Проклятые не плачут

Праздники приближались неотвратимо. Звучит как-то обречённо, но так оно и есть — мрак сплошной. Мою аварийную лачужку новогодняя суета обошла стороной, я даже прибираться не стала, для кого хоть, зачем? Из праздничного дома было только две бутылки шампанского в холодильнике, да коробка конфет, подаренная мне каким-то коллегой. «Коркунов», к слову. Настолько моветон, что я даже открывать их не стала, решила потом передарить, хотя что-что, а сладкое я любила всегда. Эта любовь не изменяла мне даже в самые ужасные моменты жизни, примерно так это выглядело — захлебываясь слезами, давлюсь хлебом со сгущёнкой. Тридцатого декабря мы с Таей плелись на остановку, из последних сил завершив заключительный рабочий день перед длинными выходными. Остервенело звенела вьюга, заметая наши крохотные фигурки в пуховиках, словно снежных баб. — С кем отмечать будешь? — спросила я, разбавляя затянувшуюся тишину. — С сестрой и её подругами, — с какой-то гордостью сообщила Тая, — Мне почти восемнадцать, так что можно уже не отпрашиваться у мамы. — Разве не с четырнадцати можно не отпрашиваться? — Саша! — Молчу-молчу, — прыснула я, плотнее натягивая шапку на голову, — Нас немного по-разному воспитывали. Тая картинно закатила свои карие глаза, чуть грязновато подведенные чёрным карандашом, и подула в замерзшие ладони. — А ты-то с кем будешь? — Я? — почему-то встречного вопроса я не ждала, — Да не знаю. Одна, наверное. Девушка сочувственно поджала губы и слегка сдвинула редкие брови. Она ухватила меня за карман пуховика и предложила, наверное, больше из вежливости: — Если хочешь, я скажу Олесе, чтобы ты тоже… — Нет-нет, не надо, ты чего, — растерянно засмеялась я, отмахиваясь, — Мне наоборот одной лучше. Выпью, посмотрю обращение царя, да и спать. О, вон твой! Ну, беги. — С наступающим! — выкрикнула Тая, глядя на меня через плечо. Я с натянутой улыбкой кивнула и помахала коллеге рукой. Фигурка в бежевом приталенном пальто запрыгнула в двери переполненного автобуса — и скрылась в черно-сине-зеленой толпе пуховиков и дутых курток. Моё лицо тут же приняло привычно угрюмое выражение — лоб чуть наморщен, взгляд из-под ресниц недовольный, губы в тёмной помаде как всегда сжаты. Я принялась мерить шагами остановку, силясь не околеть на этом шквальном ветру. От Лары не было новостей. Мне подумалось даже, что я ее-таки отпугнула своими историями и признаниями, но на днях решилась написать по поводу грядущих праздников — и получила самый доброжелательный ответ со смайликом сердечка. Итак, я узнала, что Лара с Алисой поедут в какой-то коттеджный посёлок к какой-то их общей с бывшим мужем подруге, где будет ещё свекровь и свекр, сестры с детьми… Или что-то подобное. В общем, семейный праздник, на котором мне абсолютно точно нет места. Я разлюбила Новый год, а зиму вообще всей душой возненавидела из-за того, что конца и края её не видно из года в год. Лето — как проблеск во времени, случайный солнечный луч, на секунду пробившийся сквозь седые облака. А зима — это данность, это будни, это о терпении и выдержке, когда лето о… счастье? Наверное. И о лёгкости. Нет, будучи ребёнком, я очень любила этот праздник. Помню, как мы отмечали, помню красивую квартиру маминой подруги с евроремонтом и потолком с подсветкой. Мы сидим за столом, мама с пластмассовыми залаченными локонами на голове, моя еще совсем, кажется, не старая бабушка в парадной красной тунике, тётя Яна, настоящая арабская принцесса в своём летящем черно-синем платье, дядя Эдик, тучный мужчина с добрым круглым лицом, их дочка Юлечка, моя лучшая подружка в серебристой диадеме, и я — маленькая Саша в самом красивом костюмчике из перламутровой юбочки и такой же блузки на пуговицах. Болтаю ногами в новых сандальках, на коленях мирно посапывает щенок йорка, ему пара месяцев от роду. Взрослые пьют так красиво искрящееся в высоких бокалах шампанское, смеются и краснеют всё сильнее от выпитого, а я уминаю за обе щеки оливье, заискивающе гляжу на милую тётю Яну, прошу её почистить мне мандарин и вытащить косточки. Её пальцы с красным маникюром ловко снимают толстую кожуру с фрукта, я гляжу по сторонам завороженно, в детских глазах отражается мишура, игрушки, большая ёлка до самого потолка, на верхушке которой мерцает голубая звёздочка. И все вокруг пахнет счастьем, и в воздухе висит ощущение, что дальше — только лучшее. То самое «прекрасное далёко». Вернуться бы хоть на минуту туда! Хотя идея плохая. Вернусь — никогда уже не захочу обратно в свое настоящее. Я кинула на клеенку на столе, испачканную в пролитом чае и бог знает в чем ещё, упаковку дешёвых крабовых палочек и банку консервированной кукурузы. Вот и весь званый ужин, и тот до завтра будет терпеть. Сделаю вид, что меня ждёт обыкновенный день, какой был сегодня. Какой был вчера, неделю, месяц назад. Какой там день недели? Суббота? Вот, обычная суббота, только люди слегка с ума посходили и салюты с утра запускают от нечего делать. Написал Паша, когда я второй час валялась на диване вниз лицом, все планируя пойти помыть голову. Павел Аверьянов: Привет. Не хочешь завтра днем выпить в честь нг? Может и до ночи посидим, если других дел нет. Лекса Калинина: Не, извини, я с подругами буду. С наступающим тебя) Павел Аверьянов: И тебя, Сань) Вот, казалось бы, шанс встретить праздник в приятной компании. Да хоть в какой-то компании, чем не повод порадоваться и бежать сломя голову паковать на завтра свой скромный набор из кукурузы и шампанского? Но я, как бабка из всем известной сказки, предпочитаю гипнотизировать свое разбитое корыто и мечтать о том, чтобы стать владычицей морскою, видимо. Сложно было признаться себе в том, что я не просто хотела отметить «с кем-то». Я хотела отметить с конкретным человеком. Я снова напророчила свою же судьбу, посмотрите-ка, все верно — я влюбилась, и мне конец. Но, как это обычно и бывает, все оказалось не так уж и страшно. И вот я допивала первую бутылку шампанского, врубив на телефоне советские комедии, заставляющие странно скучать по времени, в котором я никогда не жила. На маленьком треснутом экране шёл забавный диалог Ивана Васильевича и Шурика, образ которого с детства казался мне самым приятным и добрым. — У меня вот тоже один такой был — крылья сделал. — Ну-ну. — Я его на бочку с порохом посадил, пущай полетает. Я сдавленно захихикала, закусив рукав теплой толстовки. Время близилось к восьми, за окном минус двадцать, батареи отключили в самый, блять, лучший для этого момент, так что я куталась в два одеяла, шерстяные носки и бабушкину шаль. Да ещё и изнутри согревалась спиртным. Материть ЖЭК настроения не было, я просто пыталась наслаждаться одиночеством и просмотром греющего сердце кино из детства. Но, прервав наизусть заученную песню про то, что «вдруг, как в сказке, скрипнула дверь», на экране отобразился значок входящего вызова. И номер Лары. Я резко выдохнула от неожиданности и трепета, но тут же осадила себя — звонит заранее поздравить, не более. — Приве-ет, — пытаюсь звучать весело, растягивая губы в улыбке, — Ну, как дела, моя умница? — Привет, зайка. О, нет. Этот тон ни с чем не спутаю — снова слабый, поскуливающий, как у побитого щенка. Напрягаюсь, выпрямляю спину, и бабушкина шаль соскальзывает с плеч на пол. — Лара? — встревоженно зову я, — Что-то случилось? — Скажи мне что-нибудь хорошее. Вот черт. Почему именно сейчас такой вопрос, который неизбежно ставит в тупик! Я мнусь с десяток секунд, выдавливая из себя невнятное мычание, но быстро реабилитируюсь: — Сегодня Новый год! — нервно смеюсь, всплескивая свободной рукой, — Разве не хорошо? — Хорошо, — соглашается Лара, — Спасибо. Ты с кем отмечаешь, Сашуль? — С Жоржем Милославским. — С кем? — слышу в голосе её тёплую улыбку. Похоже, искрометная шутка пролетела мимо. Или не такая уж она искрометная. — Да одна я, в общем. — И я, Саш, — вздыхает Лара. Я хочу сглотнуть горькую слюну, но гортань словно онемела. Чувствую, как ладони мгновенно вспотели, телефон едва не выскользнул на пол. Что там опять, мать твою, произошло? Да ещё и под Новый год? Как говорила Алёна: «Говно с дымом», блять. — Ну? — цокаю я, запустив в волосы пальцы, — Жду объяснений. Что они опять с тобой натворили? Я почему-то даже не рассматривала вариант, при котором вина могла лежать на Ларе. Для меня она словно святая. Я же вечно идеализирую — это в мою причину смерти и запишут однажды. — Мне стало чуть хуже, я сказала об этом Лизе, и она… — судорожный вздох в трубку, — Ой, она сказала, чтоб я не приезжала со всеми. Чтоб не сидела с кислой рожей, как я умею. И смеётся. Так, будто все правильно и действительно забавно. Этот смех скребет тупым ножом по сердцу, ранит больнее, чем горькие рыдания. А у меня как все мышцы разом свело — несправедливо, несправедливо! — Главное, что Алиса хорошо проведёт время, она расстроилась, конечно, но я сказала, что заболела, и… — Приезжай ко мне, — холодно перебила я, — На такси есть деньги? Автобусом по такому морозу нечего шататься. Она не стала отшучиваться и возражать. Похоже, я за неё озвучила основную цель звонка. Так даже лучше. — Я тогда буду скоро, — слегка оживилась женщина, — Саш, у тебя какой адрес? По-дебильному улыбаясь, я пялюсь в чёрную дыру окна, за которым в свете фонаря валят хлопья снега, похожие на шматки ваты. Голос Куравлева из вновь включившегося фильма вторит мыслям: Столько лет я спорил с судьбой Ради этой встречи с тобой! Мёрз я где-то, плыл за моря! Знаю — это было не зря! Всё на свете было не зря, Не напрасно было! Я вскочила с дивана, путаясь в одеялах и пледе, ринулась к зеркалу — скорее, скорее подкрасить ресницы хотя бы, прыщи хоть замазать! На бегу скидываю с себя закатанный дедов свитер, рейтузы и носки, вытаскиваю из шкафа то самое платье, в котором точно замерзну насмерть, зато красивая. И вот, спустя пятнадцать минут я разглаживаю приятную изумрудно-зеленую ткань, поправляю пышную юбку, отделанную переливающейся под светом лампы тафтой. Сколько всего связано с этим платьем с маминого выпускного вечера, и вот теперь я закреплю в его складках ещё одно воспоминание. А каким оно будет — зависит от меня, наверное. Убираю свои отросшие почти до лопаток волосы в аккуратный пучок причудливым крабиком с оранжевым цветком и перышками. Натягиваю капроновые колготки, надеваю чёрные лаковые туфельки на ремешке, как у первоклашки, и при полном параде принимаюсь делать вид, что в этой квартире никогда и не было депрессивного беспорядка. Скидываю в пакет все фантики, пустые банки, упаковки от чипсов и полуфабрикатов, туда же вытряхиваю переполненную пепельницу, наскоро сметаю песок и мелкий мусор под диван, снимаю грязное постельное белье и закидываю все это в другую комнату, поплотнее закрыв туда дверь. Размещаю на столе чуть запылившийся бабушкин хрусталь — фужеры и салатницы, притаскиваю с кухни кукурузу, шампанское, чудом найденную баночку консервированных ананасов и кусок российского сыра, который пытаюсь красиво порезать. На раскидывание по стенам мишуры и поиски ёлки с игрушками времени не остаётся. Звонок в дверь прерывает мою суету. В нем столько же чистой надежды, сколько в трели звонка над дверью отделения. Я прыскаю на волосы немного фруктовых духов, и иду такая вся из себя открывать гостье. Мне плевать, в каком она состоянии, насколько «кислая у неё рожа» и на все вот это вот. У неё сегодня будет праздник. Я его создам, как — вопрос хороший, но спрашивать не у кого. На пороге стояла не Лара. Кто-то на неё похожий. Кожа серовато-зеленая, словно она не видела дневного света месяца три. Глаза покрасневшие, запавшие, щеки отекли, но при этом все контуры лица заострились, утончились, как у покойницы. На женщине расстегнутая дубленка, завязанный абы как шарф, один сапог, вижу, не до конца застегнут. Стоит, как восковая фигура, лишь взгляд живой и говорит со мной, как всегда. А говорит он: «Не оставь, не выгони, будь рядом». Просто будь. Я улыбаюсь, храбрясь и мужаясь перед лицом её болезни. — Ларочка, ну, ты чего как не родная? — аккуратно беру за плечи и завожу в квартиру, — Замёрзла? Там вообще передают на следующую неделю под минус тридцать, слышала? Молчит. Я продолжаю, как заведенная, дрожащими руками помогая ей раздеться. — У меня из еды немного, я не ждала никого, — отслеживаю реакцию, тут же напуганно восклицаю: — Нет, я тебе очень рада! Беру обе её ладони, ледяные и красные. А она смотрит с такой тоской, что не передать, не облечь в слова. Такое можно только почувствовать. Похоже, за время дороги её совсем добили собственные мысли. Мне ли не знать, как оно бывает? — Давай, пойдём, будем тебя греть, — произношу я, — Пошли скорее. Она плетется за мной в большую комнату, как шарнирная кукла, как неживая, будто просто по инерции делает шаг за шагом ломанной походкой. Я не покажу, что мне за неё страшно. Главное быть спокойной и весёлой, будто это лучший день в жизни. Лара опускается на край дивана, равнодушно оглядывая приготовленные с любовью кем-то на заводе за меня угощения. — Выпьешь? Хотя тебе, наверное, нельзя… — Выпью, — уверенно отвечает она, поднимая глаза. — Точно? — недоверчиво щурюсь я, — Хуже не… — Саш, почему так плохо? — перебивает она и смотрит так умоляюще, — Ну скажи. Скажи! Её голос срывается, и она утыкается носом в подол своей вылинявшей шерстяной юбки. Лара больше не сдерживает всхлипов и слез, и её боль, отскакивая от потемневших обоев, возвращается в мои уши отчаянными рыданиями. Я подлетаю к ней — и не знаю, что делать. Но такого вопроса не ставится больше. Я должна — и все тут. — Почему я такая, Саша? Почему именно я? — Ты не виновата, — шепчу успокаивающе, наклоняясь над её ухом, — Ты не плохая, ты не неправильная. Мы просто другие. Мы не хуже. Просто другие, понимаешь? Дальше я качаю её в объятиях просто так, молча, позволяя плакать. Да, ей не нужно быть сильнее, чем она есть, когда она лежит в моих объятиях. Потому что я не сделаю ей больно, я не предам. Кого угодно, но не её, этого синеглазого ангела, маленькую наивную девочку в теле взрослой женщины. Вот какая она — ребёнок, как и я. Не совсем понимает, как работает мир, не хочет верить, что существуют плохие и злые люди, ожидает в ответ на добро и свет, что несёт сама, того же самого. Но все чуть сложнее, Лара, а ты не виновата, что о твоё золотое сердце раз за разом вытирают ноги. Что в тебя не хотят верить. Но я верю, я, разве меня мало?! К сожалению, да. Ей ведь нужно это самое банальное «крепкое мужское плечо». Чтоб какой-нибудь бородатый дядька окунул в крепкие объятия, закрыл стеной от всего мира и оплатил долги за коммуналку, желательно. Увёз бы за сто морей от всех проблем, набил бы морду неугодным, все такое. А из меня, девчонки с расшатанными нервами, какая стена? Так, заслоночка пенопластовая. Но раз Лара плачет именно в моих руках, значит я не такая уж бесполезная. — Ларочка, что мне сделать, чтобы тебе стало легче? Чего тебе хочется? — спросила я, когда она чуть успокоилась. — Уехать. Взять мою Алису и уехать далеко-далеко от них от всех. — Куда-нибудь на юг, где нет зимы? — Да хоть в Сургут! — хмыкнула она, переворачиваясь на спину и глядя на меня. — И чего ты будешь делать в Сургуте? — прыснула я, приглаживая ее светлые волосы, — Это же так далеко! И холодно. — Я люблю зиму. Зимой ко мне приходит любовь. — Правда? Она пожала плечами, шмыгая раскрасневшимся носом. Я мечтательно подняла взгляд, отводя назад желтоватые пряди. — Хочешь, уедем в Чехию? Алиса будет учиться в частной гимназии, где все девочки ходят в красивой форме, а мы купим домик у озера… — С летней верандой, на которой можно утром пить кофе, — закивала Лара, — А ночью летом будем вдвоём купаться в этом озере. — Что, голышом? Лара спрятала заплаканное лицо во вновь ставшие тёплыми ладони, и зазвенел её хрустальный смех. Ей легче. По себе знаю, что ненадолго, но все же это хорошо. Пока можно выдохнуть. — И ты вот здесь живёшь? Тут же так… Она не смогла подобрать нужных слов, так что просто многозначительно поежилась. Мы сидели за столиком, что я придвинула к дивану, и не спеша уничтожали шампанское. — Мрачно? — подсказала я, — Я стараюсь тут меньше находиться. На саму тоску нагоняет. Лару снова покоробило, когда она окинула взглядом просторную неуютную комнату. — Никогда не думала, что кто-то с таким аппетитом будет есть крабовые палочки без ничего… — деланно удивилась я. Лара хитро улыбнулась, откусив ещё кусочек мыльной имитации крабового мяса. Я все разглядывала её наряд, старушечью кофточку с нелепой тканевой розой на груди, юбку эту ниже колена. Как пожилая училка математики, честное слово. Глянула на время — оно ещё терпит. — Давай-ка тебя нарядим, — я хлопнула в ладоши, поднимаясь с места, — Это никуда не годится для праздника. Поэтому тебе и грустно. — С тобой не грустно, Саш. Но нет настроения наряжаться, честно. — Давай! — нетерпеливо запрыгала я, поднимая её с дивана за руки, — У меня куча шмоток! — Сашенька… Но Лара быстро сдалась, устало вздыхая, но все же улыбаясь. Я доставала из шкафа одну тряпку за другой — вот молочно-белая блуза, сливающаяся с её кожей, вот красивый атласный пиджак, подпоясанный лентой, вот какая-то старая футболка с черепом и цветами, вот брюки ещё со школы… — Какая красота! — ахнула Лара, остановив осторожным жестом мою руку, перебирающую вешалки в шкафу, — Можно вот это? Я прислонила к ней чёрное платье с подкладкой из алого кружева, длиной до середины бедра. Да. Абсолютное да. — Надевай, — объявила я, протягивая ей вешалку. Лара заулыбалась, отходя к дивану и принимаясь раздеваться. Я стою рядом, а она даже не отворачивается ради приличия. Как и я. Вот она снимает эту ужасную розовую кофту, обнажая живот с тоненькими линиями бледных растяжек. Вот вниз скользит юбка, оставляя стройные ноги в одних бежевых копронках. Темно-фиолетовый бюстгальтер обнимает полную грудь, сквозь ткань чуть просвечивают затвердевшие от холода соски. Я сглатываю слюну. Лара таки отворачивается, с ухмылкой глядя на меня через плечо. А я, закончив бесстыдно пялиться на её грудь, скользнула взглядом к татуировке на животе. Эдельвейс. Символ. — Лара, а… — но спросить не успеваю, — Ох, еб… О, извини, ты просто… Я опускаюсь на корточки, зажимая руками рот. Только что пение ангелов не раздаётся сквозь пьяные оры соседей, только что золотого свечения вокруг её головы нет, как на иконах. Алое кружево обтянуло ее изящные руки до запястий, оплело их, словно дивные цветы в райском саду. Вырез на груди, упирающийся в ложбинку, где покоится серебряный крестик, открывал чётко очерченные линии ключиц и шеи. Баска на талии делала её фигуру ещё изящные, совсем тоненькой, как у молодой девчонки. А чёрный атлас обволакивал округлые бедра. Лара, шутливо-смущенно прикрывая декольте, покрутилась у зеркала, поправляя волосы. Я никогда не видела чего-то настолько прекрасного, но в сущности обычного. Уберём мои светлые чувства, и вот перед нами обыкновенная женщина средних лет, с тонкими русыми волосами, чуть пережженными осветлителем ближе к концам, среднего роста, среднего телосложения, с обыкновенным лицом и обыкновенными глазами, странным вкусом в одежде и отрицанием парфюмерии, выбирающая вместо аромата духов запах мыла и бальзама для волос. Но стоит взглянуть через призму моей бесконечной нежности по отношению к ней, как через цветное стеклышко — и Лара становится лучшим творением Создателя. Красота в каждом её движении, в каждом жесте, коих всегда много, в каждом шевелении губ, в нуждающемся в коррекции татуаже, в несовершенствах кожи, в этих самых тонких волосах. Она идеальна в своих недостатках, прекрасна даже в старушечьей кофте с тканевой розой, потому что не моё платье её красит. Наоборот. Она способна вдыхать жизнь в окружающие её вещи одним касанием, способна возвращать веру в добро и свет людям. Мне, в частности. Ах, знала бы она сама о том, какой я её вижу! — Ты… ты просто невероятная! — восхищалась я, все ещё сидя на корточках в эстетическом экстазе, — Ты чудесная. Ты такая… — Ой, Сашуль, — отмахнулась она, хихикая, — Да чего ты! Я старая! — А я говорю — невероятная! — безаппеляционно заявила я. И с радостным визгом бросилась ей на шею, повалив Лару на диван. Мы хохотали, тяжело дыша от смеха, а наши лица оказались буквально в сантиметре друг от друга. И улыбки вдруг исчезли. Я увидела, как синева глаз Лары потемнела, стала такой густой, утягивала в себя, как омут. Я ощущала на своей коже её дыхание, горячее, частое. Пушистые ресницы подрагивали столь близко, что я чувствовала это физически. Бледные губы чуть приоткрыты, и я видела её язык, скользящий по верхним зубам. Я ощущала ногой, случайно закинутой на её бедро, атлас платья. — Предлагаю… — решает Лара разрушить это таинство, происходящее между нами, но договорить не успевает. — Не прятать. И уж точно не прятаться, — заканчиваю я фразу. — Если верить Ренате, — напевает она своим высоким голосом сквозь улыбку, — Мы загружены в матрицу. Так вот, я предлагаю потанцевать. Помнишь, ты кое-что мне обещала? Да, я помню. Помню, как в больнице сидела у кровати Лары битый час, пытаясь вселить в неё силы встать и пойти на ужин. Клялась и божилась, что мы обязательно встретимся там, снаружи, и будем танцевать под песни Земфиры, красивые и счастливые. С последним пока проблемы, но все остальное имеется. — Под что станцуем? — спросила я, положив руку на её раскрасневшуюся щеку. Лара перевернулась на спину и нащупала на тумбочке телефон. Порывшись в аудиозаписях, она выбрала нужный трек. Конечно, я узнала его с первых нот. Газовых горелок больше нет, Нули своё забирают. Обо мне узнаешь из газет, Учти — они привирают… Лара поднялась с дивана, расправляя складки на платье, и протянула мне руку, склонившись в шутливом реверансе. И как тогда, в больнице, взгляд у неё такой игривый и флиртующий, в синей глубине пляшут чертята, так и маня меня за собой. Я позволяю ей вести и почти уверенно кладу руку на её талию. Хочется сделать ужасную вещь — скользнуть ладонью под подол, притянуть её к себе за округлые бедра ещё ближе, ещё теснее прижать. Что она делает со мной? Её взгляд, запах, тепло её мягкого женственного тела, эти губы, эта ладонь, переплетающая пальцы с моей. Я краснею. Неконтролируемо краснею. А ей опять весело: — Ну, подними глаза, — полушепотом смеётся она, — Хочу видеть этот твой взгляд. — Какой? Слежу за движениями её губ. — Пронзительный, — говорят они, — Взгляд в душу. Жаль что я совсем не рисую, мне бы хотелось Рисовать твои руки Читать твои мысли Не думать о звуках Не помнить о числах Рассказать тебе сотни смешных и не очень Слишком долго сегодня Завтра будет короче… И когда она кружит меня в танце так, что я теряюсь в пространстве, когда смеётся, и я ловлю её тёплый синий взгляд, мрачная комната аварийной квартиры становится прекраснейшим бальным залом. Вот свет софитов, направленный прямо на нас, вот огромные зеркала, и мы отражаемся в них — куполом надувающаяся юбка моего изумрудно-зеленого платья, алое кружево, обтянувшее её руки. Светлые волосы чуть растрепались, так хочется зарыться в них пальцами, так хочется обхватить руками ее лицо, притянуть ещё ближе… Я надеюсь, что Лара не прочтёт в моих глазах о том, о чем говорить нельзя. Боюсь, что уже прочла. Она опускает голову на моё плечо. Песня закончилась, но Лара тихонько напевает мне на ухо: — Рисовать твои руки, читать твои мысли… Я глажу её по спине, выводя узоры на атласной ткани. И чувствую, как она улыбается, прильнув ко мне щекой. — Лара, я такая счастливая, — признаюсь тихо-тихо, боясь это счастье спугнуть. — И я. Я отстраняюсь, бережно проведя рукой по её плечам. — Может, возьмём ещё алкоголя? — предлагаю я. — Так уже одиннадцать. — У нас в ночнике все плевать на законы хотели. Лара довольно улыбается и тянет меня в прихожую. Новогодняя ночь в моём отдаленном районе была такой тихой, что и не поймёшь сразу, что во всей стране празднуют. Мы шли под руку, глядя в черную бездну беззвездного неба, и я ощутила вдруг такое абсолютное счастье, будто ничего вокруг больше нет. Только я, только она, только её смеющийся взгляд. Всего на секунду промелькнуло это чувство — и тут же растворилось в морозном воздухе, в шуме гуляний где-то вдалеке, в визге тормозов и взрывах хлопушек, в нотах русской попсы, гремящей из динамиков машин. А здесь, на этой улочке, было так тихо, темнота заботливо утягивала в себя все пространство, куда не попадал свет фонаря, здесь словно бы другой мир. Меня неприятно колотил озноб, пальто стоило бы застегнуть получше. Но я только прикрыла глаза и прислушалась. Хотелось запомнить каждый звук, запах и ощущение. И тут Лара, набрав воздуха в грудь, негромко запела: Десять минут любви, десять минут тепла Будто какой-то пустяк Били по тормозам, я по твоим глазам Видела, что-то не так Я улыбалась, глядя на её одухотворенное лицо в свете фонаря, на этот сиреневый берет, собирающий на себя хлопья снега. Я подхватила её голос, и мы продолжили вместе в унисон, давая наш дебютный концерт пустынной улице и скованной льдом реке. Кто показал тебе звезды утром? Кто научил тебя видеть ночью? Кто, если не я? Я, я всегда буду за тобой Я, я всегда буду за тебя Нет, не отпущу Глаза в глаза. Шаг замедлился. А я знала, что за строчки идут дальше. И потому резко замолчала, будто язык проглотила. А вот моя Лара оказалась смелее. И, склонив набок голову, пропела мой приговор: Сколько уже прошло, сколько еще пройдет? И мне без тебя тяжело. Просто давай дружить, в губы давай дружить, Я буду твоим НЛО. Я правда хотела поцеловать её. Здесь, в темноте, пока никто нас не видит, никто не найдёт, никто не обидит, не заберёт нас друг у друга. Нас охраняет пелена снегопада и непроглядная тьма, лёд реки и скелеты деревьев по обе стороны тропинки, как мрачные стражи. Но я испугалась. Конечно. Я испугалась. Взяла её за руки, коснулась губами ткани перчаток, и произнесла нерешительно: — Я буду твоей Земфирой. Будь моей Ренатой. — Решено, — кивнула Лара, и закрепила клятву коротким поцелуем в уголок моего рта. Меня так ужасно трясло от желания и ужаса. От того, что могу напугать её, что могу, сама того не желая, прогнать её. Что снова просто принимаю желаемое за действительное. Что будет больно. А я не хочу боли. — Без двух минут двенадцать, — вздохнула Лара, опершись об обитую сайдингом стену ночника, — Вот и все. Новое начало. Я присела на бордюр. Тяжелая дверь за спиной хлопнула — из магазинчика вышла пожилая продавщица, минуту назад продавшая нам бутылку дешёвого ликёра. Я стала вслух считать секунды до полуночи, слова мерно стучали в голове, подобно каплям воды, стекающим на карниз. Ровно в двенадцать Лара открыла бутылку ликера и сделала большой глоток. В небо взмыли салюты, раскрываясь в черноте неба, как бутоны изящных кружевных цветов. Губы мои дрогнули в едва заметной полуулыбке. — С Новым Годом. — И тебя, — выдохнула я, принимая бутылку из рук Лары, — И Вас. Продавщица угрюмо кивнула, стряхивая пепел и тонкой сигареты и кутаясь в вязаную жилетку. Новое начало. А страхи старые.