Проклятые не плачут

Просто, наверное, надо приносить жертвы. Во всяком случае, такой уж у нее дар. Больше ей ничего не дано хоть сколько-то стоящего; она не умеет мыслить, писать, даже на рояле играть не умеет. Не в силах отличить армян от турок; любит успех; ненавидит трудности; любит нравиться; городит горы вздора; и по сей день — спросите ее, что такое экватор — и она ведь не скажет. © «Миссис Дэллоуэй», В. Вулф

Пришёл декабрь. Ранняя зима в этом году за неполный месяц уже успела надоесть, и появилось ощущение, что в этих сугробах и холоде мы живём по меньшей мере полгода. Всегда бывает такое ощущение, летом — что никогда густая листва не улетит прочь с этих деревьев, что никогда небо не станет холодным и серым, что тёплую реку, волнами бьющуюся о песчаный берег, никогда не сможет сковать своими железными когтями крепкий толстый лёд. А зимой наоборот — разве оживёт эта немая мёртвая пустошь, накрытая белым покрывалом снега, как саваном? Разве застучит однажды весенняя капель по карнизу за панорамными окнами моего офиса, разве можно будет идти по улице — и просто так взять и расстегнуть без того лёгкую куртку? Декабрь, ноябрь и конец октября слились в моей памяти в одно сплошное серое пятно. Ходила на работу, получала деньги, выдали до смешного маленькую премию. Приходила домой, курила, варила макароны или пельмени, мыла посуду, курила, расстилала постель. Спала, просыпалась, курила, пила кофе, ехала в офис, чтобы выслушать очередную порцию недовольств и подозрений от потенциальных клиентов. В выходные ездила к Злате, напивалась до беспамятства, иногда курила гашиш, но это тоже вскоре надоело. У меня не было цели. Вообще никакой. Я жила по инерции, существовала, как амеба. Нет, конечно, поначалу после выписки Лары казалось, что вот она, жизнь начинается, действительно теперь снимается с затянувшейся паузы. Я помогла ей убраться в квартире, притащила два пакета своих шмоток, которые по той или иной причине перестала носить. Один раз мы с ней и Лилей ходили в весьма дерьмовую пиццерию в центре города, где из приемлемого была разве что газировка, да и та какая-то тёплая. Отмечали тридцать четвертый день рождения Лары как раз. Она тогда, я помню, пришла в таком красивом длинном пальто, чёрном платье по фигуре, ярко накрасила глаза коричневыми тенями, прекрасно подчеркивающими их удивительный цвет. Смеялась, сидя рядом со мной и, то ли случайно, то ли специально, но без задней мысли, положила под столом руку на моё колено. Все моё тело словно раскрылось навстречу этому касанию, длившемуся слишком мало, чтобы я начала нервничать, но слишком долго, чтобы пришла мысль о том, что ещё чуть-чуть — и я необратимо влюблюсь. А Лара потягивала молочный коктейль из трубочки, мягко обхватив ее губами, покрытыми персиковым блеском. И смотрела на меня так задорно и игриво. А потом переключилась на Лилю, и мы стали в десятый раз обсуждать план ремонта в квартире отца её мужа. Я тогда подумала — интересно, какой на вкус этот её персиковый блеск? И едва не отвесила пощёчину сама себе. Я звонила ей, когда начинала странно скучать, мы говорили минуты три, а потом она вздыхала, что очень занята, надо сделать то и это, что обязательно наберёт мне завтра… И, как правило, не набирала. Вскоре я прекратила навязываться — и к середине ноября Лара окончательно пропала. За ней пропала Лиля — уволилась, не сказав нам с Таей ни слова, забрала свою кружку и банку кофе, пожелала удачи в делах грядущих, да и смоталась с концами. Может, уехала наконец в свой Питер, бросив идею с ремонтом в хате отца Матвея, где жило три поколения алкашей. Мне даже показалось, что это какой-то заговор. Едва я успела обрести людей, которые правда нравились мне, да еще и взаимно, которые заткнули дыру в моем сердце, как они испарились куда-то. Может, оно и к лучшему. Дело ведь в том, что дыру эту в сердце затыкать нельзя. Как всунуть тряпку в открытую рану — кровь, может, и остановится, только вот кожа не срастётся, инородное тело ей помешает. Лучше кровоточить, но позволить дыре зажить, затянуться. Иначе боль с тобой навсегда. Но это я опять ударяюсь в лирику от скуки. Я не испытывала сильных страданий по поводу того, что с Ларой, как говорится, не сбылось. Вообще ничего особо не испытывала ни к чему. Я разучилась так болезненно и самозабвенно привязываться, как могла раньше. Может, в этом и заключается финальный этап взросления? Восемь вечера. Офис почти опустел, Тая ушла часов в шесть, боясь опоздать на электричку до своего посёлка, я и ещё человек пять на разных концах зала завершали рабочий день. — При визите в отделение банка не забудьте взять с собой паспорт, справку о доходах за последние двенадцать месяцев, также справку о размере пенсии и сроке назначения… — вещала я сонным голосом. — Ага, девушка, спасибо большое, — поблагодарила милая пожилая женщина, — Семнадцатого числа в час дня, да? — Всё верно, — я подавила вздох, — Спасибо Вам за уделённое время, всего доброго, до свидания. — И Вам всего доброго, милая, хорошего вечера! Я устало улыбнулась, отмечая в тетрадке ещё одно согласие, двадцатое за сегодня. Взглянув на время, я решила, что на этом красивом числе и стоит закончить. Выключила компьютер, сгребла в урну пустые банки от энергетиков и стаканчики из-под кофе, накинула на плечи рюкзак, но, подходя к гардеробу, замешкалась. Передумала и пошла сначала в курилку — дымить и морозить руки на таком холоде, какой был на улице, не возникало желания. Свет в курилке горел тусклый и неуютный, из-за него невозможно было разглядеть не очень живописный вид из окна на мусорные баки ресторана по соседству. Я затянулась ванильным «чапманом», решила на досуге себя побаловать хорошими сигаретами. От них хотя бы не такой кашель, что в автобусе как на прокаженную оборачиваются. Зазвонил телефон. Я подумала, что это странно, ведь для Златы ещё рано, она звонит всегда ближе к десяти, да и вообще по выходным. А если не Злата, то кто? Неверяще пялюсь в треснутый экран. Лара. Судорожно беру трубку, едва не роняя разом и мобильник, и сигарету, и себя. — Привет, — нервно сглатываю я. — Привет, Сашенька, — голос такой слабый-слабый, — Как твои дела? Я, в смущении и растерянности, жду подвоха, но отвечаю, делая судорожно затяжку сладким дымом: — Да нормально, в общем-то. Вот, только закончила работу. — Понятно, — короткая пауза, — Саш, а ты сильно устала с работы? Подвох себя долго ждать не заставил, это уж точно. Я слышу тихий сдавленный всхлип. И гнусавит она, будто нос заложен — плакала! — Нет, вообще нет, — быстро сопоставив все факты, бойко заявляю я, — А что? — Может, хочешь ко мне заехать? Попьём чаю. Ну, мне два раза предлагать не надо. Бросаю недокуренную сигарету, едва не бегу в раздевалку, накидываю пальто на ходу, быстро прощаюсь с вахтером, порываюсь такси вызвать, но вспоминаю, что до зарплаты три дня, а на карте двести рублей. Какая я жалкая, боже. Пальчиком помани — и сразу несусь, что уши по ветру, как собачонка. Может, я не гожусь на большее, чем роль жилетки и мальчика для битья? И Лара ведь туда же. Но ей грустно, неважно почему, и я должна быть рядом. Пока ехала в троллейбусе, мысленно матеря медленного водителя и слишком близко расположенные остановки, прокручивала в голове возможные варианты того, что у Лары могло там случиться. Она же нашла работу, пусть и не особо высокооплачиваемую — уборщицей в торговом зале какого-то супермаркета. Да, её мечта о жизни с дочерью пока не сбылась, Алиса преимущественно жила у отца, но они с Ларой регулярно виделись, делали вместе уроки, гуляли, Лара водила девочку по секциям и кружкам. Ларе подобрали хорошую схему лечения, состояние стабилизировалось, живи да радуйся. Что же не так? От нервного напряжения, от которого я успела отвыкнуть за месяцы, проведённые без эмоций вообще, меня неприятно потряхивало. Лара жила у черта на куличках, на окраине одного из самых отдалённых районов, так что ехала я полчаса, что для нашего города просто колоссальный промежуток времени. Ещё минут двадцать плутала в снегу и темноте по улице, с пять минут вспоминала номер квартиры, что оказалось бесполезной затеей — домофон на помятой двери не работал. Лара вышла ко мне, встрепанная, раскрасневшаяся, кутающаяся в такой нелепый сиротский кардиган в цветочек. Подхватив мою руку, она завела меня в подъезд. Я мгновенно ощутила дрожь, бьющую её тело, заметно похудевшее с нашей последней встречи в пиццерии. — Пойдём, Сашенька. Ты, наверное, замёрзла. Сказал человек, в середине декабря вышедший на улицу в пижамных шортах. Когда мы оказались в квартире, Лара кинулась мне на шею. Будто в индийском фильме воссоединились разлученные в детстве сестры. Или возлюбленные. — Ну, ты чего? — мягко спросила я, гладя её по спине, — Что случилось? — Ой, да как-то… — она плотнее вжалась в меня, — Все сразу. — Сейчас обо всем поговорим. Хорошо? Лара. Моя Лара. Стоило мне обнять её, почувствовать тепло её тела, вдохнуть запах мягких волос — и я обо всем забыла. Плевать сто раз, что меня, похоже, опять используют, как личного психолога. Плевать на этот перерыв в общении, которого я не хотела и от которого ощутила себя брошенной. Когда она смотрит так, как сейчас — доверчиво, открыто, слегка смущенно и виновато, чуть понурив голову — я все ей готова простить. Вот же они, вот рассыпались бледные веснушки на плечах и бёдрах, вот родинка возле уха, тонкие ключицы, запах травяного шампуня. Как можно обижаться на неё, если… Нет. Замолчите, мысли. Нельзя. Лара повесила в шкаф моё пальто, повела за руку на тесную кухоньку. Я уже была здесь, правда, почти мельком — чисто, опрятно, светло. Сама квартира очень похожа на хозяйку — слегка обветшалая, нуждающаяся в ремонте, но уютная, тёплая, полная стольких интересных мелочей, с любовью когда-то оформленная. Одно странно — притом, что Лара все собирается забрать Алису, никаких признаков присутствия ребёнка здесь не наблюдается. Ни игрушек, ни банально письменного стола, чтоб делать уроки, ни конфет в вазочке. Только фотографии. Сплошь и рядом, везде фотографии маленькой светловолосой девочки. Из темноты коридора выскочила серая кошка, короткошерстная, бархатная, с большими жёлтыми глазищами. Не потрудившись даже меня обнюхать для начала, она запрыгнула мне на колени и улеглась, как на личную лежанку. — Привет, Тина, — я чмокнула зверька в лоб, — А где твоя подружка? — Наверное, опять в шкафу спит. Будешь чай? — слабо улыбнулась Лара, грохнув железный чайник на плиту, — Или кофе? — Кофе, — ответила я, — Ну, давай же, начинай рассказ. Кто обидел мою красавицу? Лара смущённо спрятала в ладонях бледное лицо. Она выглядела такой измотанной и выжатой, будто две ночи подряд разгружала вагоны помимо основной работы. И решила огорошить меня прям сходу: — Ой, ну, в общем-то, меня с работы выперли, потому что я три дня просто не приходила. Я от неожиданности прыснула, что было здесь ну очень неуместно. А Лара тоже улыбалась. Защитные реакции у нас одинаковые. — Почему? — спросила я, натянув гримасу серьёзности, — Ты же ответственная. Обычно. Она закусила губу, опустила взгляд, словно я, как начальница, отчитывала её за эти прогулы. Лару хотелось бесконечно обнимать. Но мы сидели за разными концами маленького столика. — Я не могла встать, — призналась Лара чуть погодя, — Совсем. Так плохо было, и я… Я хотела ехать в больницу, но Алиса… Она же все ещё так радуется, что я опять здесь, дома. — А сейчас ты как? — Как-то. Я должна была сегодня прийти к Алисе, но… Ой, я наврала ей, что заболела. Не скажу же, что я просто депрессивная сволочь. И улыбается. Улыбается, мать её. Обнажает чуть желтоватые от курения зубы, а в глазах крик: «Помогите, сделайте что-нибудь, я больше не могу!». Я так ясно это вижу. Я так ясно осознаю свое бессилие. — Ты не сволочь! — излишне громко и отчаянно восклицаю я, стискивая зубы. — Ничего не получается, Саша, — улыбка, эта гребаная улыбка, — Я не могу дать ей ничего. Ни-че-го. Я так злилась на Марка раньше, а он был прав. Я хватаю её за руку, лежащую на столе, глажу шершавую кожу, покрытые бесцветным лаком ногти, дешевенькие часы на запястье. А она прячет взгляд. — В чем Марк был прав, Лара? — спрашиваю я, пытаясь поймать зрительный контакт, — Я не понимаю. Лара судорожно вздыхает, сжав мой большой палец, как младенец. Тина, будто не желая все это видеть и слышать, с недовольным писком спрыгивает с моих колен и рысцой бежит в гостиную. — Мне стыдно рассказывать это. И страшно. И я не хочу. — Ты ведь знаешь, что я не стану тебя осуждать? Молчит. Белая, как мел. Сколько в тебе боли, Лара? Я бы впитала в себя весь океан этого яда, ртути и кислоты, в котором ты барахтаешься. Но я знаю, что у меня нет сил забрать и ничтожную каплю. Пару раз она приоткрывает рот, порываясь начать говорить, но осекается. Свистит чайник. Лара разливает кипяток по кружкам, на автомате перемешивает сахар и растворимый кофе. Спустя три минуты тишины и моего пытливого взгляда, сдается: — Вот говорят же, что судьи — тоже женщины, а что с этого толку? — пожимает плечами, чуть вздрагивая, — Может, мне просто попалась немного… не та судья? Прекрасное лирическое отступление. В голове набатом застучала мысль: «Нет, нет, нет, только не это, только не то, о чем я думаю». Лара отпивает из кружки горяченный напиток, абсолютно без эмоций и словно совсем не обжегшись. — Когда у меня стало совсем с головой плохо, Марк забрал право опеки, разделил, — судорожно выдыхает она, — Я могу брать её на выходные, иногда даже на три дня, на неделю, но он может не разрешить с ней встретиться, а Алиса так скучает, и я так скучаю, но… Звучит как свист пули, пронзающий висок моих надежд на лучшее для Лары. Я окончательно теряю самообладание, вклиниваюсь в её рассказ своим нервным полусмеющимся: — Пиздец. Какой же пиздец, — отпускаю её руку, зарываюсь пальцами в свои волосы, — Скажи, что ты врёшь. Пожалуйста. Она только мотает головой, сжав губы в тонкую линию. Я вижу, как ей больно, почти физически, до того, что мимика стала неестественной. И не могу ничего сделать! Хочу, а словно разучилась. — Мне так грустно всегда, когда она просится зайти ко мне в гости, — горько хмыкнула Лара, вновь упершись взглядом в свои руки, — В гости, Саш, когда это её дом. В гости к собственной маме, а ей же восемь лет, не двадцать, не сорок. — Скажи, ты пила тогда? Сидела на чем-то, что у вас тогда там было, амфетамин в основном, анаша, что? — затараторила я, задыхаясь, — Ты не следила за ней, ты бросала её, ты… — Нет! — в ужасе отпрянула она, — Я болела часто, лежала в больнице, с работой было сложно. Но я старалась, очень, у Алисы всегда все было. — Я злюсь, — процедила я сквозь зубы, и тут же, опомнившись, ахнула: — Не на тебя! Лара, ты мне говорила, что любишь его. Марка. Что он хороший, что он… Да блять! — Нет, просто… — заметалась она, — Все близкие ссорятся, у всех свои причуды… — Лара, — метнула я самый строгий взгляд, на какой была способна, — Когда близкие просто ссорятся из-за грязной посуды и недоваренной гречки, они, блять, не отнимают друг у друга детей! Я видела — она знает, что я права. И боится самой себе в этом признаться. Почему? Я уже говорила — потому что проще винить себя. Я такая же. А Лара, не найдя, что ответить, просто произносит свою аксиому с каменным лицом: — Они хорошие. — Ты боишься признать, что в мире есть плохие люди, да? — Да. Лара отодвигает от себя кружку с кофе, поднимается рывком и, обогнув стол, припадает к моим коленям. Я сижу, растерянная и смутившаяся, глажу её по светлым волосам, чувствую, как её тело дрожит. И мне так больно, чертовски больно за неё. Если бы можно было вырвать «добрый» кусок своего сердца и раздать по чуть-чуть всем окружающим её людям, чтобы это хоть немного их растопило, я бы так и поступила. — Что же с тобой сделали? — шепчу я в пустоту, приподнимая её лицо. Но я не вижу слез на молочно-белых щеках. Только тоска в глазах, которой можно убить, будь она ещё хоть немного более концентрированной. Посмотрит так — и рассыплешься. Лара поднялась с пола, снова стыдясь себя. Невесомо проведя рукой по моему плечу, она произнесла поникшим голосом: — Пойдём курить, Саш. Киваю, и мы идём на балкон. Нет в этом голосе больше звона бокалов в новогоднюю ночь. Только потрескивание всеми забытой радиостанции с песнями мёртвых рокеров из камерных групп, так и не ставших известными. Когда мы курим на незастекленном балконе с фигурной решёткой, Лара стоит, прильнув ко мне. Опускает голову на моё плечо, такая крохотная и беззащитная сейчас. Уже даже нет извращенной радости, что со своей бедой она обратилась именно ко мне. Хочется, чтобы бед больше не было. Лучше себе их заберу, лишь бы две эти синеглазые девочки, похожие, как две капли воды, были вместе. Не на три дня или неделю. Навсегда. — Ты не виновата, что болеешь, — выдыхаю я вместе с дымом. — А я чувствую вину, — шепчет Лара, — Всегда. Иногда… ой, иногда так хочется знать, почему именно я. И как долго ещё страдать? Всю жизнь, что ли? А просвет этот, когда же он будет? — Я тоже задаю себе этот вопрос. Почему они все ложатся спать и не думают о том, накроет ли их сейчас или нет? Живут без постоянных мыслей о смерти, без страха перед тем, что даже описать не могут, без непрекращающейся тревоги? Я делаю долгую затяжку, вдыхаю этот горький концентрат боли, разбавленный химозным вкусом лесных ягод, как гласит надпись на пачке. Закашливаюсь и подвожу итог: — Это так нечестно. Лара судорожно вздыхает: — Я, наверное, очень грешная. — Не в этом дело, — мотаю я головой, — Просто многие не понимают. Стали бы они все осуждать человека со сломанной ногой за то, что он не может пробежать кросс? Не-а. А человека, который из-за депрессии той же самой с кровати встать не может, чтоб пойти на работу — запросто. Лара согласно кивает. Тушит сигарету, открывая балконную дверь, и произносит в поддержку моих слов: — А это почти то же самое. Отец не ругает меня, если я говорю, что у меня температура. А я часто про это вру, потому что если сказать, что мне на душе хреново — он разорется. Вздыхает. — Лара, — зову я, когда она уже покидает балкон, — Что бы ни случилось, я буду рядом. Хорошо? Она кивает так серьёзно. Я тушу окурок в импровизированную пепельницу из железной крышки, машинально смотрю на телефоне время. О, нет-нет-нет! Почему оно всегда летит так быстро? Я виновато приподнимаю брови, морщу нос. Пересиливаю себя и говорю: — Уже поздно, мне пора ехать, а то автобусы скоро ходить перестанут. В ответ звучит такое простое, но почему-то неожиданное для меня: — Останься. — Что? — Я не хочу быть одна сегодня, — она проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, — Останься, если ты хочешь. Я обещала приехать на работу к восьми утра, неплохо было бы помыть голову и бросить в стирку джинсы, которые я умудрилась сегодня перепачкать соусом от шаурмы, я тяжело засыпаю и ужасно сплю, когда со мной в постели кто-то ещё. Но я вдруг понимаю, что если уеду — она не обидится, конечно, но я буду жалеть, может, всю жизнь. Я впервые по-настоящему хочу остаться где-то без всяких «но» и «если». Нет. Я хочу остаться с ней. И осознание это струится сладкой болью по венам, заливает краской мои замерзшие щеки. И когда я говорю, что остаюсь, моя Лара улыбается. Без боли и тоски, так мило и лучисто, что у меня подкашиваются колени. Розовое мягкое облако окутывает меня, когда она вновь бросается мне на шею, рассыпаясь в благодарностях. Да. Я влюблюсь — и мне конец.

* * *

— Мужчины бывают такие ранимые — праха боятся. Я другой, я этих дел не боюсь. Прах — и есть прах, — вещает голос с экрана маленького телевизора. Напротив Литвиновой, что в платочке и слегка старомодном пальто, сидит пухлый лысый мужчина в траурном костюме. Декорации такие необычные, как на сцене театра, а снаружи валит искусственный снег прямо через разбитую витрину. Я зеваю, подперев ладонью щеку. — Да? Ну ладно, — чирикает ещё такая молодая Рената, активно жестикулируя, — Сейчас оформляйте бумаги, я согласная на всё. Смотрю на время — почти двенадцать. Лара давно задремала рядом, на моём плече, одетая в растянутую пижамную футболку. Такая домашняя, похожая на маленького котёнка, посапывает, чем вызывает у меня неконтролируемую улыбку. Я осторожно перекладываю её голову на подушку, выключаю телевизор и встаю, чтобы погасить настольную лампу. В тесной спальне и так излишне светло от синеватого уличного фонаря. Но кровать решила предательски скрипнуть, как только я спустила босые ноги на пол. — Не уходи, — слышу я тихий-тихий голос. Оборачиваюсь. Глаза Лары закрыты, но лицо напряжено. — Я только выключу свет. Но она уже пытается нащупать меня рукой там, где я лежала, а когда у неё это не получается — вдруг всхлипывает так болезненно и грустно, даже больше напуганно. Я резко возвращаюсь в положение лежа. Черт бы с ней, с этой лампой. — Я здесь, — шепчу я, целуя ее холодный лоб, — Все хорошо. Кивает, утыкаясь носом в подушку. Через пару секунд лицо её вновь расслабляется, разглаживаются морщинки на лбу. А рука Лары крепко сжимает мой палец, стоит мне лишь слегка им шевельнуть. Смотрю вот на неё, такую уставшую и печальную даже сейчас, во сне, и не отпускает мысль о том, что я могу сделать намного больше. Я ведь была иной раньше — я выдавала мозговым штурмом миллиарды решений любой проблемы Алёны, я всегда знала, что стоит Крис написать своему парню, чтобы с ним помириться, что делать с Тошей во время того, как его окружают ужасные галлюцинации. Ко мне все приходили, как на исповедь, потому что знали — я найду способ помочь, в мои уши можно лить что угодно, я выслушаю, я пойму. Я спасу, чтоб его, гребаный ты, Саша, спасатель, себя-то хоть спасла? Но я находила в этом всем смысл существования, я собирала под кроватью коллекцию людских трагедий от тройки за семестр до смерти матери в раннем детстве. Мне казалось, что это моё странное призвание — помогать. Даже врачом стать хотела одно время. Такой я была. А теперь я перегорела. Очерствела. Тоша убил во мне меня же. Я могу лишь кивать и говорить, что все правда ужасно, но стоит верить в лучшее — то малое, на что меня хватает. Никогда не думала, что вдруг онемею. И это проклятие — его не разбить. Я больше никого не спасу, потому что так жить нельзя, во-первых, невозможно, во-вторых, а в-третьих… я не хочу больше брать ответственность. Даже за себя не могу. Но Лара так трепетно сжимает мой палец, совсем на себя не похожая, и в моей душе мечется сомнение. Добрая Лара, весёлая Лара, Лара с кучей забавных историй, заботливая Лара, самая спокойная Лара. Как же ей удалось все это пережить и остаться здесь? Не покинуть этот мир с его жестокостью — и разбирайтесь, как хотите. Лара здесь. И я здесь. И я просто обязана сохранить это. Чтобы так и осталось.