Проклятые не плачут

Близился конец октября. Обучение на работе заняло аж в два раза меньше времени, чем предполагалось — уложились в пять дней, наверное потому, что группу набрали маленькую, всего четыре человека. Экзамен в виде тестового звонка я сдала со второй попытки, и теперь уже почти профессионально втюхивала людям кредиты и дебетовые карты. Даже пришла первая зарплата, не ахти какая, но на сигареты и поездки к Ларе хватало — большего и не нужно. У меня были неплохие результаты по согласиям, начальница в кашемировом свитере, которую, оказывается, зовут Инесса, меня хвалила. Даже руководитель группы, двадцатилетний прыщавый и низкорослый парень по имени Стас, срывающий свою злобу и обиду на судьбу на всех подряд, был мною доволен. Я и сама не жаловалась — у меня было свое фиксированное место в офисе, обклеенное мною же памятками, кофе из автомата и возможность хлебать энергетики прямо во время работы. По правую руку от меня сидела Лиля, которую я постоянно тормошила, если не понимала, что говорить, а слева расположилась Тая, семнадцатилетняя девочка, работающая на полставки. Это был обыкновенный день, часов шесть вечера. За панорамными окнами уже стемнело, по стёклам пускали желтые блики фары машин, гремел поездами вокзал, находящийся через дорогу. Я крутилась на кресле, поджав под себя одну ногу, и зачитывала уже почти заученный скрипт с монитора. В теплом свитере чуть жарко, да ещё и сижу у батареи. — Кроме того, для новых клиентов сейчас действует особенное предложение — до первого января включительно, Вы сможете… — Ой, девушка, меня ребёнок зовет, — перебивает женский голос в наушниках, — Перенаберете минут через десять? — Да, с Вами обязательно свяжемся, всего… — вижу на экране, что звонок сброшен, — Всего доброго. Вздыхаю. Почти отбила согласие. И сразу следующий звонок. Отпиваю немного остывшего чая из кружки и привычно бодро начинаю: — Добрый день, меня зовут Александра, я представитель… — Идите нахуй! — сходу верещит скрипучий старческий голос, — Хватит сюда звонить! Сброс. Следующий звонок. — Добрый день, меня зовут Александра, я… — Девушка, третий раз звоните, я же просил завтра! Сброс. — Добрый день, меня зовут… Сброс. Вздыхаю, ставлю перерыв, раздражённо сдергиваю гарнитуру и откидываюсь в кресле, запрокинув голову. Вижу приближающуюся ко мне Лилю в безразмерной чёрной футболке, у неё в руках пластиковый стаканчик с кофе, из которого поднимается струйка пара. Заметив меня, девушка улыбается и, подойдя ближе, треплет меня по волосам. — Чего, не работается? — шутливо щёлкает по носу, — Пошли курить. Тебе сколько ещё осталось? Я оборачиваюсь в кресле вокруг своей оси и нехотя поднимаюсь. — Ещё часа полтора, но я, наверное, не досижу, лучше завтра пораньше приду. — О, меня завтра не будет, с Матвеем едем к его отцу, у него же ремонт, — поясняет Лиля, — Припахал нас обои клеить в зале. Понимающе киваю. Лиля было отпивает немного кофе из стаканчика, но обжигает губы и ставит его на стол. Я достаю из-под кипы бумаг пачку сигарет, проверяю, работает ли зажигалка. — Девочки, вы курить? — слышу чуть картавящий голос Таи, которая, наконец, разобралась с ипотекой наполовину глухой бабки. Мы киваем, проходя мимо неё в холл, к дверям туалета и курилки. Тая, стряхнув невидимые крошки со своей темно-синей юбочки, стучит каблуками следом. Мы с Лилей только переглядываемся — Тая не курит, но всегда таскается с нами. Может, пытается социализироваться таким образом. Работа ей пока что даётся сложнее всех, но её неумение возражать и злиться иногда играет ей на руку. А ещё клиентам, у которых был плохой день, и они решают, что виноват в этом оператор с другого конца страны. В курилке темно, свет никто не включает, все сидят в полумраке, только кончики сигарет, будто звезды на небе, светятся сквозь черноту. Мы привычно усаживаемся на подоконник, Лиля шумно придвигает ближе пепельницу и за это ловит на себе недовольный взгляд нашего коллеги Димы. Я затягиваюсь, чувствуя, что в голову сейчас точно даст — не курила с полудня, пытаясь отбить как можно больше согласий, которые сегодня вообще не шли. Да ещё и люди все сплошь попадались несговорчивые и подозрительные. — Сегодня все как с ума посходили, — жалуется Тая, обхватив себя руками, — То пьяные, то тупые, то… — но отмахивается, не найдя больше подходящих прилагательных. — У нас полстраны либо пьяные, либо тупые, — хмыкает Лиля. Она выдыхает дым в её длинные волнистые волосы. Тая кашляет, недовольно толкая девушку в плечо. Лиля невинно улыбается. — Вечер пятницы, чего вы хотели-то? — вздыхаю я, — У меня вообще жопа, минут сорок назад такой пацан попался. Я, в общем, как обычно — здрасьте, тыры-пыры, ему начинаю все рассказывать… Но договорить мне было не суждено. Телефон в заднем кармане голубых джинсов завибрировал, послышался раздражающий стандартный рингтон. Картинно закатываю глаза, выуживая мобильник из кармана. Незнакомый номер. Нет, спасибо, наговориться с левыми людьми я за сегодня ещё успею. Жму плечами, собираясь уже сбросить, но словно бы что-то незримое, неуловимое толкает мой палец в другую сторону, к кнопке «принять». — Алло, — подношу мобильник к уху. Даже непривычно разговаривать вот так, без микрофона и наушников. — Саша? Голос мужской, смутно знакомый, но какой-то искаженный. Хмурюсь, ловя на себе вопрошающие взгляды подруг. — Да, я, — затягиваюсь дымом, прислонившись спиной к оконному стеклу, — Это кто? — Не узнала что ли? — смеётся некто на том конце провода, — Это Паша. Говорить можешь? — Угу. Мои брови ползут вверх, я почти уже облегчённо выдыхаю, но тут же снова настораживаюсь — откуда у него мой номер и зачем он вообще звонит? Но спросить не успеваю. — Тут дело есть, в общем… — мнется, хотя голос звучит как всегда холодно и уверенно, — Лару выписывают в субботу, ты можешь за ней приехать? Бум! Сердце, как тяжеленная гиря, с грохотом падает куда-то вниз. Я давлюсь дымом, начинаю жутчайше кашлять, одновременно с этим улыбаться, подпрыгивать на месте и дёргать Лилю за футболку, так что сие действо в целом напоминает припадок. На меня направляются непонимающие взгляды всех, кто находится в курилке и имеет возможность увидеть момент моего ни с чем несоизмеримого счастья. Я еле сдерживаюсь, чтобы не завизжать. На весь мир кричать хочется — моя Лара скоро будет свободна, скоро я обниму её, прижмусь к её груди, скоро вновь коснусь губами бледной щеки, родинки возле уха, проведу рукой по россыпи веснушек на плечах. Почувствую её тепло. Услышу её смех прямо над ухом, звонкий, а не приглушенный через стекло. И возьму за руку. Обязательно возьму её за руку и уведу прочь от этих пропитанных болью и слезами стен. Слышу, как Паша ржёт над моей реакцией, совершенно не стесняясь. Девочки пялятся на меня, как на дуру, а я только улыбаюсь во все тридцать два и машу руками. — Рада? — хмыкает Паша. — Спрашиваешь, блять, — восклицаю я, подпрыгивая на месте, — Да, да, я приеду за ней. Во сколько? Утром, как обычно? — поджигаю вторую сигарету, руки дрожат так, что в рот ею еле попадаю, — Спроси, ей нужна какая-то одежда или… Ой, конечно нужна, октябрь же, а там… — Да тихо ты, — перебивает он чуть раздражённо, — Дослушай хоть. — Угу. Да что ещё важного может быть? Лиля уже наклонилась к динамику моего телефона, пытаясь вникнуть в суть разговора. — У неё нет ключей от квартиры, — поясняет Паша, — Тебе надо как-нибудь до её сестры достучаться, номер она не помнит, естественно. Я понятия не имею как это сделать. Пробовал её отцу звонить, Алла Леонидовна тоже — ноль реакции, не берёт. Я чуть не выплюнула пренебрежительный смешок. Всего-то! Какая ерунда, разве это вообще важно, разве имеет значение хоть что-то кроме того, что меня ждёт воссоединение с моей Ларой? Разберёмся, придумаем что-то, из-под земли эту сестру достанем, замок булавкой вскроем на крайний случай! А потом, когда это эйфорическое чувство в момент отступило, я мучительно растерялась. — Саш? — позвал мужчина, — Есть варианты? Я сжала сигарету зубами, так что фильтр начал отходить и табачная пыль просыпалась мне в рот. Отплевываясь, я бросила окурок в пепельницу. — Варианты? — переспросила я, — Вообще-то есть. — Какие? Собственно — он один. Тот, к которому обращаться хочется меньше всего. Тот, который я бы в любой другой ситуации проигнорировала. А имя ему Софья Станиславовна, этот несчастный Гитлер в женском обличии, который едва ли захочет протянуть ненавистной бывшей невестке руку помощи. Ещё пронеслась мысль узнать номер телефона бывшего мужа Лары непосредственно у Алисы, но как? Караулить её у школы или у подъезда, как маньяк? В общем, как говорила моя учительница в начальных классах, выход есть всегда. Пусть и неправильный, но есть. Хотя тут скорее просто нежелательный, но единственный. — У меня есть контакты её свекрови, — вздыхаю в трубку, сжав пальцами переносицу, — Может, она поможет. — Ну, флаг в руки тогда, — удовлетворенно заявил Паша, — Номер мой сохрани, вдруг что. Кладу трубку. Тяжёлые мысли и раздумья вновь разрезает такая искренняя, почти по-детски чистая радость — когда не думаешь ни о чем больше, существует лишь приятно шуршащая, блестящая и переливающаяся на свету упаковка подарка, которую так здорово рвать прямо руками. И все равно, сколько мама отвалила за такой сюрприз, все равно, что теперь она себе не купит новые зимние сапоги, что сладкого ты ещё недели две до следующей её зарплаты не увидишь, что обещала за этот подарок невозможное — закончить год без единой четвёрки. Какая разница, разве не меркнет это все на фоне новой красивейшей куклы барби в пышном розовом платье, у которой даже гнутся руки в локтях и ноги в коленях? Лиля радовалась не меньше меня. Мы совсем забыли про работу, возбужденно обсуждая, как мы обязательно все втроём куда-нибудь сходим отпраздновать воссоединение, как пристроим Лару работать с нами, как нужно будет обязательно познакомить её с Таей, как у нас в планах ещё с десяток пунктов, которые надо бы реализовать. А потом почему-то мне подумалось, что вся эта веселая и такая желанная вакханалия — последнее, чего Ларе захочется после почти полугода заточения в желтых стенах. Я не знала, как дождаться конца своего рабочего дня. Тая, не особенно понимающая, о чем мы с Лилей без умолку трещим, но радостная за нас, свинтила домой ещё час назад. Мы с Лилей, постоянно переглядываясь, добивали норму согласий. — Девушка, как Вы не понимаете, мне не нужна эта страховка! Мне вообще не нужна эта переплата, вот сами посчитайте… Беззвучно передразниваю выносящую мне мозг уже добрых минут двадцать женщину с Урала по имени Жанна Аркадьевна, голос которой до абсурда похож на голос одноимённой героини ситкома. Не прилетели бы мне прекрасные новости с час назад — наверное, я бы тут тихонько злилась, а может вообще бы сделала вид, что проблемы со связью и сбросила бы. Да, насчёт стрессоустойчивости на собеседовании пришлось приврать. — Жанна Аркадьевна, я прекрасно понимаю — нам всегда кажется, что ничего с нами не случится, но ведь ситуации в жизни бывают разные, согласитесь? — для приличия выжидаю пару секунд, переворачиваю страницу памятки и продолжаю работу с возражениями, — Программа финансовой защиты позволит Вам не только… — Девушка-а! — недовольно перебивает клиентка, — Вы меня не слышите? Вы тупая, скажите честно? Прикусываю щеку изнутри, силясь не расхохотаться. — Выражайтесь корректно, пожалуйста. — Ой, да шли бы Вы со своим банком! Сброс. Снимаю гарнитуру, с чувством выполненного долга потягиваюсь в кресле. — Домой? — с надеждой спрашивает Лиля, доставая из-под стола свой рюкзак. Согласно киваю. Весь оставшийся вечер во мне бушевал ураган эмоций, которые некуда вылить. До субботы два дня, но поиски сестры Лары, про которую неизвестно ничего, кроме того, что у неё есть ключи от её квартиры, нужно начинать как можно скорее. Сталкиваться с Софьей Станиславовной, единственным проводником в мир этой не самой дружной и благополучной семьи, хотелось меньше всего. Я никогда не была смелой, я никогда не умела грамотно подмазаться и расположить к себе, я вечно шла по пути наименьшего сопротивления, предпочитая не сделать ничего, чем сделать что-то, не обречённое на успех изначально. Но ради Лары я поняла, что смогу. Глубокой ночью, мучаясь от даже приятной своим воодушевляющим настроем бессонницы, я жарила яичницу из одного яйца и смотрела в окно кухни, на силуэты покосившихся сараек и скелеты деревьев в густой тени домов. Когда-то там, на залитой апрельским юным солнцем лужайке моя бабушка, такая ещё молодая, с ярко-рыжими волосами, в красивой бордовой тунике развешивала белье, а я наблюдала за ней, сидя на подоконнике и пожевывая кусок чёрного хлеба. Кажется, что это все было так невозможно давно. Будто бы сон. Далеко, незримо, неощутимо и сюрреалистично — точно как мысль о том, что Лара — не просто голограмма за окном психбольницы. Её можно коснуться. Её нужно спасать. Ей нужно помочь. А мне? Но летят брызги масла, я отдергиваю руку от раскаленной сковороды, и возвращаюсь в реальный мир. С утра набираюсь смелости, резко выдыхаю, будто готовлюсь опрокинуть в себя стопку, и слушаю гудки в трубке. — Алё! — от этого голоса коробит, — Да, слушаю, слушаю. — Софья Станиславовна, это Александра, помните меня? Звучу так наигранно вежливо, что самой тошно. — Помню, да, — вздыхает женщина чуть разочарованно, — Чего хотели? — Лару выписывают, и мне нужны контакты её сестры, у неё должны быть ключи… — О-о, это Вы не ко мне. — Но… — Могу Вам телефон ейной матери продиктовать, больше не знаю никого, — прерывает Софья Станиславовна в своей манере, — Надо? Соглашаюсь. Торопливо черкаю на листке с забытым списком продуктов нужный номер, набираю. Не успеваю толком озвучить цель звонка. — Милая моя, я же в Оренбурге, как я помогу тут? Вы бы отцу Ларочки набрали, я мобильник теряла недавно с симкой вместе… Запишите номер. Послушно записываю. Звоню. Абонент — не абонент, как говорится. Рыча от злости, что меня футболят туда-сюда, как хотят, вновь звоню этой жительнице Оренбурга, которая не знает номер собственной дочери. — Не берет? — судя по всему, она не удивлена, — На второй позвоните. Диктую. Да, схема работает. Слышу в трубке гулкий булькающий голос человека, который научился курить раньше, чем ходить: — Так у неё две сестры! — смеётся мужчина, — Вам какую? Я-то почем знаю? А я? Записываю оба номера. На листке уже нет места, а на языке приличных выражений. — И Вам добрый день, — чирикает молодой приятный голосок, — Нет-нет, Вы не туда позвонили, Вам нужна Лиза, а я Лида. Чертыхаюсь, зажав микрофон пальцами, в похожей приторно-милой и доброжелательной манере прощаюсь. Господи, что за семья, где никто друг друга не знает, где все раскиданы по нашей необъятной, где никто банально не может забрать из больницы родного человека? Ну, зато я заранее познакомилась почти со всеми близкими моей несчастной Лары. Не сказала бы, правда, что этот факт меня грел. До Елизаветы оказалось дозвониться сложнее, чем до президента. Но в итоге мне ответил приятный голос, столь похожий на голос Лары, что я даже испугалась. Не очень обрадованная новостями о выписке сестры, женщина все же согласилась помочь, и мы договорились встретиться субботним утром в центре города напротив собора — там, где встречались все, кто не придумал другого места. Я вырядилась, как на праздник, но поймала себя на мысли, что раньше это был мой повседневный образ. Я надела красивое неприталенное платье, отделанное золотистой органзой, сверху чёрный плащик, аккуратные сапожки на каблуке, когда-то с потом и кровью отвоеванные у матери. А ещё, чувствуя себя нелепо, пошла и купила на последние деньги маленький букетик роз. Был выбор — желтые или белые? Красные я даже не рассматривала — так избито и пошло, а желтые цветы к расставанию, хоть мы и… В общем, я купила белые. Прохладное утро заставляло мурашки бежать по коже, но отрезвляло. Давно переставшие согревать солнечные лучи вселяли веру в лучшее. Возможно, ложную. Когда я с букетом, укладкой и полным боевым раскрасом бродила кругами на заявленном месте встречи, к остановке подъехала черная «тайота». Стекло опустилось, и из салона на меня взглянули васильково-синие глаза. Такие же большие, под чуть нависшим веком, только морщинок в уголках чуть меньше, пусть и взгляд такой же усталый. Я сразу поняла — это за мной. — Александра? — спросила дама, иначе язык не поворачивался её назвать. — Да, — я неловко улыбнулась, прижимая к груди букет, — А Вы Елизавета? Но улыбка тонких губ, накрашенных перламутровой помадой, не коснулась. Она даже почти глаза закатила, словно я что-то не то сказала. — Садитесь. Я уже напряглась, но послушно обошла автомобиль и плюхнулась на переднее сиденье, аккуратно разложив цветы на коленях. Опасалась, правда, что шипы порвут тонкие колготки. В салоне стоял стойкий запах искусственной кожи и тяжёлого вечернего парфюма. Теперь можно было чуть лучше разглядеть Елизавету. Ростом она была на порядок ниже Лары, ниже меня тоже, это ясно даже в положении сидя. На вид лет тридцать пять — тридцать семь. Волосы чуть ниже плеч, скорее всего с кератиновым выпрямлением, холодные такие, светло-русые. Оценивать внешность было сложно без сравнения с Ларой — нос у Елизаветы чуть больше и сильнее вздернут, кожа загорелая, брови, наоборот, светлые. На лице неопрятный слой окислившегося тонального крема, а вот одежда дорогая, сразу видно, что фирменная — вельветовая куртка с кучей карманов, атласная бежевая блузка… — Мне не очень приятно, что Вы пялитесь, — замечает водитель, вырвав меня из размышлений, — Да, не прям удачно сделала ресницы, каюсь. Я смущенно отбрасываю взгляд в лобовое стекло, что вызывает у женщины снисходительный смех. — Простите, — бормочу себе под нос, — Я просто задумалась. Она качает головой, и тут её глаза, ранее сосредоточенные на дороге, цепляются за букет в моих руках. Я уже понимаю, к чему сейчас склонится и без того неловкая беседа. — На свидании были с утра пораньше? — Нет, — боже, надо было соврать, наверное, — Это Ларе. Чуть встряхиваю букет, замечая, как тонкие брови женщины ползут вверх. Но не удивленно, нет, тут что-то другое. — М-д-а, знаем мы таких её подруг, — растянуто, пренебрежительно и будто сама себе говорит Елизавета, — Вот, ещё одна. Ой, Господи. Прежде, чем до меня дошла суть её слов, где-то в горле загорелось бешеное желание оправдаться. Сердце сдавило тисками, я почему-то не могла вдохнуть, изо рта вырвалось только негромкое, незаконченное и уж точно необдуманное: — Елизавета, простите, я… Она страдальчески застонала. — Меня зовут Лиза, я ведь уже говорила, в самом деле, — раздражённо откинула назад длинную челку. Я нервно сглотнула. Бумага, в которую были завернуты цветы, чуть намокла в моих вспотевших ладонях. Я пролепетала: — Мне неловко фамильярничать. — Я по паспорту Лиза. Не Елизавета. Лиза, — не особо терпеливо объясняла она, — Не спрашивайте, что было в голове наших родителей, мы сами не знаем, но нас три сестры вот такие — Лида, Лиза и Лара. А брата знаете как зовут? Я ухмыльнулась уголком рта и пожала плечами. И правда, довольно комично. Лиза подняла взгляд вверх, сдерживая расползающиеся в улыбке губы: — А брата зовут Алексей, — объявила она, разводя руками, — На девочках фантазия кончились, скажете Вы, но нет, он самый младший. Я прыснула, но вся эта история с именами быстро отлетела на второй план. «Знаем мы таких её подруг». Каких? Черт возьми, каких? Что вообще происходит? Что это значит, хотела бы я знать? Разумеется, я догадывалась. И боялась, что моя догадка окажется правдивой. Желала и боялась, потом понуро молчала, а вот у Лизы явно появилось настроение поболтать. Похоже, во всей их семье эта тема давно стала любимой. — Лида с мамой в Оренбурге, та ей с сыновьями помогает, муж-то военный, дай бог иногда дома появится, — рассказывала она довольно личные вещи, так что мне стало вдвойне неловко, — Я работаю, уже лет семь как свой магазин, в «Авроре», может видели. Захолустный торговый центр, где вечно ломается эскалатор, соседствующий с ПТУ для сварщиков и сантехников с баллом аттестата 2,8, и рынком, где летом крикливые узбечки торгуют фруктами и сандалиями. Не хотела я знать, что конкретно у неё там за магазин. — Алексей программист, в нашем ВУЗе учился, недавно закончил, — она вздохнула, — Только Лара бракованная получилась. Ну, её и не хотели особенно, хотели сына, куда третья девочка? Мы не дополучим, а Лешке самое лучшее, и... Но дальше я не слушала. Мир поплыл и закружился перед глазами, голос Лизы в моих ушах стал похож на скрежет металла. Бракованная. Это слово дробило мне виски, толстой иглой кололо в уголки глаз, так что их защипало — я поняла, что подступают слезы от моего обостренного чувства справедливости. Которой нет здесь. Которой вокруг Лары нет давно. Настолько давно, что она и сама забыла, как это выглядит. Бракованная. Слово вертелось в голове, билось о стенки черепа. Бракованная — как деталька конструктора, как кукла, у которой закрывается только один глаз, как кроссовки с торчащим из-под швов клеем, как учебник, в котором пропустили страницу с ответами, как гребаная вещь, игрушка, неодушевленный предмет, мебель! Господи, а речь ведь ведётся о родной сестре! О матери её племянницы, о дочери её отца, о человеке, с которым бок о бок проведено детство. Может, я излишне консервативна в подобных вещах. Может, я неисправимый идеалист или с завидным упорством не желаю снимать розовые очки, так что припаяла их к коже. Может, я все ещё верю в сказки, где все любят и ценят друг друга, чего в жизни я мало видела. Я не была удивлена, что мать отказалась от меня. Я редко задавалась вопросом о том, почему ушёл мой отец, почему не захотел меня воспитывать. Почему в детском саду мне попадало за проделки других детей, почему в начальной школе именно со мной никто не хотел дружить, почему Тоша выбрал Алёну — все эти вопросы были лишь риторическими, направленными на то, чтоб в очередной раз себя саму унизить. Тоже ведь несправедливость, разве нет? Колоссальная. Но я ощущала огромную разницу — почему-то казалось, что я, наверное, все вышеописанное заслужила. А вот Лара нет. Лара заслужила любви, тепла, заботы, лучших слов, самых красивых эпитетов, прекрасных людей рядом. Даже не так. Она достойна. Не собака, чтоб «заслужить». А больно почему-то опять мне. Она же улыбнётся, пожмет плечами — да, вот такая я, всем обуза и мучение. — Давайте, Александра, герой-любовник Вы наш, — с сарказмом выплюнула Лиза, будто яд, когда машина остановилась возле крыльца больницы, — Идите, я тут пока покурю. Я там ей куртку взяла, на заднем сиденье лежит. Я по щелчку возвращаюсь в реальность. Каблуки тонут в мягкой густой грязи, пока я скачу к дверям больницы меж луж, с букетом и курткой наперевес. Позорься до конца — так, кажется, говорят. Вдавливаю в стену звонок. И почти ощущаю сердцем, оставленным там, в отделении, радостную панику Лары — то, как она ахнула, услышав трель звоночка, то, как вылетела из палаты, комкая подол халата в руках, то, как наскоро снимает теперь постельное белье, как обнимают её Фаина, Аня и Сима, как… — Сашка! — вышедшая Зоя Михайловна резко опускает руку мне, отвернувшейся от двери, на плечо. Я вздрагиваю, сжимая букет и куртку. — За Орловой, — ломающимся голосом объявляю я, — Я её забираю. Санитарочка довольно кивает, хихикая в ворот вязаного свитера, и скрывается за дверью. Минута, три, пять… Время тянется бесконечно, я нетерпеливо шаркаю ногами по бетонному порогу, то и дело озираясь на Лизу. А та стоит, недовольно курит какие-то розовенькие утрированно-женские сигареты, все глядит на время и закатывает глаза, словно мозг свой рассмотреть хочет. Меня коробит. И — вот! Я слышу топот ног, гул голосов, хлопок одной двери, второй, шуршащую возню. Я никогда не умела правильно держаться, делать хорошую мину при плохой игре. Вот и сейчас тряслась, как осиновый лист. А моя яркая бабочка выпорхнула из-за двери. Как в замедленной съёмке — распрощалась, махнула рукой провожающему её персоналу, а потом тряхнула отросшими почти до каре волосами — мягкими, как у ребёнка, я хорошо помню — и задорные васильково-синие глаза уперлись в мои напуганные зелёные. И тут я поняла, чем отличались глаза сестёр. Синева глаз Лары была нежной, даже какой-то парадоксально тёплой — как небо в солнечный майский день, как чистая вода на пустынном пляже, как моё любимое мамино платье, как сказочные цветы в саду какой-нибудь королевы. А у Лизы это была грозовая туча и вселяющий хтонический ужас шторм на горизонте. — Красавица моя! — закричала Лара, бросаясь в мои объятия, — Сашенька, моя девочка, моя зайка! Мне столько надо рассказать! — Лара, — шепчу я, утыкаясь в её шею, — Ла-ра. И вновь наступило лето, мягкий июнь рассеял по коже тепло, все моё тело откликнулось на эти объятия, отозвалось бешенными ударами сердца. Оно сжалось мучительно-сладкой болью. Прижать её к себе. Не отпускать. Никогда не отпускать. Остановись, мгновение, ты так прекрасно! Тёплые, чуть шершавые ладони поглаживают моё лицо, бледные губы целуют в лоб, в щеки, в уголки рта. Я не могу произнести ни слова, только вытягиваю вперёд руку с букетом, чуть растрепавшимся уже, но все ещё красивым. — Саша! — восхищенно ахает моя Лара, прикрывая руками рот, — Это мне? С ума сошла? Ой, Саша, я… Спасибо, спасибо тебе! Я растерянно хихикаю, когда женщина прикрывает глаза, вдыхает едва уловимый запах цветов, таких же нежных, светлых, невинных, как она сама. Как её золотое сердце — вот оно, стучит, я чувствую сквозь ткань лёгкой спортивной кофты. А ещё слышу, как потрескивает в её груди огонёк чистейших и прекраснейших надежд. Моя Лара вернулась. Но почему я чувствую это все? Почему, глядя на неё сейчас, в эту минуту, когда мы не можем насытиться полузабытыми касаниями друг друга, я думаю о том, что она выглядит, как мечта? Как лучшая девушка, что я видела? — Прости, ради бога прости, — я начинаю суетиться, — Тебе же холодно! Я быстро накидываю куртку на её чуть вздрагивающие плечи, поправляю отделанный искусственным мехом воротник, а она ловит мою ладонь своей и сжимает. Так же, как раньше. Но теперь мы не пойдём по коридору. Ни теперь, ни когда-то ещё. Мне казалось, моя душа стала такой лёгкой, такой счастливой, что вот-вот оторвется от тела и воспарит ввысь, к неоглядному синему небу, вместе с пахнущим химозной клубникой дымом сигареты Лизы. И не будет больше скорби. И не будет больше слез. Они высохнут, и кто-то мудрый шепнет на ухо: — Всё позади. Когда мы едем в неизвестном направлении, Лара по-детски льнет ко мне на заднем сидении, чуть не мурлыкает, припадая щекой к моему плечу. С Лизой общается сухо, нехотя, словно столь же сильно, как и сама сестра, не хочет дышать с ней одним воздухом. А я, глядя на почти полностью облетевшую за окном машины листву, поглаживая по мягким волосам мою Лару, ощущая её запах детского мыла и травяного шампуня, думаю об одном: Нет, Лара, не ты бракованная. Они все бракованные, лишённые чувства сострадания, озлобленные, чёрствые, холодные эгоисты. Они меряют все деньгами и здоровьем, общепринятым успехом, удачными замужествами и тем, что считается в их кругах достойной работой. Они боятся тех, кто не такие, как они сами, они хотят жить в своем мирке розовых ковриков у входной двери, иконок на лобовом стекле и отрицании любых вещей за пределами квартиры, офиса и магазина вниз по улице. А ты, Лара, совсем иная. Ты чувствуешь. И оттого страдаешь. И оттого больно. И я. Но пока она лежит на моем плече, прикрыв глаза, тепло улыбаясь и поглаживая мою руку своими изящными пальцами, у меня ничего не болит.