Проклятые не плачут

Голова почти не болела, только немного кружилась, когда я села на заднее сиденье такси. Паша, кутающийся в спортивную кофту у подъезда, махнул мне рукой. Я кивнула ему в знак благодарности, и автомобиль начал движение по обледенелой дороге. Хотелось спрятаться. Стать вакуумом или ветром внутри тоннеля. Гнетущие мысли превращали разум в дыру от бублика, а я ведь ещё должна решиться на мерзкое признание. Как, интересно, начать этот разговор? С ноги выбить дверь её квартиры и заявить громко, без стыда о том, что я пиздаболка? Хорошее начало хорошей беседы. Да, Саша, лучше не придумаешь. Дорогу до дома я не запомнила и вообще пропустила мимо, путь в тридцать минут пролетел, по ощущениям, секунд за десять. Ничем не передать, как мне было страшно. До того, что живот сводило, что я периодически точно забывала, как дышать, что ладони потели так сильно — я ключ у входной двери три раза выронила. Нет, конечно, я могу и дальше молчать. Позволить всему этому жрать меня, позволить другим людям причинять мне боль, потому что никто не станет уважать меня, если я сама себя не уважаю. Я могу ничего никому не говорить, перетерпеть ещё пару-тройку избиений, несколько изнасилований, может, а потом возьму и выйду замуж за алкаша, который будет колотить меня за все подряд, рожу ему пятерых, и умру от передоза снотворным в сорок лет. Потому что чувствую, что достойна лишь этого. Очень реалистичный сценарий. Все к нему и идёт. Пора признать, что я не справляюсь, да что там — я потеряла смысл справляться. В голове только Лара, помочь Ларе, спасти Лару, чтоб Лара улыбалась, чтоб Лара смеялась, Лара-Лара-Лара… Куда меня это приведёт? Я прекратила себя истязать физически, победа, скажет кто-то. Но не я. Я просто… перенесла ответственность за свою боль на других. Я позволяю её причинять — трахать меня, когда я не хочу, бить меня, оскорблять, шляюсь с сомнительными людьми в сомнительных местах, рискуя (не-а, желая) напороться на неприятности. Просчитались Вы, Алла Леонидовна. И вот я сижу на захламленной кухне, вспоминая уютную квартиру Лары. Нежно-зеленый кухонный гарнитур, горячий обед на вычищенной до блеска плите, холодильник с кучей-кучей магнитиков. Дом. Вот он — дом, воплощение этого слова. А у меня тут что? Я не знаю. Чай и бутерброд с вонючим паштетом не лезут в горло. Губу мерзотно саднит, к боли в брови я уже привыкла. Мне нужно все рассказать Ларе, иначе… Что? Иначе я сама себя уничтожу как личность в пределах недели. Процесс запущен и не спешит останавливаться. Поэтому я звоню. Ради себя. Ради неё. Ради девочки Сашеньки, которая все ещё здесь и достойна самого лучшего. — Привет, Ларочка, — голос дрожит, боюсь, что называю её так в последний раз, — Ты не сильно занята? — Нет, зайка, — мелодично звенит из трубки, — А что? Соскучилась? — Нет, я… — судорожно хватаю ртом воздух, — Да. Можно я приеду? Ненадолго. Я не займу много времени. — Конечно, приезжай! Ой, только у меня совсем ничего на стол нет… — Ничего. Я буду… скоро. Да. Короткие гудки смычком играют на тоненьких струнах моих оставшихся нервов. Назад дороги нет, теперь точно. В конце концов, у Лары есть выбор. Я не буду вынуждать её остаться. Я не повисну на ней мёртвым грузом. Хотя хочется. Я поняла, что если поеду общественным транспортом — умру от сердечного приступа раньше, чем окажусь в центре города. Такое долгое ожидание и трясучка просто невыносимы. Поэтому я вызвала такси. Натянула старый растянутый свитер, такой траурно-черный, ещё и темно-синим ободком убрала волосы — точно на похороны собралась. Ага, на похороны хорошего отношения Лары ко мне. Решит, что я наглухо отбитая, да и тактично попросит больше не звонить. Я заигралась в рыцаря в белых доспехах, и больше не вывожу свою роль, к которой Лара успела привыкнуть. Лишь бы разрыв шаблона не сделал ей хуже. Это волнует меня даже больше, чем я сама. Лара станет огромной потерей для меня, безусловно. Но не смертельной. Меня вообще ничто не убьёт, кроме собственной съехавшей крыши. А вот я для неё стану потерей колоссальной — я ж лучик света в тёмном царстве, черт бы меня побрал. Как она без меня? Кто, если не я? Сую молчаливому водителю мятую, да ещё и влажную от моих мокрых рук сотню, вываливаюсь из автомобиля прямо в сугроб. Так бы и осталась там, как страус голову бы воткнула и стояла себе. Поднимаю взгляд в серое небо, из глубины которого сыпется снег, похожий на пепел. Вот он, мой личный «последний день Помпеи», блять. Нервно смеюсь в ворот свитера, иду к подъезду медленно, тяну время. Вот её балкон, незастекленный, с фигурной решёткой, вот Туся сидит на подоконнике и с любопытством наблюдает за происходящим во дворе. Нас с Ларой разделяют две стены — эта бетонная панель, да ещё та, что я сама построила вокруг себя. Не пущу никого смотреть свои сны, думала. А теперь хочется с кем-то их делить. Лара вышла ко мне в милейшей розовой тунике, плюшевой такой, объемной и мягкой, пахнущей комиссионкой. Я ткнулась в уютную ткань носом, вдохнула запах травяного шампуня, детского мыла и чёрного чая — и сразу стало легче. Почему-то подумалось, что она непременно поймёт. Но стоило взглянуть в добрые васильково-синие глаза и представить, как это тёплое море покроется ледяной коркой — страх вернулся. — Ну, как себя чувствуешь? — неловко спросила я, усаживаясь за стол. — Хорошо. Ой, в целом хорошо, — она так светло улыбнулась, что мне в груди что-то сдавило, — Алису сегодня встречать из музыкалки пойду, погуляем с ней… Да и Новый год уж скоро, с подарками, правда, не знаю, что и делать, но это мелочи же. Главное, что Алиса со мной будет. Она так светилась, от неё исходило столько тепла и любви — от этих шершавых ладоней, гладящих моё предплечье, от этой уютной туники, от непослушных светлых волос, от того, как лежит каждая их прядочка, от каждой ее ресницы и каждого сантиметра тела. Правда, проще душу продать вовсе, чем уместить в ней все эти чувства. Я только дрожала изнутри, давя нервную улыбку. Пыталась впитать в себя её образ. Вытатуировать под кожей. — Ты какая-то не такая, Сашуль, — она склонила голову набок, — Все хорошо? — Нет, — сглотнула я вместе с горечью, — То есть, я не знаю. Прости. Лара чуть нахмурила сине-черные брови, поверх которых видны были её натуральные светлые волоски. Я скажу. Скажу! А замечали когда-нибудь, что невозможно найти правильный момент для сложного разговора? Вот, у Лары сегодня прекрасное настроение и хороший день, улыбается и светит ярче солнышка — как можно все испортить и загрузить её сейчас проблемами? Но если бы я пришла, а она тут вся в переживаниях, тоске и депрессии — какое я имела бы право лезть со своими ненужными объяснениями и загонами? Да, идеального момента не будет. Да даже банально подходящего вряд ли дождусь. Поэтому я скажу сейчас. Кладу свою трясущуюся ладонь поверх ладони Лары, чуть сжимая для храбрости. И начинаю ломающимся сдавленным голосом, будто у меня одновременно бронхит, ангина и все известные болезни носоглотки: — Лара, я тебе много врала. Улыбается. Чирикает так мило, непонимающе и робко: — Что? Ты о чем, Саш? Нет! Она так смотрит на меня… Я не могу сломать свой образ в её глазах столь безжалостно. Но должна. Лучше пусть разочаруется сейчас. В ушах смеющийся голос Алёны: «Да лучше я вот сейчас один раз побуду сукой, чем всю жизнь придётся ей быть!». Правдиво. — Лара, я не… не такая, какой хотела казаться. Я не оптимистка, я не верю в свои же слова, я не бескорыстная, не добрая, не взрослая, — тараторю, сбивая дыхание, — Мне страшно, мне так дико страшно! Я тоже не знаю, что делать, я не могу помочь ни себе, ни тебе больше, у меня кончились все силы, я будто изнутри гнию, — чувствую, как из прокусанной губы опять сочится кровь, — Я… блять, каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что не хочу проживать этот день. Делаю передышку. А взгляд так и устремлен в поверхность стола, поднять не могу почти на физическом уровне. Что там, в её зрачках отражается? Боль? Гнев? Ненависть? Но рука Лары по-прежнему держит мою, ходящую ходуном, будто тут землетрясение в девять баллов. Набираю побольше воздуха, продолжаю, собирая в кучу разрозненный сумбур мыслей: — Я не всегда понимаю, притворяюсь я или нет. Мне нужно внимание. Я… я так хочу, чтобы меня любили, и вот, и я… — чувствую, что все. Нервы на пределе. — Лара, я правда старалась, но я больше не могу это прятать, я… Я даже не смогла тебе отдать записку Алисы! Я хотела как лучше! Я… Прости, я… Не плачу. Просто задыхаюсь так, что уже в груди горит. Как будто бежала кросс, но бегун из меня хреновый, а подсудимая с чистосердечным, каковой я сама себя и сделала — ещё хуже. Пытаюсь что-то ещё сказать, но онемела, слова отказываются складываться в предложения, мелькают только — любовь, прощение, страх, боль, стыд, раскаяние, игра, страх, страх, страх. Но Лара спокойна. Как всегда. Молчит, смотрит на меня, а в глазах синяя тоска, как ровная гладь морской воды после шторма, унесшего жизни целого экипажа корабля. Секунду назад что-то там бушевало и плескалось, только я не застала момент — а теперь пугающий покой. Но сидеть в этой тишине невозможно. Она давит, как крышка гроба, бьёт по голове железным молотом. — Лара, пойми, я просто тупой ребёнок, который в очередной раз испугался и не справился. Нервно улыбаюсь. Ожидаю улыбку в ответ, у неё же это на уровне рефлекса. Но бледные губы сжаты в тонкую линию. — Знаешь, Саша, что делают, если ребёнок испугался? — звучит её ровный спокойный голос. Непонимающе мотаю головой. — Ребёнка берут на руки. Зажмуриваюсь, будто от боли, силясь сбежать из этой реальности. — Я даже не смогла объяснить нормально, Лара, я… — вновь начинаю тараторить. — Это и не нужно. Сашенька, ну посмотри на меня, — голос смягчается ещё больше, пальцы чуть приподнимают мой подбородок, — Тебе не обязательно быть сильной, чтобы я тебя любила. Или слабой. Здоровой, нездоровой… — она осторожно провела ладонью по моей щеке, — Может, другие люди и любили за что-то… ну, за помощь, как ты говоришь, или вот… Ой, не знаю. Но я люблю тебя просто так. Мне ничего от тебя не нужно, совсем. Только будь. Где-то будь всегда. Понимаешь? — Да, — вырывается из горла тихий писк, — Ты сильно во мне разочаровалась? — Я не разочаровалась вообще, — смеётся она, — Сашенька, ты чего? Ой, какие глупости! Ну как можно в тебе разочароваться? У меня самой как-то получилось. Да ещё и с десяток людей за собой утянуть вышло. Мотаю головой, стыдливо опуская взгляд. — Лара, если бы ты знала… Но она подносит палец к моим губам. Её руки пахнут увлажняющим кремом и сахаром. — Я знаю достаточно, — глядит исподлобья, так до жути серьёзно, — Мне все равно, сколько плохих вещей ты сделала. Мы все не без греха. Мне важно, что ты делаешь сейчас. А сейчас ты искренняя и бескорыстная. И делаешь для меня больше, чем кто-либо ещё. — Лара… Она поднимается со стула, подходит ближе и тянется ко мне, словно ребёнок, просящийся на ручки. Но дитё неразумное, конечно, я. — Иди сюда. Её волосы щекочут нос, а шея, в которую я тычусь, такая нежная и тёплая. И я бы все отдала за неё и её счастье. Да только кому надо моё «всё»? Отдала бы, отдала, все так говорят, а кому что отдать хотите? Вот и я не знаю. Пару часов мы гоняли чаи на кухне, я рассказывала обо всем том, что держала в тайне. Вернее сказать — о чем просто недоговаривала. Лара слушала внимательно и спокойно, а в синих глазах мелькали чувства, как всегда — словно глаза эти единственное живое в бледном застывшем лице. Я читала их — вот любопытство, когда я вещаю историю о том, как ночевала по притонам и блат-хатам, вот страх, когда речь заходит про попытки самоубийства, вот сочувствие, когда рассказываю о том, что матушка попросила меня из квартиры, а это непонимание и боль, такая чистая боль за меня, когда дохожу до произошедшего недавно инцидента с Женей и его компанией. Я говорила и чувствовала, что больше не боюсь. Выпускаю из себя залежавшиеся, покрытые пылью воспоминания, заклеиваю пластырями ещё свежие кровоточащие раны — и мне так легко, потому что Лара слушает. И понимает, и не хочет осудить и пристыдить. В квартире так тепло и уютно, дешёвый чёрный чай стал самым вкусным в мире напитком, а мир сжался до размеров зрачков Лары, в которых отражается свет люстры. — Меня никогда не били мужчины, — замечает она между делом, делая глоток чая, — Папа только, в детстве ещё. И пару пощечин поймала. — Тебе повезло. Или ты не такая дура, как я. — Ой, я та ещё дура, Саш, — улыбается она, — Вот ты бы поехала с восьмью пьяными парнями на дачу загород ночью одна? Ответить не успеваю, но в голове мелькает: «От ситуации». — Я вот поехала. Улыбается. Я тоже, не понимая, к чему идёт разговор. Смешная история про очередную пьянку и бегство от ментов и злой соседки? Или… — Ой, как понимаешь, меня никто особо не спросил. — О чем? — хихикаю я. И тут накрывает момент осознания. Как молнией пронзает насквозь это понимание её завуалированного признания. Боже мой. Пусть я ошибусь. Пусть это все неверно понятая мною нелепица. А Лара сидит, растянув в болезненной улыбке губы, подпирает щеку рукой и смотрит в ожидании, что до меня дойдёт. — Лара, — хриплю я, встрепенувшись, — О чем тебя никто не спросил? — О том самом. Она поежилась, будто от холода. У меня отвисла челюсть, я все смотрела на Лару, ожидая толчка в плечо и возгласа: «Да шучу я, глупая!». Но этого все не было. — Сколько тебе было лет? — зачем-то спрашиваю я. — Тринадцать. — Их наказали? — Нет. Я никому не говорила, — так просто пожимает плечами, — Только сестре, лет через пять после всего. Я закусываю губу, неосознанно сжимаю руками край стола, все тело так напряжено, что вот-вот изнутри треснет. А Лара, замечая это, ласково проводит по моим волосам и говорит: — Ты не волнуйся, это так давно было, что мне почти не больно. Нервно сглатываю. Шепчу: — А мне больно. Кивает, поджав губы, и в ледяном спокойствии продолжает пить остывший чай. Сминает в пальцах фантик от конфеты, смотрит на часы: — Уже скоро нужно будет Алису встретить, — отмечает Лара, — Пойдёшь со мной? Познакомлю вас поближе, Алиса про тебя много спрашивала. Когда мы идём под руку по тёмной заснеженной улице вдоль унылых серых панелек, смотрю не под ноги, а на Лару, собирая на своём пути все ямы и сугробы. И мне представляется картина, ужасная, которую я точно ещё сотню раз увижу во сне — худенькая светловолосая девочка с большими синими глазами, ставшими, кажется, от слез ещё синее и глубже. В каком-нибудь полосатом свитере с плеча старшей сестры, в джинсах с низкой талией, как было модно, с высоким хвостиком на макушке. Лежит на каком-то старом диване, на таком, который выбросить жалко, а дома только занимает место — потому и свезли на дачу. А вокруг, как призраки, как демоны сонного паралича — чёрные безликие фигуры, пахнущие куревом и перегаром, со скользкими потными ладонями, до боли стискивающими хрупкое беспомощное тело. Кричать бессмысленно. Сопротивляться бесполезно. Я знаю, каково это, я помню. Я хочу найти и убить каждого из них. Хочу знать их имена и адреса. Мне плевать, сколько прошло времени, мне плевать, какими они стали людьми. Но я не могу сделать ничего. Снова. А Лару теперь хочется сунуть в банку, обложить ватой и спрятать в самый тёмный угол. Чтобы никто больше не касался её своими грязными руками. — Сашенька? — слышу хрустальный голос над ухом, — Ты чего зависла? — А? Лара, лицо которой наполовину скрывает голубой шарфик, улыбается мне глазами. Рука, затянутая в чёрную перчатку, протягивает мне сигарету. — Будешь, спрашиваю? — Да, — губами подцепляю тонкую, — Задумалась, извини. Я прикуриваю от её зажигалки. По-своему интимный момент, когда мне даётся возможность как бы невзначай обхватить своими ладонями её руку и приблизиться губами. Взгляд у неё снова такой лукавый, игривый. Он отгоняет плохие мысли. На сиреневый берет опускаются лёгкие снежинки, подрагивают на пушистых ресницах, остаются белыми блёстками в искусственном меху дублёнки. Я смотрю то на Лару, то на гирлянды на витражных окнах музыкальной школы, у ворот которой мы бессовестно курим. И так все хорошо в эту секунду. — Скоро Новый год, — опять напоминает Лара, сопровождая это вдохновленным вздохом, — Любишь этот праздник? — Я праздники не очень люблю. Напиться я могу в любой другой день. Лара пожимает плечами. И свет фонаря вдруг на её лицо падает так, что я вновь ясно вижу перед собой, всего на мгновение, напуганную тринадцатилетку, облитую стыдом, как мазутом. Не отмыться, не забыть. Я бы хотела перенестись в прошлое, на двадцать лет назад, вбежать в этот дачный дом и голыми руками разорвать там всех её обидчиков, сил бы мне прибавила неудержимая ненависть. Или материализоваться рядом ещё раньше, схватить молодую Лару за руку и увести куда-нибудь далеко, не обращая внимания на её пьяное подростковое недовольство. Я бы хотела все предотвратить. Занять её место, если потребуется. Но я только бросаю окурок в снег и, глядя на гаснущий огонёк, сиплю: — Лар. Она поворачивает голову, и я тут же бросаюсь ей на шею, выбивая сигарету из её руки. Лара растерянно хлопает меня по спине, а я тихонько лепечу самое искреннее и честное: — Мне так жаль, что тебе пришлось это пережить. Я хотела бы все предотвратить, я хотела бы все исправить, я… — Мама! Я резко отстраняюсь, как ошпаренная, слыша детский радостный крик. Поворачиваюсь к дверям музыкальной школы и вижу бегущую по посыпанной песком тропинке девочку в длинном розовом пуховике. За спиной подпрыгивает рюкзак, кажущийся неподъемным для маленького ребёнка, а белая шапочка с помпоном съехала набок. — Лисенок мой, привет! — смеётся Лара, подхватывая дочку на руки, — Привет, моя конфетка, котик мой! И осыпает поцелуями румяное детское личико, которое Алиса притворно морщит, отплевываясь от попавшего в рот меха с ворота маминой дублёнки. Лара светится прямо изнутри, я вижу, как льётся сквозь её голос, смех, полный нежности взгляд эта бесконечная материнская любовь. Эталонная. Светлейшая, не просящая ничего взамен. А я чувствую себя здесь лишней. И, видно, скучаю по маме, раз в носу так защипало от созерцания этой сцены. — Здравствуйте, — учтиво приветствует девочка, когда Лара опускает её на землю, — Вы же меня помните? — Конечно, Алиса, — серьезно отвечаю я, — Называй меня просто Саша, пожалуйста. Ладно? Алиса кивает, пряча красный нос в воротник пуховика, и ищет своей пушистой варежкой руку Лары. — Мы пойдем гулять? У меня ещё уроки, — так по-детски печально вздыхает, что мне смешно, — Ещё математика и чтение. Лара заботливо поправляет её шапочку, отвечая: — Немножко пройдёмся с Сашей. Ты же хотела с ней пообщаться. У тебя, Сашуль, растёт фанатка. Девочка явно смущается, поглядывая на меня искоса, а мне тоже неловко — ну какая фанатка, какой я, к черту, пример для подражания? Скорее иллюстрация в учебнике по взрослой жизни (если бы таковой был) о том, как делать не надо. Меня же хоть в палату мер и весов с моими сомнительными достижениями. — Лисенок, позвони бабушке, скажи, что я тебя встретила, — просит Лара. Девочка игнорирует, семеня рядом с нами по скрипучему снегу. Я с непониманием смотрю на Лару, а та только незаметно для дочки отмахивается. — Саша, а ты в школе учишься? — спрашивает Алиса, — Или в институте? С первого вопроса решила меня завалить. — Я уже работаю. — А кем? — Сложно объяснить, чтоб тебе было понятно, — вздыхаю я, хмурю брови, пытаясь подобрать слова, — Мы звоним людям и помогаем им с кредитами. Ну, в основном. Кредит — это такое… — Я знаю, что такое кредит, — с умным видом заявляет девочка, — А кто… — Алис, позвони бабушке, пожалуйста, — вновь просит Лара. Реакции все ещё никакой, только какой-то непонятный многозначительный взгляд Алисы в её сторону. Мы неспеша шли темными дворами, мимо магазинов, витрины которых уже украшены к празднику и сверкают мишурой и гирляндами, мимо разрисованных акриловыми красками окон — ёлочки, снежинки, снеговики. И такое чувство внутри затеплилось, будто бы я такая же, как Алиса, маленькая, иду с мамой с занятий по танцам, уставшая, но радостная. Ведь скоро Новый год, будут подарки в ярких упаковках, ёлка запестрит блестящими игрушками, дома запахнет салатами, мандаринами и кока-колой. — А ещё Владика сегодня наказали, и он весь урок стоял у доски! — с восторгом рассказывала Алиса, дергая маму за рукав, — Но он все равно даже там кривлялся. — А за что же его наказали? — с интересом спросила Лара. — Он Даню Титова стукнул! Прямо по голове! — Правда? — ахнула женщина, — Кошмар какой. Слышала, Саш? Я натянуто улыбнулась, осознавая неизбежность скорого расставания — мы почти дошли до подъезда их дома. Не хотелось уходить. Зайти бы снова туда, в эту квартиру, остаться бы там до утра, переспать эту жуткую ночь, пророчащую кошмары. Был ли смысл в моем признании, раз я все равно не могу попросить Лару об этой услуге сейчас? Вряд ли я сильно их стесню, но… Быть навязчивой — хуже нет. И я замираю на тротуаре под козырьком. — Давай, Сашенька, позвони, как доберёшься домой, — прощается Лара, горячо целуя меня в холодную щеку, — Люблю тебя. — И я тебя, — коротко бросаю я, — Пока, Алиса. Девочка машет рукой, открывая маминым ключом подъездную дверь. Уходя, я наблюдаю боковым зрением, как Лара с дочкой скрываются в серой многоэтажке, фасад которой создаёт такой контраст с окнами, что светятся домашним уютом. Мне всегда казалось так, ещё с детства, когда я шла куда-то вечером по темноте — что там, в чужих квартирах, на чужих кухнях, в чужих спальнях почему-то светлее и теплее, люди там добрые и будут рады мне, если я вдруг решу к ним зайти, неизвестная незнакомая девочка. Хотелось заглянуть туда, отодвинуть краешек шторы и понаблюдать за тем, как чья-то мама жарит котлеты, как чей-то папа смотрит новости, постепенно засыпая, как чья-то бабушка возится с чьим-то пушистым котом, пытаясь его причесать… Но это чувство иллюзорно. Я по натуре наблюдатель. Мне восемнадцать лет, я одинока, а лучшим подарком на праздник станет ящик водки и пара знакомых, что составили бы мне компанию. Все же очень не хочется быть одной.