Проклятые не плачут

А потом, Саша, знаешь что? Все исчезнет, и мы вернёмся туда, откуда пришли. Солнце сгорит, только представь, ему ведь осталось совсем недолго. Мы не увидим этого, конечно, как и наши дети, и их дети, и дети их детей. Но это неизбежно, цикл повторится, круг замкнулся уже давно, просто мы не заметили. Ты напугана, Саша? Мне подумалось однажды ночью, ещё лет в четырнадцать, после одной статейки на Вики, что жизнь любого человека априори не имеет смысла и не несет в себе ничего. Даже жизнь того же самого Юрия Гагарина, Стивена Хокинга, Марии Кюри, Уолта Диснея, Джорджа Вашингтона, кого угодно из великих и не очень. Страшнее то, что, может, оно и хорошо. Если подумать, мы просто летаем на куске камня вокруг постепенно сгорающей звезды. И эта звезда погибнет рано или поздно. Вообще-то рано, большая часть её существования уже пройдена. И всему придет конец. Искусству, науке, всем достижениям, цивилизации в принципе. И мы будем бессильны. Останется только смотреть, как гигантской силы вспышка обратит в прах все, чем (и зачем) мы жили веками, тысячелетиями. Неправильно было бы сказать, что это все не нужно, что стоило бы продолжать обитать в пещерах и охотиться на мамонтов, но по-сути всё ведь бесполезно. Какой смысл в музыке и книгах, картинах, фресках, физике, химии, лекарстве от рака и СПИДа? В конце концов, какой смысл в том, что я с собой делаю? Что я пытаюсь или не пытаюсь себе внушать, в моей самоненависти, в порезах и ожогах? Солнце сгорит, и никому во вселенной не будет дела до Моны Лизы, до Илиады и Одиссеи, Венеры Милосской, Софийского собора, Китайской стены, других памятников архитектуры, до тех, кто это сотворил. И тем более до меня. Зачем я так боюсь поступать неправильно, стараюсь поступать правильно, боюсь умирать, боюсь жить? Я не войду в историю, а если вдруг каким-то боком и войду, то не так уж надолго. В какой-то момент все сотрется. Может быть, стоит принять происходящее как данность? Влиять на него по мере возможности, пытаться сделать настоящее чуть лучше, но не лезть из кожи вон ради мелочей, которые даже в масштабах моей жизни не будут ничего значить. Попытаться жить и не зацикливаться на отдельных моментах, просто позволяя им проплыть мимо и стать частью прошлого, не впускать их в мое настоящее? Люди — всего лишь млекопитающие, которые придумали себе кучу проблем. Но ещё же есть миллиард с лишним лет до конца. Если постараюсь, я все успею. — Саша, идёшь? Саша! Опять опоздаем! В ушах свистит ветер, сдувая назад мои волосы, убранные в косу. Я ощущаю тяжесть рюкзака на своих плечах, по-детски хрупких. Меня зовут Саша, но лучше Санечка, как называет учительница по английскому, меня зовут Шура, как называет подруга из соседней квартиры. Мне десять. Я ношу дурацкие однотонные водолазки и неудобные пиджаки, серую юбку-купол, купленные на вырост сапожки с меховой отделкой, а ещё розовые полосатые колготки. Иногда я вру маме, что у меня болит горло, чтобы не идти в школу, иногда я, наоборот, хожу туда с температурой на свои любимые уроки литературы. И каждое утро, примерно в семь часов сорок минут, я прохожу на пути к своему лицею мимо сине-белого двухэтажного здания, которое огибает чугунный чёрный забор. Иногда за ним никого, только газон, деревья и скамейки, пустые дорожки. Иногда у запасного выхода курят две женщины в белых халатах, всегда одни и те же, как вышедшие со страницы сборника анекдотов — одна высокая, тонкая, с комично-длинным носом, на котором умостились несоразмерно большие очки. Другая низкорослая толстушка с нарумяненными щеками и неопрятным пучком из темных волос на макушке. А ещё бывает, что за забором совсем много людей. Странных таких, походка у них нелепая, а выражения лиц какие-то жутковатые. Вот и сейчас они все там ходят, прогуливаются меж елочек, кто-то парами, кто-то в одиночестве. Мужчины и женщины, пожилые и совсем, кажется, юные, одетые почти одинаково. И ещё странно — ни звука до меня не доносится, словно все они молчат. Я зачем-то припадаю к прутьям забора, силясь рассмотреть происходящее за ним получше. Там будто бы иной мир, просто мне непонятный, но он ничуть не хуже нашего. — Привет, моя зайка, — слышу хрупкий голос откуда-то сбоку, — Я знала, что ты придёшь. Испуганно поворачиваю голову на звук, и тут же сталкиваюсь взглядом с васильково-синими глазами за чугунными прутьями. Светлые волосы с отросшими русыми корнями лежат на нелепой безразмерной куртке, в которую одета совсем молодая женщина за забором. В зрачках отражается стальное осеннее небо, и она сама, будто осень — вся серая, бледная, полупрозрачная, как за пеленой ливня образ плывёт перед моими глазами. Её губы растягиваются в печальной улыбке. Я стою, раскрыв рот, и смотрю на неё снизу-вверх, она кажется такой высокой, такой красивой. И такой несчастной. Но я не могу вспомнить ее имени. Какое может быть у неё имя, если она — это все? Если она — это любовь. Это свет. Это яблочный зефир на фруктозе, остающийся на языке приторным налётом. Её рука невесомо ложится на мою щеку, по-матерински нежно поглаживая. — Просыпайся, Са-шень-ка. Са-шень-ка.

* * *

Я открываю глаза. Надо мной нависло чуть заспанное и помятое лицо Лары, сонные глаза смотрят прямо в мои, так непозволительно близко, так опасно близко. Заметив моё удивление и непонимание, где я нахожусь, Лара мило хихикает. — Уже девять, мы с тобой заспались совсем, — приглаживает мои встрепанные волосы, — Будешь кушать? Я сладко потягиваюсь, напрочь забыв о своём обещании выйти на работу пораньше. Ловлю себя на мысли, что очень хочу сейчас подмять Лару под себя и просто обнимать ее часов двенадцать подряд. — Угу, — зеваю я, — Только если ты тоже будешь. — Конечно, зайка. Она поднимается со скрипучей кровати, накидывает поверх футболки свой сиротский кардиган. Я наблюдаю, изучая детали в бледных солнечных лучах — то, как огибает ключицы серебряная цепочка на её шее, то, как возле ложбинки между грудей покоится маленький крестик, то, как Лара проводит гребнем по спутанным волосам, как облизывает пересохшие губы. Точно сцена из кинофильма. Через высокое зеркало, встроенное в дверцу шкафа, видно и меня, с упоением разглядывающую эту волшебную женщину. Волшебную, да, вот оно — правильное слово. Магия в каждом её движении, плавном и неспешном, будто обдуманном заранее, магия в каждой её фразе, в её хрустальном голосе, в синеве глаз. — Чего ты так смотришь, куколка? Она глядит на меня из зеркала, улыбаясь. Я смущенно утыкаюсь лицом в подушку, накрыв руками голову. — Влюбляешься? — смеётся Лара, положив расчёску на тумбочку, — Вставай-вставай. Дыхание на секунду перехватывает, я напрягаюсь всем телом, вжимаясь в кровать, и слышу удаляющиеся шаги. Она шутит. Конечно, просто шутит. С кухни тянет запахом молока, чёрного чая и чего-то сладкого. Под моими ногами вьются давно проснувшиеся и очень недовольные задержавшимся завтраком кошки — серенькая Тина и трехцветная, пушистая, оттого кажущаяся огромной, Туся. Я глажу их обеих, присев на корточки, но Туся тут же убегает с недовольным мяуканьем, больше похожим на скрип. — Ты ведь не торопишься? — спрашивает Лара, разбивая яйцо в стеклянную миску, — Я сделаю блинчики. Ой, помнишь, ты как-то ночью в больнице говорила, что хочешь блинчиков? — Не тороплюсь. Мило, что ты помнишь. Она улыбается, глядя на меня через плечо. Я усаживаюсь за стол. Что за утопия резко началась — я сижу в светлой уютной квартире морозным зимним утром, рядом красивая женщина жарит мне на завтрак блинчики, на коленях клубочком свернулась кошка, блаженно мурлыкая. Все так хорошо, что мне жутко, ведь счастье всегда столь неуловимое и хрупкое. Страшно пошевелиться, чтобы ничего не сломать, не смахнуть по-случайности пылинку со стола, которая эффектом бабочки запустит цепь событий, совсем не желанных. Я бы замерла здесь. Я бы растворилась в запахе молока и масла. Телефон вибрирует. Я открываю сообщения. Таисия Щербакова: Стас рвёт и мечет, ты где? Лекса Калинина: Скажи, что у меня кошка рожает) Таисия Щербакова: Очень остроумно. Приходи хотя бы до 12, работать некому. Я вздыхаю, весьма разочарованная тем, что иногда приходится работать. Дайте мне волю и пожизненный запас сигарет — я так за этим столом и останусь. С Ларой. — Всё хорошо? — спрашивает она, выливая тесто на сковороду. Я киваю, подперев рукой щеку. — Ой, а мама тебя не потеряла? Ты её вчера предупредила, что останешься у меня? Я порываюсь сказать, что мамы в моей жизни уже нет. Даже не так — меня нет в её жизни, она меня вычеркнула, выбросила, списала со счетов. И теперь наверняка врёт всем, что вымышленная дочка Саша умница-красавица, учится в райцентре так усердно, что аж приехать некогда. Но Ларе не нужно об этом знать. Я не хочу, чтобы меня жалели, не хочу выглядеть слабой в её глазах, когда должна стать пресловутым «сильным плечом», на которое ей не страшно будет опереться. — Да, она не против, — слова застревают в горле, когда я лгу ей, — Тебе лучше, чем вчера? Какие планы на день? — Ой, — вздыхает женщина, подняв взгляд, — Сегодня заплатить за квартиру нужно, у Алисы музыкальная школа… Да, мне лучше, намного. С тобой всегда лучше. С тобой хорошо. Я поднимаюсь со стула и, подойдя вплотную, обнимаю её за талию со спины, кладу подбородок на её плечо. Лопатка выскальзывает из рук Лары и падает на столешницу. Женщина замирает на пару мгновений, а потом тихонько смеётся, поглаживая меня по рукам. Я бы растаяла, будь я ледяной, рядом с ней. Я бы растворила в ней свое сахарное сердце. Я влюблюсь в тебя, Лара. И тогда мне конец.

* * *

Рабочий день тянулся как обычно медленно и скучно. Глухие старики, взрослые мужики, не знающие, где лежит их паспорт, разбуженные среди ночи командировочные, которые вдруг оказались в другом часовом поясе, визги детей на фоне, пока их матушка пытается продиктовать ИНН своего места работы, химозный кофе, кислый энергетик, зубная боль от шоколада и постоянные нервные перекуры. Да ещё и под недовольным осуждающим взглядом Стаса из-под сросшихся бровей. Мерзость. Мы с Таей сидели в опустевшей столовой, я болтала в жестяной банке остатки газировки, а коллега дожевывала пирожок с картошкой. Я отсутствующим взглядом пялилась в окно. Вот бы у меня было столько денег, чтобы Ларе никогда не пришлось работать. Многие ведь женщины полагаются на удачный брак, как на последнюю возможность устроиться в жизни? Если не получится с высшим и с работой, если так и не открою свой бизнес и не улечу куда-нибудь в Канаду есть оладьи с кленовым сиропом на личной вилле — найду кого-нибудь с толстым кошельком, охмурю и женю на себе. А чем я хуже какого-нибудь богатого деда? Тем, что я нищая восемнадцатилетняя девчонка с образованием в девять классов. Я устало вздохнула, опрокинув в себя остатки ванильной колы. — Тая, ты когда-нибудь влюблялась… не в того человека? — вдруг спросила я. Девушка от неожиданности поперхнулась. Поправив воротничок белой рубашки, она ответила: — Я вообще почти не влюблялась, — пожала она плечами, — Мне неинтересны другие люди. Меня бесит их одномерность. — В смысле? — Когда я только начинала изучать психологию, я была очарована тем, какие все многомерные, — пояснила она, продолжая говорить загадками, — А потом оказалось, что это иллюзия. И теперь все плоское. И я, и ты. Я кивнула, сделав задумчивый вид, будто бы все поняла. Тая встала, уведомив меня, что отобьет ещё одно согласие — и домой, а я осталась в одиночестве. На телефон пришло сообщение. Злата Никулина: Сашка, погнали сегодня в бар. Ты, я и Валя, как в старые добрые. Через минут сорок встретимся у собора? Ну, как уже говорилось, мне два раза предлагать не надо. Я смяла в руке жестянку, бросила её в урну на ходу, и, не попрощавшись с Таей, свернула сразу к гардеробу. Выпить хотелось, да. Уйти от мыслей и от принятия одной истины, которую я даже не озвучу здесь — так страшно. Двери автобуса выплюнули меня прямо в сугроб. Золотистые купола собора в белесых лучах подсветки отбрасывали тень на чёрное небо. Сверху валил колючий снег, падая за шиворот и застревая в ресницах. Сквозь метель я разглядела переминающихся с ноги на ногу на остановке Злату в чересчур короткой дутой курточке и Валю в пальто из шкафа старшей сестры. Завидев меня, девочки замахали руками. — Ты чего так долго? — недовольно воскликнула Валя, — Мы тут чуть не подохли. Пойдёмте быстрее! Мы направились к бару в паре сотен метров от нашего местоположения. Злата, кутаясь в колючий шарф, спросила: — Чего у тебя с деньгами? В дрова нажраться хватит? Или проспонсировать тебя? Ну, сегодня я, поборов чувство стыда, заняла у Таи пятьсот рублей. Финансы поют романсы. Причем громко так, от души. — Денег нет почти, послезавтра будут, я тебе отдам. — Без проблем, — она пихнула меня в плечо, весело подмигивая. Следующий час прошёл легко и шумно. Мы сидели за самым дальним столиком в углу, пили сначала пиво, потом виски с колой, потом плавно перешли к текиле. Вспоминали школьные годы чудесные, свои недороманы классе в восьмом, обсуждали выскочивших замуж и уже успевших забеременеть вторым одноклассниц, кто где учится, кто куда уехал, кто с кем пьёт и спит. Нельзя сказать, что я очень любила болтать о подобном, но такой бессмысленный трёп разгружал тяжелую голову, а ещё позволял самоутведиться — ну, по крайней мере я не в кухонном рабстве с двумя погодками в свои восемнадцать. Играла приятная музыка, никто не буянил и не дрался, что часто происходит в этом месте, и атмосфера так расслабляла, что… Что кому-то обязательно надо было это испортить. — О! Девчонки! — услышали мы сквозь собственный смех полупьяный голос, — Тоже тут? Валя заранее закатила густо накрашенные красными тенями глазищи, и обернулась. У дверей стояли братья Яшины, пытаясь разместить свои куртки на вешалке, а позади них топтался Женя. Тот самый Женя с которым, как я надеялась, судьба нас развела навсегда. И если Валя и я явно были не в восторге от перспективы продолжить банкет уже с ними, то Злата игнорировала все наши недовольные гримасы: — Ебать, мир тесен! — воскликнула она, хлопнув в ладоши, — Садитесь к нам! Валя постучала чёрными нарощенными ноготками по стакану, исподлобья глядя на подругу, когда парни уселись за наш стол. Злата только пожала плечами. Мне, в целом, было все равно с кем пить. — Ну и вот, к нам приезжают девчонки, — вещает Эльдар, допивая четвёртый стакан пива, — А у нас полбутылки водки, кофе, блять, растворимый, и сахар — больше нихуя нет. Валя, вошедшая во вкус алкоголя и влившаяся в компанию, хохочет, утыкаясь в плечо Мирона. Я тоже смеюсь, хотя не хочется, и напряжённо слежу краем глаза за Женей. Мы не перекинулись ни словом за все время, что тут сидим, а он без стыда и совести пялится на меня. Будто чего-то ждёт. Сплясать ему, может? — Ну-у, и че дальше? — нетерпеливо ерзает Злата. — Так, это, Мирон же у нас гений, блять, изобретатель — все, что было, разбодяжил, — сквозь смех продолжает Эльдар, — Они приехали, все, мы этикетку содрали с бутылки, говорим — ликёр, ебать! Компания начинает смеяться разными голосами — от гулкого пьяного, почти переходящего в рвоту ржания Мирона до моего сдавленного хихиканья в ладони. Прерывая веселье, к нам подходит молоденькая официантка с синей челкой. — Через десять минут закрываемся, — сообщает она, — Принести счёт? Эльдар застонал, уронив голову на стол, что вызвало у Вали ещё больше смеха. — Ебучий ковид, ещё только одиннадцать, — вздохнул Женя, — Да, несите. Девушка с дежурной улыбкой удалилась. А продолжения банкета, похоже, хотелось всем. И тут Мирон озвучил свое предложение: — Так че мы сейчас будем по домам ехать, погнали ко мне на хату! Там ремонт, правда, но две бутылки вискаря в шкафу стоят. Едем? От компании послышались одобрительные возгласы: — Спрашиваешь! — А что за вискарь? — Там хоть спать есть где? — Бля, сейчас тогда отзвонюсь Максу, что я не приеду. А мне вот и отзвониться некому. Всем плевать, где я, что пью, с кем пью, тепло ли одета, не голодна ли, не устала ли. Женя, как истинный джентльмен, даже помог мне надеть пальто, не забыв как бы случайно пощупать мою задницу через вельветовую ткань юбки. Стало противно, хотелось прописать ему с локтя, но я сдержалась. Нет. Никому больше нельзя меня касаться вот так. Не позволю. Я метнула в парня уничтожающий взгляд, что только сильнее его раззадорило. Но бояться нечего, убеждала я себя — людей много, алкоголя тоже, напьётся и трахнет вместо меня своего дружка, а утром и не вспомнит. Пока мы ехали в такси, меня обухом били по голове воспоминания — лето, заднее сиденье ауди, УННВ, влажный язык, вычерчивающий узоры на моей шее, рвота, подступающая к горлу. И это ощущение, ни с чем его не спутаю — я снова не там, где должна быть, я снова не с теми людьми, не в том месте, не в то время. Живу чужую жизнь, живу в чужом теле, это не мои руки, не мои друзья, не я почему-то сижу на коленях у этого Жени, не его пальцы в моих волосах, нет-нет-нет! Лара. Ларочка. Но алкоголь оплетает разум мягкой паутиной забвения и лёгкости. Не больно. Вискарь идёт хорошо. Плавно. Запиваем яблочным соком, ржём на весь район, наверное, курим прямо на кухне, сидя на полу из-за отсутствия мебели, за стенкой в ванной громко тошнит Злату. Валя бы уже раздвинула ноги перед Мироном, будь здесь хоть что-то похожее на кровать, но пока они просто лежат под подоконником в обнимку. Мне хочется убежать. Зачем я все это делаю, зачем я здесь? В ушах звенит смех, её смех, кажется, я даже улавливаю в этом дыму и угаре аппетитный запах блинчиков. Все это иллюзия. Всё стало плоским. И я поняла. Единственное настоящее, что есть в этом мире — Лара. А остальные будто актёры массовки моего бездарного спектакля. Станиславский вертится в гробу и орет: «Не верю!». Вот и я не верю никому из них. Что за блядское шоу Трумана? Зачем оно мне? Нужно к ней. В её тёплые шершавые руки, на светлую кухню, к запаху чёрного чая и фильмам Литвиновой. — Саш, пойдём-ка поговорим, — подваливается ко мне в хлам пьяный Женя, — Пойдём, в подъезд выйдем. И покурим заодно. Ни его, ни меня не смутило, что все уже как три часа курят прямо на кухне. По пути в прихожую нас едва не сшибает вывалившаяся из ванной Злата. Кому-то явно пора спать. Я, пошатываясь, поджигаю свою сигарету с третьей попытки, прислоняюсь спиной к стене. Забив на то, что лестница наверняка вся заплеванная и, скорее всего, обоссанная, опускаюсь на бетонную ступеньку. В темноте почти ничего не видно, только тонкий силуэт Жени, от стены к стене летающий на фоне дверного проёма. — Ты решила меня игнорировать? — спрашивает он, икая, — Я ничег-го не значу? Во…во-вообще? Для тебя. Ну, в целом да. Даже я сама для себя ничего не значу, куда уж тебе. Но я отвечаю с усталым вздохом: — Да все нормально. Не ищи проблему там, где её нет. Мы просто… просто пьём, да. — Ты мн-мне не писа-ала. Почему? Боже мой, опять эта любовь до гроба после одного неудачного перепихона по пьяной лавочке. С другой стороны, чего я ожидала, окружив себя такими людьми? Ведя себя так? Как шлюха. Точно. — Не знаю. А должна была? — хмыкаю я. — Ты… Ты меня-я… Ну, как это там… Терпеливо жду, пока он вспомнит слово. К горлу подступает тошнота. Курить все же не стоило. — Ты меня влюбила в себя! — наконец выдаёт он, — А тепе-ерь… Тебе нрав-в-вится этот… Яшин… блять, ну-у-у, Мирон. Этот короткий монолог вызывает у меня нервный смешок, который явно не пришёлся Жене по душе. Ситуация начинает раздражать, плюсом я чувствую, что ещё немного — и меня вывернет. Я тушу сигарету в банку, стоящую на высоком подоконнике и, быстро извинившись, убегаю обратно в квартиру. Слава богу, ванная не занята, и я занимаю привычное положение в обнимку с фаянсовым другом. Алкоголь повторно обжигает горло, выходя наружу. Отвратительно. От него. От себя. От этой квартиры, запаха рвоты, бухого гоготания за стеной. Дверь вдруг с громким хлопком распахивается и тут же закрывается. В тесное помещение заваливается Женя, тяжело опускаясь на бортик ванной. — Мы не… не договор-рили! — выплевывает он. — Блять, — стону я, роняя голову на руки, — Выйди, просто выйди отсюда нахуй, я вообще не в позе для жёстких переговоров, съебись. Он скрипуче смеётся, покачиваясь из стороны в сторону. Умоляю, упади в ванну и разбей себе свою пустую башку. Нужно вызывать такси и ехать домой. Плевать, сколько это будет стоить, натурой отдам, лишь бы отсюда выбраться. — Не ахуела, детка, так разговаривать? — он хватает меня за подбородок, до боли сжимает, — Знаешь, что я сделаю с твоим грязным ротиком? Будто мигом протрезвел. А он вообще был таким уж пьяным?.. Опять дешёвая порнуха, где актёры даже не стараются. Но меня все это уже слишком сильно злит. А ещё я уверена, что мне ничего не угрожает. Он трус и слабак. Поэтому я, недолго думая, просто плюю ему в лицо. Зря. Очень зря. Удар. Я не понимаю, что произошло, но за ним следует ещё один, почти сразу. И ещё. Из глаз сыплются искры, но я не слышу своего крика, я молчу, и тут до меня доходит — он схватил меня за волосы и приложил головой о бачок унитаза. Трижды. Попытки вырваться ни к чему не приводят, кажется, дёрнусь ещё хоть немного — и с меня сдерут скальп. Он зажимает мне рот потной ладонью, одновременно с этим закидывая на стиральную машину. Грубо разводит мои колени и задирает юбку. Я не могу пошевелиться от страха, от боли в голове, от осознания того, что я больше не контролирую ситуацию, что на кухне все пьяные, что нас не услышат, а если и услышат — проверять не пойдут. Интересно, он просто меня изнасилует? Или убьёт? Слышу треск, с которым рвутся мои колготки. Звякнула пряжка упавшего на пол ремня. Как во сне — ни закричать, ни убежать не представляется возможным. Интересно, он меня убьёт? И кто скажет об этом Ларе? Она подумает, что я её бросила. — Давай, блядина, покажи, какая ты тугая, — влажно шепчет Женя мне в ухо, обдавая запахом перегара, — Ну же, впусти меня в себя. Нет. Надеюсь, он меня убьёт. Слышу голос в коридоре. — Блять, если эти двое там ебутся и сломают стиралку, я их… Дверь открывается. На пороге стоит Мирон, весь красный, на футболке с логотипом «Asking Alexandria» мокрое пятно, капилляры в глазах полопались. Он смотрит ошалевшим взглядом на меня, рыдающую, с кровью на лице и волосах, потом на Женю, который даже его не заметил, силясь впихнуть в меня свой член. Наверное, в моих глазах никогда не было раньше такого отчаянного крика о помощи. — Ахуел совсем?! Мирон хватает Женю за капюшон чёрной толстовки и оттаскивает от меня. Выкидывает в коридор. Сыплются характерные звуки ударов, к ним присоединяется мат, женский визг, звон разбитого стекла. Все смешивается в оглушающую какофонию. Голове больно. Пальцы липкие от крови. Смотрю в зеркало — рассечена бровь. Всего-то. — Саша! Ты… ты… — в ванную вбегает напуганная Злата, — Что он сделал? Я мотаю головой, спускаясь на пол со стиралки. Колени дрожат. Больно. Висок неприятно саднит. Всё кружится, все путается. Что за утопия началась? Уютная кухня, блинчики, Лара. Серебряный крестик. Нужно купить яблочный зефир на фруктозе, я помню, а потом идти на автобус. Она ведь ждёт. А я обещала. Какое у неё можно было имя? Лида, Лиза, Лара и Алексей — так смешно! — Саш, ну скажи что-нибудь! — Злата хватает меня за плечи, — Мне страшно! Как же сильно поплыл её макияж. И помада эта чёрная совсем не стойкая оказалась, чего она хотела за три сотни? — Не хотела пугать, — вновь мотаю головой, — Мне нужно домой. — Да куда ты поедешь, блять, ты на себя посмотри! Пойдём, пойдём в комнату. Мордобой в коридоре либо закончился, либо переместился в подъезд. На кухне у окна сидела Валя, из горла допивающая бутылку виски. Я успела поймать её напуганный взгляд, когда мы со Златой скрылись в темноте комнаты. В белых волосах пепел. Как снег. Валя похожа на снежную королеву. — Я хочу уехать, — промямлила я, заваливаясь на раскладушку посреди зала, — Не хочу тут быть. Вызови такси. Мне завтра к первой паре. — Бля-ять, — часто задышала Злата, кусая ногти, — Скорую надо, а не такси. И ментов. Блять, он тебя отпиздил, правда, я поверить не могу. — Каких к хуям ментов со скорой? — услышала я грубый голос Вали, — Мне семнадцать лет, ты паспорт проебла, а выглядишь на четырнадцать, я не хочу в отделении ночевать. — Так мы вызовем и уедем. — Куда? — она с громким стуком поставила бутылку на стол, — Меня дома похоронят, если я так заявлюсь. Тебя тоже. Злата, кажется, начала плакать от страха. Стыдно, как же стыдно. От меня одни проблемы, сплошь и рядом, я их просто притягиваю. Почему это случилось не со Златой? Не с Валей? Почему именно со мной? Потому что я шлюха, по натуре шлюха, годная только на то, чтобы быть грубо выебанной в чужой квартире на стиральной машине. В комнату вошёл Эльдар — это было последним, что я видела, от бессилия закрывая глаза. Казалось, мне зрачки обтянули плёнкой — все так мутно, туманно, бесцветно. — Надо, чтоб её кто-то забрал, — вкинул парень единственную здравую мысль. — Саша, ты куда хочешь поехать, если не домой? — подключилась Валя, — С кем проблем не будет? О, я знаю, куда я хочу. Прекрасно знаю. — Я хочу к Ларе, — жалобно скулю я, тыкаясь в руку Злате. Да. К Ларе. Но так нельзя.