке, где делать абсолютно нечего, предоставленность самой себе и чувство брошенности. От последнего я не могу отделаться по сей день. Но я никогда не боялась до такой бледности и трясучки своих родных, как боится Софью Станиславовну маленькая Алиса. Ей же всего восемь, а она уже говорит, пусть и завуалированно, о таких серьёзных вещах — о болезни, о психбольнице, о таблетках. Вся дерганная, видно, что нервная. Видно, что эти большие изумрудные глаза слишком рано увидели боль, что это детское сердце пропустило через себя слишком много трагедии Ещё хуже то, что Алиса привыкла к тому, что мамы нет рядом. Отходя от увиденного, я ехала в автобусе в сторону больницы, прижавшись щекой к стеклу. Салон был полупустой, что не могло не радовать. Я боролась с желанием прочесть быстро начириканное на куске картона Алисино письмо Ларе. Может, это что-то ещё прояснит, может, узнав содержание, я смогу что-нибудь сделать, помочь, спасти. Давайте посмотрим в глаза правде — какой из меня спасатель? Самой бы хоть выкарабкаться. Но любопытство и суеверный страх неизвестности берут надо мной верх. Поднеся картонку к стелющемуся из окна автобуса мутному свету, я начинаю читать корявые детские буквы. Ошибок, к слову, совсем немного для восьмилетней девочки. «ДАРОГАЯ МАМА! Я ПО ТЕБЕ ОЧЕНЬ СКУЧЯЮ И ХОЧУ ЧТОБЫ ТВОЯ ДУША БОЛЬШЕ НЕ БОЛЕЛА. МНЕ С БАБУШКАЙ ПЛОХО, С ТОБОЙ ЛУТШЕ ПОТОМУ ЧТО ТЫ ДОБРАЯ. МЕНЯ БАБУШКА НОКАЗЫВАЕТ И ЛУПИТ ИНОГДА ДАЖЕ РЕМНЕМ! БАБУШКА ГАВОРИТ ЧТО ТЫ МЕНЯ… (зачёркнуто чёрным фломастером)…ПОТОМУ ЧТО Я СЕБЯ ВЕДУ ПЛОХО. Я ЕЙ НЕ ВЕРЮ! ПАПА ПРИИЖАЕТ ПРИЕЖАЕТ РЕДКО. ПРИИЖАЙ ПРИЕЖАЙ ПОЖАЛУСТА СКОРЕЕ! ТВОЯ ДОЧ АЛИСА». Я быстро запихнула письмо обратно в сумку, словно обжегшись, и закусила зубами кулак. Я поняла, что сценария два — либо же Лара, прочитав всю эту неутешительную информацию, окончательно расправит плечи и настроится на выписку, ведь она так нужна своей дочке. Либо Лара прочтёт это и все повторится заново — слезы, истерика, уколы, отказ от еды, лежание пластом двадцать часов в сутки, и тогда о выписке можно будет забыть ещё месяца на полтора. Передо мной встал ужасающий выбор. Но я не могу выбирать! Я не хочу! Пусть кто-то другой! Я уткнулась лбом в колени, чем привлекла странный взгляд пожилой кондукторши. Как только автобус затормозил в двух остановках от нужной мне, я выскочила в октябрьскую сырость улицы. Постепенно вечерело. Я плелась по обочине, пиная покрывало из мокрых листьев. То доставила картонку, перечитывала текст, то убирала, то хотела выкинуть с моста в воду, то начинала идти быстрее в полной уверенности, что не имею права утаивать правду от Лары. Правда ранит, черт бы побрал тебя, Тоша. В этом ты прав. А ранить Лару смертельно опасно. — Что ж ты сегодня с пустыми руками? — по-доброму усмехнулась Зоя Михайловна, на ходу пряча под белую шапочку пергидрольные кудри, — Деньги кончились что ли? Давай к нам, коли все надоело. Слова, сказанные в шутку, больно засаднили под рёбрами. — Нет уж, — в такой же манере ответила я, — Работу нашла, скоро снова буду целые мешки носить. — Да дай бог, чтоб выписали ее уже. Ей получше вроде, ходит все, помогает нам тоже, столовую убирает… Я согласно кивнула, закусив губу. Да, моя Лара такая. Я направилась к окнам, вальсируя между луж. Сердце колотилось все сильнее. Нужно решить. Нужно сделать выбор. Как же я ненавижу ответственность! — Привет, ягодка моя! — улыбнулась Лара во все тридцать два, — Как дела? Меня трясло, казалось, что ещё секунда — и улечу вместе с листьями, повинуясь ветру. — Хорошо. Лиля с работой помогла. — Ой, какие вы молодцы! — женщина поцеловала стекло на уровне моей щеки, — Ты была у Алисы? Нет. Нет-нет-нет. Решай. Давай же. — Ага, — просто отвечаю, дебильно улыбаясь, — Всё передала ей, поздравила. — Сашенька, спасибо огромное! Мне с тобой и не рассчитаться будет! Спасибо, спасибо тебе! Я отмахнулась, случайно ударившись локтем о карниз, но даже не поморщилась. Голова была занята другим. — Спасибо, — поблагодарила она ещё раз, чтоб наверняка, — Как она там? — Скучает, — я пожала плечами, — Ждет тебя. — А… она не передавала ничего? Я замерла, окаменела, словно взглянула в глаза Медузы Горгоны. Решай. Решай. Решай! Рука ползёт к сумке. Дрожащие пальцы тянут молнию. Невозможно долгий вжикающий звук — единственное, что слышу помимо своего шумного дыхания. Я запускаю ладонь внутрь. Решай. Решай. Выбор за мной. Вот она, записка. Вот они, полные надежды глаза Лары. Надежды напрасной. Надежды, что принесёт лишь боль и разочарование. Надежды, которую я не имею права давать ей. Которую должна сейчас разрушить. Или нет? Или нет? Нет? Прикрывают глаза и подцепляю непочатую пачку сигарет. Открываю, дрожащими руками вытягиваю тонкую, сую в карман слюду. Она все равно улетает с порывом холодного ветра. Я закуриваю. — Вот засранка, — слышу голос Валентины, моющей пол близ окна, под пустеющей койкой, где когда-то спала я, — Тоже хочу! Женщина тихонько смеётся, возвращаясь к работе. Я перевожу взгляд на Лару, прильнувшую к стеклу. Её глаза полны радостного ожидания, и я разбиваю это одной фразой: — Нет, не передавала. Может, не успела, я же очень быстро ушла. Ну вот. Сказала. Как рухнула в пропасть. — Ой, да, конечно, — Лара всплескивает руками, продолжая улыбаться, — Ты бы сразу мне сказала, если б было что передавать. Я киваю, затягиваясь горьким дымом. Разглядываю россыпь веснушек на её плече под зеленой майкой, которую я ей принесла. Воспоминания переносят меня в мгновение, когда мы лежим бок о бок на тесной койке, и мои губы случайно касаются ее плеча. Кожа такая бархатная и мягкая, тёплая, пахнущая детским мылом. Стыдно. Стыдно. Прости, Лара, так было нужно. Сколько ещё лгать во благо? Да и во благо ли? Тремор так и норовит меня выдать, но безуспешно. Что ж, выбор был сделан.