Проклятые не плачут

Смириться — значит, сдаться? Или же наоборот, иногда это лучшее, что можно сделать. Поэкономить силы, прекратив бессмысленно барахтаться в болоте, позволить ему безболезненно тебя поглотить. Тихая спокойная смерть, которой не боишься, которую принимаешь. Взглянуть жизни в лицо — и только тогда от неё отказаться. Фатальная неизбежность, как огромная волна, накроет с головой — и ты уснёшь, Саша, и ты навсегда исчезнешь. Как тебе и хотелось, разве нет? Задумайтесь, барышня, что для Вас жизнь. Набросайте список. Прекрасно, с этим разобрались почти. А смерть для меня что? Я такая наивная идиотка. — Нет, нет, Злата, не звони ей, — скулю я, силясь схватить подругу за ремень на брюках, — Не нужно. Я не хочу. Ей будет плохо. К ней нельзя. — Угомоните её, блять, — рычит Эльдар, — Злата, давай реще. Как её? Лара? Душно. Жарко. Злата мечется, заплаканная, дрожащими руками сжимает мой телефон. Я чувствую, как кровь стекает прямо мне в глаз, застилая комнату багряной пеленой. Как в фильме ужасов. В висках стучит, будто мне наживую проводят лоботомию, не иначе, щеки пылают, тело то бьёт ознобом, то обдает жаром. Во рту металлический привкус, но это потому что я сама же прокусила себе губу. Двигаться больно. Говорить больно. Я знаю, что стоит Ларе положить свою тёплую ладонь мне на лоб — мгновенно станет легче, но я не могу так. Я должна её спасти, я, а не она и меня, и себя. Я не стану разочарованием ещё и в её глазах. Я не слабачка. Я лучше подохну на этой раскладушке, чем увижу её напуганный взгляд и дрожь. Но я никогда не была рыцарем. Даже принцессой не была. Я была драконом. Из последних сил я притягиваю подругу к себе, ухватив за рукав растянутой кофты, и шепчу пересохшими губами: — Злата, найди номер Паши, позвони. Только не Ларе. Из её рта вырывается какой-то нервный писк, спутанные бордовые волосы лезут в глаза, когда она быстро-быстро кивает головой. И я успокаиваюсь, понимая, что можно позволить сознанию, наконец, ускользнуть в темноту. Диванная подушка, пропахшая куревом, такая мягкая, сбитая простынь шелковистая и уютная, даже кровь на моем лице уютная и тёплая. И все хорошо, потому что больше мне не больно, больше никто меня не тронет. Я проснусь ночью в канун Нового года и замечу в свете ночника, как мама складывает под ёлку подарки, буду одним глазком наблюдать, но не скажу ей, что все видела. Только заерзаю под одеялом от нетерпения, буду просить утро поскорее прийти, но очень быстро снова усну. И во сне буду улыбаться и смеяться тихо-тихо. Только мамы больше нет нигде. В смысле, нет той женщины с длинными светлыми волосами, с розовой блестящей помадой, в пестром платье, в красивых высоких сапогах. Осталась незнакомая тётка где-то в этом городе, которая не хочет больше меня знать. А ещё в этом городе есть Лара. Но к Ларе мне нельзя. Потом я слышу хлопки дверей, чьи-то всхлипы, мат и мерно гудящие, как трансформаторная будка, голоса. Слышу слова, фразы, но не могу их осмыслить, словно забыла родной язык. — Пиздец, конечно, ты умудрилась вляпаться. Разлепляю веки, точно смазанные липким мёдом. Душно. Под головой лежит мой рюкзак, я явно ощущаю скользкую ткань и молнию, врезающуюся в затылок. Вокруг темно, шумит мотор автомобиля, поблескивают фары, если чуть приподняться и глянуть в лобовое стекло. Салон довольно просторный, пропахший неприятным мужским одеколоном, что для меня как угарный газ. Ближе к виску все ещё пульсирует боль, а картинка перед глазами дёргается, но не так сильно и пугающе, как раньше. Я щурюсь, силясь разглядеть водителя — это мужчина в коричневом драповом пальто, из зеркала внутри салона на меня то и дело смотрят его маленькие серые глаза, суровые и холодные, но если приглядеться — такие добрые. Паша. Значит, все в порядке. Можно выдохнуть. — Куда мы едем? — спрашиваю я, с трудом отлепив язык от нёба. — В больницу, — отвечает глухой бас, — У тебя на башке живого места нет. Я захожусь болезненным кашлем, морщусь — боль снова стрелой пронзает голову. — Не надо в больницу. Отвези домой. — С ума сошла? А, да, чего это я… Едем в травму, может тебя зашивать надо, сотряс ещё скорее всего, мне нахер труп в машине не нужен, — строго и безапелляционно заявляет он. — Я тогда выпрыгну сейчас на дорогу. — Попробуй. Смеётся. Нет, в больницу нельзя. Мать ещё вызвонят, на работе некому выйти за меня, Тае долг надо вернуть, отлежусь денек и все будет хорошо, первый раз что ли? Ну, вообще-то первый. Какая разница?! Нельзя в больницу, опять эти белые халаты, белые стены, белое постельное белье с маркировкой, казенная сорочка грубого покроя, манка на завтрак, коридор, ебучий коридор, пятьдесят девять шагов в длину, капельницы, уколы, запах хлорки, нет! — Паша, давай… — Давай без «давай», — бесцеремонно перебивает он, — Едем в больницу. А там что хочешь делай. Я приподнялась на локтях. — Не надо, — вновь взмолилась я, — Ну пожалуйста. Способ манипуляции, который здесь наверняка не подействует — слёзы. Но они против воли брызнули из глаз, горячие и неприятно щиплющие кожу, размывали остатки косметики и засохшую кровь. Голова заболит ещё сильнее, это точно. Я снова жалкая, снова бесполезная, приносящая сплошь одни проблемы даже Паше, хотя, казалось бы, он здесь вообще быть не должен. Что мною движило, когда я слёзно умоляла его вызвать, как гребаную службу спасения? Желание разочаровать кого угодно, кроме Лары? Чувство брошенности и отвергнутости? Очередная попытка найти образ отца в любом мужчине, проявившим ко мне хоть каплю ласки? Может, все сразу. — Не реви, — буркнул Паша, — Чего теперь-то реветь? Но я продолжала свой сольный концерт, сжавшись на заднем сидении. Стыдно. Так стыдно. — Саша. Я уловила в его голосе нотки сомнения за напускным холодом и строгостью. Серые глаза заметались по салону, и, спустя три минуты тишины и раздумий, Паша вздохнул: — Ко мне поедешь? — Да, — резко выкрикнула я, — Поеду. Только не надо в больницу. — Если утром лучше не станет — все равно туда отвезу, — он метнул в меня сердитый взгляд, — Посмотрим до утра. Хрен с тобой. Я благодарно улыбнулась, вновь уронив голову на рюкзак. Машина покачивалась на неровной дороге, и опять меня окутало чувство спокойствия. Я ощущала себя ребёнком в колыбели. Тепло и темно. Следующее моё пробуждение произошло тогда, когда я ощутила, как сильные большие ладони сжали мою талию. Я успела только ахнуть — и тут же повисла вниз головой над заснеженным тротуаром. Взгляд упирался в грязно-серую кашу под светом фонаря, когда Паша нёс меня на плече в зияющую дыру подъезда. Все, что я делала — придерживала очки, чтоб не упали. Обнаружила, кстати, что дужка здорово погнулась, видимо, избиение не прошло бесследно и для неё. Но хоть стекла целы. Сознание неспешно плыло в жарком мареве квартиры, запахе сырости, мужского дезодоранта и пива. Я ощутила под собой что-то мягкое, сверху — колючее и пыльное, в носу зачесалось. Меня перевернули, как тряпичную куклу, стянули ботинки и драные колготки. Открыть глаза я уже не могла, стресс и пара литров алкоголя в крови сделали свое дело. Только нечленораздельно что-то мычала, слыша в ответ вздохи и просьбы лежать смирно. Юбка скользнула вниз с бёдер. Я не обижусь на Пашу, если он воспользуется мною сейчас. Совсем. Но хочется заплакать. Нет. Следующее, что я ощущаю — прикосновение чего-то прохладного к своей рассеченой брови. Зашипело что-то, наверное, перекись, рану засаднило. Я сделала попытку увернуться, но грубая мозолистая рука удерживала мою голову в одном положении. Потом шипение и неприятная саднящая боль спустилась к щеке, потом к прокусанной губе. Скрипнула кровать, и жёлтый свет, виднеющийся сквозь сомкнутые веки, погас. Поговорим о лживости? Пожалуй. Но начну я издалека, с небольшого лирического отступления. Дело в том, что мне всегда отчаянно хотелось внимания. Ещё с раннего детства, когда мама много работала, а бабушка была вечно занята вязанием, сериалами про то, как «бедная деревенская девушка, чистая и невинная, встречает сына миллионера из столицы, а потом…», и всеми прочими старушечьими делами. Разумеется, я не одна такая, но это оставило отпечаток — силясь задержать на себе внимание матери чуть дольше, чем на десять минут, я выдумывала невероятные истории, притворялась заболевшей, как-то раз вычитала в одном из старых женских журналов про рак шейки матки и триумфально объявила родительнице, что вот-вот от этого недуга скончаюсь. Она тогда долго смеялась, а мне было до слез обидно. Потом я поняла, что симулировать физические недуги очень непросто. Следующим шагом стало выдумывание в подростковом возрасте себе всяческих психических расстройств. Как я хотела заболеть шизофренией лет в двенадцать! И почти сразу решила, что я социопатка, посмотрев «Прерванную жизнь» с Джоли в главной роли. В тринадцать я уже абсолютно точно страдала от пограничного расстройства, диссоциативного расстройства, да ещё и от анорексии до кучи. Потом я поставила себе обсессивно-компульсивное расстройство, даже пошла с этим делом в районный психдиспансер и с видом великомученицы в красках описывала все симптомы, заученные наизусть. Даже сымитировала раздражение на руках якобы от частого мытья, просто-напросто натерев кисти снегом и чуть расцарапав острым фрагментом серёжки-гвоздика прямо в очереди к врачу. И вот, в моих руках первая в жизни упаковка антидепрессантов, кажется, это была «Серената». Меня дичайше рубит спать с них, я сплю в школе за партой, на перемене в туалете, в маршрутке по дороге к репетитору. Зато я так счастлива, что обо мне, наконец, беспокоятся — и мама, и даже чуть-чуть бабушка. Пылинки сдувают, все спрашивают, как мои дела, как я себя чувствую. Вот, теперь я ощущаю себя значимой. Больной и несчастной, то есть — предел фантазий. А затем кое-что в голове перемкнуло. Излишняя забота стала вызывать раздражение. Как-то раз я бездельничала в раздевалке, седьмой класс, урок физкультуры, который я прогуливала по липовой записке от мамы. В солнечных лучах порхали пылинки, пахло потом, воздух такой затхлый и мерзкий, но на подоконнике сидеть ещё терпимо — поддувало свежим ветром от окна. Рядом со мной моя одноклассница Злата Никулина повторяла параграф по истории России, такой до жути нудный, что я его открыла и закрыла почти сразу. От скуки я разглядываю свою сверстницу — светлые кудряшки, лежащие на покатых плечах, вздернутый маленький нос, смазанные розоватым бальзамом губы. А ещё царапины, рядок тоненьких поперечных полосок, выглядывающих из-под рукава пушистого сиреневого свитера. — Это что у тебя? — без задней мысли спрашиваю я, дотрагиваясь до худенькой руки. И бесцеремонно поднимаю рукав ещё выше. Абсолютно вся внутренняя сторона предплечья исчерчена царапками. Злата вздрагивает, но не смущается, только что нервно улыбается и прячет свои раны, поясняет: — Это я делаю, когда мне грустно. Моя сестра так делает, и я тоже, — говорит об этом так просто, словно бы я спросила у неё о только что вычитанных в учебнике подробностях правления Ивана Грозного, — Хочешь, покажу? Я кивнула. Злата громко захлопнула учебник в мягкой обложке, спрыгнула на пол и сняла с вешалки свой рюкзак. Порывшись в нем с минуту, она извлекла из кармашка сложенный тетрадный листок. Развернула его на подоконнике и протянула мне… лезвие. Такое мама вставляет в свою бритву для ног. Тоненькое и очень острое, это я знаю хорошо, потому что мне все ещё запрещено их трогать. Злата же задирает рукав свитера, находит на руке не исполосованный участок кожи и слегка проводит лезвием по ней. Почти сразу выступают похожие на росу капельки крови. Я наблюдаю, широко распахнув глаза. — Так это же больно. — В этом и прикол, — щурится Злата, — Попробуй. От этого спокойно. В голове… — она опускает взгляд, растерянно глядя на свои порезы, — В голове наконец-то тихо. За этот прогулянный урок физкультуры я нанесла себе первые три неглубоких пореза лезвием Златы. И испугалась до трясучки, потому что мне понравилось. Но я решила, что это будет слишком даже для меня. Однако вскоре произошло следующее. Тогда я впервые принесла домой сигареты. Я толком и курить-то не умела, но чувствовала себя необычайно крутой и взрослой. А ещё, наверное, каждый уважающий себя человек с депрессией и иже с ним должен курить, думала я. Так, для полноты картины. Шифровалась я плохо, и той же ночью мать застала меня, дымящую и кашляющую в открытое окно в своей комнате. Конечно, разразился скандал, в ходе которого я и схватила злополучный кухонный ножик, испачканный в масле, и саданула им себе по запястью. Несильно, конечно. Но этого хватило, чтобы мама расплакалась от страха и принялась рассыпаться в извинениях, поцелуях и предложениях «все обсудить». Мною найден был прекрасный рычажок воздействия на самого близкого тогда человека. Она обнимала меня, причитала над ухом, а я изо всех сил сдерживала победную улыбку. В общем-то, этого хватит, чтобы до конца жизни впечатать мне в лоб клеймо с фразой «ей веры нет». Взбалмошный подросток, манипулирующий всем своим окружением ради внимания и самоутверждения. И я бы этого заслуживала. Может, и сейчас тоже. В один прекрасный день, как бы избито не звучало, я вдруг поняла, что запуталась. Действительно ли мне плохо или я снова играю? Я правда ненавижу свое тело или просто внушила это себе? Мне нравится наносить себе эти порезы или я просто хочу, чтобы их заметили и спросили, что случилось? Мне правда нужны лекарства? Мне хуже без них? Лучше? Что я такое, что я делаю, зачем я лгала так много, что не могу теперь отыскать в этом ворохе диагнозов, проблем, придуманных историй и ложных воспоминаний саму себя? Я сама свято уверовала в свою ложь, а если дела так обстоят — значит, это теперь правда, разве нет? Мне понравилось страдать. Грустить, романтизировать кровь на своих бёдрах и предплечьях, придумывать себе безответные влюблённости, я даже обмороки изображать научилась мастерски, получше студентки МХАТа. А потом драма, те маленькие фрагменты, которые я как бы вписывала для разнообразия и поэтичности в серые будни, вдруг захватила власть над всей моей жизнью. Она уже осточертела, мне захотелось покоя, радости, света и тепла, но я сама зарыла все это так далеко и глубоко, что забыла где, а карту сожгла. Я больше не различала, когда мне действительно грустно, а когда нет, когда мне правда тревожно, а когда я просто хочу, чтобы меня обняли и успокоили, когда мне по-настоящему больно, а когда я хочу, чтобы было больно, и сама себе эту боль причиняю. Не сбежать, не скрыться. Единственное, чего я не пыталась себе придумать — мысли о самоубийстве. Но в итоге мои выдумки зашли так далеко, что клубок нитей проще стало выбросить, чем распутать. Начать новую жизнь, а эту в топку. Жаль, запасной в карманах не нашлось. Настоящая я (существует ли такая вообще?) оказалась в тени созданного мною же персонажа, на которого я похожа с каждым днем все меньше. Впрочем, как я пыталась себя убедить, в тени тоже хорошо. Не жарко. Да, конечно, потом я одумалась, перестала лгать ценой всего. Но теперь я действительно больна, когда не хочу этого. Когда это больше не красиво, не эстетично, не нужно мне. Заигралась. А сделать уже ничего нельзя. Я сама во всем виновата. А потом неминуемо наступило холодное утро. Я продрала глаза, ежась от сквозняка. Тело покрылось мурашками, но вот голова пока что почти не болела. Только мучила ужасная жажда, а спину ломило от долгого сна в одной позе. Меня окружала слегка захламленная, но притом организованная комната — куча полок и стеллажей с книгами, дисками и даже кассетами, постеры на потемневших от времени обоях, компьютерный стол и большое мягкое кресло. Всё на своих местах, все наверняка очень нужное и важное. А вот хозяина квартиры нигде не видно. В ушах звенит, когда я пытаюсь подняться. Такая слабость, что едва ли возможно хотя бы перевернуться на другой бок. Тихо застонав, я возвращаюсь в изначальное положение. Как бы мне сейчас хотелось, чтобы на меня снизошла алкогольная амнезия. Но нет. Я прекрасно помнила события прошлой ночи. Дотрагиваюсь пальцами до своей брови, ожидая боли, но обнаруживаю аккуратно наклеенный пластырь. — О, какое счастье, не померла за ночь, — донесся из коридора насмешливый голос, — Ну, как себя чувствуешь? Опершись о дверной косяк, на входе в комнату стоял Паша в серой пижаме, с кружкой кофе в руке. — И почему ты меня не добил? — Хотел, честно, но мне потом Лара яйца отрежет. Я слабо улыбнулась, стыдливо пряча взгляд. Паша цокнул языком, подойдя к окну, и раздвинул шторы. За окном такой же бесцветный зимний день, как вчера, как будет завтра, послезавтра и ещё два месяца подряд. Мы в прекраснейшей из локаций. Тоскливо. — Ну, есть будешь? — спросил мужчина, поворачиваясь ко мне, — У меня только пельмени. Могу ещё организовать хлеб с майонезом. — Не надо, — отмахнулась я, — Лучше кофе. — Чтоб давление скакнуло? Перебьешься. Замечательно, лишили последней радости. Хотелось сбежать от этого стыда и снисходительного общения, пропитанного ни то пренебрежением, ни то жалостью. Но я понимала, что больше метра не пройду при всем желании. Скорее, конечно, похмелье, чем сотрясение, но я не доктор. Паша с характерным звуком отпил кофе из кружки, в ожидании глядя на меня. — Ну? — Чего? — нахмурилась я, повыше натягивая одеяло. — Может, расскажешь, что случилось ночью, и откуда у тебя вся эта красота? Он рукой указал на мои ссадины. Отлично, похоже, эти пьяные непутевые девчонки в лице моих подруг так и не смогли ничего внятно объяснить ему, сунули меня в руки, как мешок с картошкой, и спровадили из квартиры. Значит, я могу соврать. Так не будет проблем, не придётся объясняться и стыдиться ещё больше. — Да я так нажралась, — честными глазами глядя на своего спасителя, начала я, — Пошла блевать и поскользнулась, там пиво кто-то разлил… Об ванну башкой — и вот. Все просто. Он продолжал сверлить меня пристальным взглядом из-под тяжёлых век, казалось, сейчас дыру во мне прожжет, в голову залезет и лично проверит, вру я или нет. Но он только снова цокнул языком, чуть разочарованно и… печально? — Зачем мне-то врать? — спросил он с кривой усмешкой, — Я не твоя мамка, ругать не буду. — Я не вру. Он подошёл ближе, присел на край кровати. Я рефлекторно сжалась. Нет. Только не трогай меня. — Эта девочка, Злата вроде, мне все рассказала сразу, — выдохнул он вместе с мятным запахом зубной пасты, — Тебя ударил твой кавалер. Зачем его выгораживать? Из моего рта вырвался нервный смешок. Паша нахмурил светлые брови в своей манере. — А что ему будет? — улыбка сошла с моего лица, — Ничего. Им никогда. Ничего. За это. Не бывает, — процедила я сквозь зубы. — Может, это потому что ты врёшь об этом всем остальным? — Думаешь, это первый раз? — я до боли закусила губу, и она снова закровила, — Думаешь, я… — Саш, — перебил он, — Я понимаю, что я не тот человек, с которым хочется это обсуждать, но… По крайней мере, я могу разбить ему ебало. Я отвернулась, уставившись в окно. Судя по раскрашенным в жёлтый цвет фасадам панельных домов, мы недалеко от района, где живёт Лара. Спит, наверное, так безмятежно в своей постели, рядом свернулись клубочком кошки, тихонько мурлыча. Свет пробивается сквозь тюль, ложится на её спокойное лицо, вытягивает из полутьмы плечи в веснушках и бледные губы. — Ладно, я понял, — капитулировал Паша, — Поплачешься Ларе, и на этом все закончится. — Смешно. — Почему? — Думаешь, я могу кому-то поплакаться? — я помассировала гудящие виски, — Не-а. Почему-то потянуло на откровения. Ему ведь все равно — и это замечательно. Значит, можно говорить все, что в голову приходит. Он быстро забудет, да что уж там, не запомнит даже. Надеюсь. — Проблемы с доверием? — равнодушно заметил он. — Ага. — Даже Ларе не откроешься? Она тебя любит, ты знаешь? Я сглотнула. Откуда ему знать? Неужели все вот настолько прозрачно? — Поэтому и не откроюсь, — качнула головой я, — Не хочу никого больше втягивать. Не хочу делать ей больно. Он недоверчиво прищурился и подался чуть вперёд, поставив кружку на тумбочку. — Ей будет больно, когда с тобой случится что-то плохое, а она поймёт, что могла бы это предотвратить, — положил свою большую руку поверх моего одеяла, — Если бы знала. Но ты ведь молчишь. Я потеряла мысль. Вот, сейчас это и случится. Если Лара считает всех без исключения хорошими, сколько бы дерьма они ей ни принесли, то у меня тут презумпция невиновности наоборот — человек плохой, пока не докажет обратное. Это я взяла от Тоши. — Я… — вздрагиваю, сжимая руки в кулаки под одеялом, — Ничего со мной не случится. — Уже случилось. Разве нет? Он склонил голову набок. — Прекрати врать, Саш. Хотя бы ей не ври. Ты очень много значишь для неё, понимаешь? — в серых глазах сострадание, голос такой пугающе-вкрадчивый, — Она улыбалась только когда ты приходила. Ты её оттуда вытащила. Позволь теперь ей помочь тебе. Она сможет, я знаю. Как верно. Как ослепительно ясно. Как сложно это принять и перебороть в себе себя же — это желание и одновременно нежелание, чтобы кто-то пожалел и приласкал. Чувство, что не достойна. Но мысли заняты другим — его рука на моем одеяле, так близко к вздымающейся от страха груди. Я в ловушке. Он может сделать все, что вздумается. Я не хочу, чтобы снова было больно. Насчёт того, чтобы что-то предотвратить. Решила, что это я и сделаю. Приподнявшись на локтях, я кладу свою ледяную ладонь на его колючую щеку и впиваюсь в плотно сжатые губы отчаянным поцелуем. Зажмуриваю глаза. Пусть все случится быстро, а потом он оставит меня. Но я отлетаю обратно на подушку ещё до того, как успеваю закончить мысль. Паша смотрит на меня сердито и даже как-то напуганно, отпрянув в сторону. — Ебанулась? — брезгливо выплевывает он, — Что ты, блять, делаешь? — Ты не хочешь меня? — задыхаясь, спрашиваю я, хватая его ладонь, — Разве я некрасивая? Разве… Кладу его большую жилистую руку на свою грудь. Он отбрасывает мою ладонь в сторону, словно обжегшись, и рывком вскакивает с кровати. — Точно ебанулась, — констатирует Паша, качая головой, — Что с тобой такое? Меня трясет ещё сильнее, тупая боль в голове возвращается, такое ощущение, что череп сейчас треснет от напряжения, а глаза выкатятся из орбит. Я тараторю, нервно посмеиваясь и судорожно хватаясь за шерстяное одеяло: — Ты же все равно сделаешь это. — С чего ты взяла? — Потому что все это делают. Потому что я тело. Потому что я шлюха. Потому что я… Но я не хочу боли, я согласна, просто не хочу боли. Но он выглядит ещё более разочарованным, чем обычно. Серовато-белая кожа становится совсем какой-то мраморной, а строгое лицо будто постарело резко лет на пять. — Заткнись, пожалуйста, — стонет он, вновь усаживаясь рядом и хватая меня за плечи, — Кто это тебе сказал? Кто, блять, вложил это в твою несчастную голову? — Не знаю, — блаженно улыбаюсь, размазывая по щекам слёзы, — Мне ведь неинтересно смотреть в глаза, Паш? Он только вздыхает, и осторожно окунает меня в объятия. Такие отеческие, мягкие и одновременно крепкие, сильные. Я зарываюсь лицом в льняную ткань его футболки, вдыхаю запах — тот самый уже забытый, мужской, который ни с чем не спутаешь. Где бы ты ни был, папа, кем бы ты ни был, отпусти меня. Пора прекратить искать тебя в глазах чужих мужчин. Пора прекратить их желать и бояться. И ожидать от них вреда и предательства. За всех вас, кто сделал мне больно — отпустите. Или, может, это я должна вас отпустить? Но Паша не сделает этого со мной. Он видит во мне ребёнка. Девочку Сашу, которая, я думала, существовала только и только для Тоши. Это все хорошо, конечно, но… Лара тоже видит во мне исключительно ребёнка. Я почти на сто процентов уверена в этом. Но, может, все не так уж и безнадежно? — Я хочу рассказать ей все, — несмело произношу я, отстраняясь, — Ларе. Ей, наверное, важно знать. — Решила быть честной раз в жизни? — смеётся Паша, потрепав меня по макушке. — Я попробую. Правда. Определённо, надежда ещё есть, думаю я, когда снова засыпаю, измотанная тяжёлым разговором. Нужно ли мне домой? Да. На работу послезавтра? Точно. Сходить-таки к врачу, отмыть рвоту от волос, поесть и попить, в конце концов? Ага. Потом. Все потом.