Проклятые не плачут

Как ни крути, а неприятное чувство дежавю будет преследовать меня, наверное, всю жизнь. С ней или с другими — неважно, оно меня не оставит. Ведь это уже было. Мы точно так же шли с Тошей вдоль сугробов, держась за руки. Смеялись, пели песни, такие радостные отчего-то, а потом, помню, я толкнула его в снег и прыгнула сверху, и так мы валялись, пока оба до нитки не вымокли. На следующий день я заболела ангиной, а Тоша так мило на меня злился, запрещал ходить курить на кухню у открытого окна. А я все равно бегала, конечно, пока он ходил в магазин или аптеку. Я поворачиваю голову излишне резко — и вижу вдруг на долю секунды в бледности кожи Лары, в синеве глаз и мягкости правильных черт лица то самое родное и утраченное столь стремительно. Его ласковый взгляд, каким он смотрел, когда собирался клюнуть меня губами в макушку. Его взгляд, больше ничей. — Чего ты, Сашуль? — звенит её голос, пока она поправляет свой берет, думая, что в нем причина моего странного взгляда. — Ничего, — пожимаю плечами я, — Пойдём скорее, я так замёрзла! — Ой, у тебя к квартире не теплее, зайка. Согреться хочешь? — она подняла перед моим лицом бутылку ликера. Я отодвинула подарок, погрозив пьяненькой Ларе пальцем. — Развезет же на тепле, как дойдём. В платьях ещё, вырядились, как пизда на ярмарку. Женщина расхохоталась, сложившись пополам. Господи, лишь бы никогда не затих этот смех! Лишь бы звучал и звучал в моих ушах, лаская слух, нежно разглаживая сумбур мыслей, стирая все острые углы моей памяти, смейся же, Лара, смейся! Я держу её за руку, второй открываю дверь квартиры — и целого мира мне мало, чтобы описать сладость, рвущую нутро. Мы лежим на незастеленном диване, укрываясь тяжёлым пледом с изображением дурацкой морды льва. Я прильнула к Ларе, положив голову на её вздымающуюся грудь и закинув ногу на её бедра. Улеглись мы прямо так, в платьях и колготках, пытаясь согреться друг о друга. Пока не получалось. Пить больше не хотелось. Еда кончилась, а живот мерзко урчал, не давая просто забыться сном. Скрипел потолок под ногами бухих соседей, затеявших в честь праздника скандал и, может быть, драку до кучи. Тикали часы на запястье Лары, прямо над моим ухом. Но в этом видимом спокойствии я кожей ощущала, как Лару вновь накрывает тоска. Нужно говорить о чем угодно! Нужно её отвлечь, нужно что-то сделать, не дать ей провалиться в этот омут. Поэтому я, прочистив горло, начала раздавать указания для бурной деятельности, направленной на то, чтобы Лара вновь не разревелась, сворачиваясь калачиком: — Нам нужно переодеться в тёплое и удобное, — сообщила я, приподнимаясь на локтях, — И чайник поставить надо. Поставишь, Лар? Я заглянула в её глаза, синеву которых сковал лёд бесконечной боли и вины. Лара повернула голову набок, в сторону от меня, и безучастно уставилась в стену. Голос опять стал похож на радиопомехи: — Алиса так мечтала, чтобы мы были вместе в Новый год, — говорила она будто сама себе, — А я даже этого не смогла для неё сделать. — Не ты не смогла, а твои родственники тебе не дали, — строго поправила я, — Ты не виновата. Ты делаешь все, что в твоих силах. — И все равно этого мало, — горько усмехнулась она, — Представляешь? Она там, а я лежу тут, пьяная и в депрессии своей. — Ты справляешься так, как можешь. Мы все справляемся, как умеем. Лара, ты же приняла таблетки? — Я сразу усну, если сейчас приму, — она нахмурила брови, — Я ненавижу спать от лекарств. Это похоже на смерть, только она маленькая — мои таблетки. Карманная смерть. Карманная смерть. Надо запомнить. А вот слова о ненависти к чему-либо от Лары слышать приходилось нечасто. По-моему вообще ни разу. Значит, чувства действительно настолько сильные. Выходит, не я одна временами боюсь спать. И это снова больно. Проблема, тем временем, все ещё не решилась — надо как-нибудь растормошить Лару. — Поставишь чайник, Лара? — ласково улыбнулась я, — Пожалуйста. Она подумала, закусив губу, собралась с мыслями. Я заметила, как её рука сжалась в кулак, и я бережно положила свою ладонь сверху. — Хорошо, — выдохнула Лара, пытаясь улыбнуться, — Ради тебя. И медленно поднялась. Баска на её платье помялась, волосы растрепались, а по колготкам пошла едва заметная стрелка. Но даже в таком виде она лучше всех. Пока Лара была на кухне, я нашла в шкафу самые тёплые вещи, какие у меня имелись. Не все были моими, некоторые лежали тут годами, всеми забытые, и я ощущала с ними ментальную связь. Душа моя тоже старая плешивая шаль на антресоли в заброшенной квартире. Лара вернулась с двумя кружками чая. Даже заварку без моей помощи нашла, а ещё потертый пластмассовый поднос, на который и поставила напитки, положив рядом на блюдце кусочки сахара. В моей Ре проснулся официант. Я бросила на диван испорченную хлоркой майку, белый свитер крупной вязки, чёрные лосины и две пары тёплых носков. — Пожалуйста, Ваш наряд, мадам, — поклонилась я, — Все сшито по последней моде. — Спасибо, Сашенька. Я, не дожидаясь просьбы, расстегнула молнию на её платье. И не сдержалась — коснулась пальцами обнажённой кожи на её спине. Лара дернулась, все же руки у меня слишком холодные. Я стыдливо сделала шаг назад. — Лара, можно вопрос? — решилась я, натягивая свою чёрную толстовку поверх футболки. Она кивнула, кутаясь в плед. Такая уютная и домашняя, грела руки о кружку с чаем, вдыхая запах дешёвой заварки. — Насчёт твоей татуировки. Что означает эдельвейс? — Символ, — просто ответила она, будто все и так должно быть понятно. — Что за символ-то? Я слишком резко опустилась рядом, диван подо мной скрипнул. Лара подпрыгнула, чуть не разлив свой чай, но решила это проигнорировать. — Это об одном человеке. Она по цветочному гороскопу эдельвейс. — А где она сейчас? Лара вздохнула, сделав глоток ещё источающего пар горяченного кипятка. — Ой, я не знаю. Надеюсь, счастлива. В голове постепенно складывался паззл. Татуировка в честь загадочной elle, те слова Лизы про «знаем мы таких подруг», Пашино «она очень тебя любит», все эти неоднозначные взгляды и шутливый флирт, касания и поцелуи в уголок рта… Конечно, Саша. Признай уже, что чудеса иногда случаются. И одно из них прямо перед тобой, сидит в широком белом свитере, печальное и нуждающееся в долгих объятиях. — Ты любила её? — спросила я, осторожно придвигаясь ближе. Лара мечтательно улыбнулась себе под нос теплым воспоминаниям, зашелестевшим пожелтевшими страницами в её голове. — Я подарила ей котёнка на день рождения. Хорошенькую чёрную кошечку с белыми лапками. Ой, она сказала тогда: «Лара, ты моя королева!», — она тихо засмеялась, качая головой, — У меня тогда и муж был, но Алисы ещё не было. Нас с ней, кажется, одной стрелой пронзила светлая печаль. Мне живо представилась юная Лара в косухе, с безумной причёской и макияжем, стоящая посреди праздника жизни с крохотным котёнком на руках. Синие глаза ищут в толпе знакомое лицо, и зажигаются безусловной радостью, когда находят. — А тебе когда-нибудь нравились девушки, Саш? Я чуть опешила от такой прямоты, но, в конце концов, довольно этих намёков и загадок. — Да. Несколько. Моя подруга, а ещё учительница истории, её звали Эллада, — улыбнулась я, вспоминая романтичный образ темноволосой женщины в брючном костюме, — Эллада Андреевна Стрельбицкая, представляешь? — Похоже, она хотела стать историком с самого рождения. Лицо Лары все ещё печальное. Но не мрачное, не затянутое мутной тоской, как целлофаном. В её глазах принятие, в зрачках отражается тёплое лето, красавица elle, гладящая маленького котёнка… А ещё моё залитое краской лицо. — Александра, — нарочито серьёзно проговорила она, отставив кружку в сторону, — Вы в меня влюблены? Вот. К этому вопросу и вело все. Вообще все, каждое событие в моей жизни, каждая упавшая на землю снежинка этой ночью, каждый взгляд васильково-синих глаз, каждое слово, смешок и кружево платья, приторный ликёр на языке, её горячее дыхание, слезы и холодные руки. Мы дошли до точки невозврата и уперлись в стену, которую вот сейчас нужно либо сломать, либо, издав страдальческий вздох, развернуться и уйти восвояси. Шутка в том, что эти чувства к ней, я знала, не причинят мне боли ровно до того момента, как мы обе признаем их существование. А если они лишь в моей голове, теплятся без особых надежд и ожиданий, радуясь всему тому, что преподносит им причина их существования, то можно считать, будто я их вовсе выдумала от скуки. И точно так же могу отречься от них. А теперь розовый призрак моей любви обрёл осязаемое тело. Он сможет чувствовать как счастье, так и боль, его можно ранить и разрушить, а можно взрастить ещё больше и выше. Я могу сказать: «Нет», свести все в шутку и позволить призраку оставаться бестелесным, сладковатой дымкой, оплетающей сознание. И тогда больно не будет. А еще я могу подарить ему настоящую жизнь — и тогда чувствовать все в сотню раз ярче и сильнее. Стать счастливой. Полюбить. Хотя бы попытаться. Прощай, мой розовый призрак! Прощайте, мои розовые мечты. — Александра… — Да, — резко выдохнула я, — Я влюблена. Если честно, я больше, чем влюблена в тебя, Лара. — Это сложно было не заметить, — снисходительно шепнула она, проведя рукой по моему вздрагивающему плечу, — Чего же ты ждала? — То есть, ты сейчас не пошлёшь меня? — нервно рассмеялась я, утыкаясь губами в её ладонь, — Ты тоже что-то чувствуешь ко мне? Она задумалась, растянув в хитрой улыбке бледные губы. Вычертила кончиком ногтя линию по моей переносице, спутилась к приоткрытому рту — и остановилась. Заглянула в мои глаза, подаваясь вперёд. Моя рука легла на её колено, тёплое даже сквозь плотную ткань лосин, я смотрела, как зачарованная — и век бы так просидела в одной позе, лишь бы видеть её вот такой, томной, но тоже нервничающей здорово и не уверенной ни в одном слове. Тоже боящейся все нечаянно поломать — и в этом прелесть, в нашем боязливом трепете и осторожности. — Ты значишь для меня больше, чем можешь себе представить, — произнесли бледные губы, — Я хочу видеть тебя счастливой. Хочу радовать тебя. И… хочу защитить. Прощай, розовый призрак, прощай! — Поцелуй меня, — услышала я свой тихий-тихий голос. Она мягко улыбнулась, словно довольная кошка, выгнулась мне навстречу и прикрыла глаза. А потом её губы накрыли мои. Впервые полностью, впервые настолько нежно, нерешительно, но, я вижу — столь желанно. Это лучше, чем быть на концерте любимой группы в первом ряду, ловя на себе взгляды кумира со сцены. Лучше, чем выиграть миллион долларов в лотерею. Лучше, чем самый страстный секс, в разы интимнее и теплее. Жарче, чем солнце пустыни Сахары, больнее, чем десяток пуль навылет, громче, чем самый отчаянный крик. Слаще яблочного зефира на фруктозе. Желаннее летнего вечера за окнами палаты. Лучше, чем жизнь, сильнее, чем смерть и забвение. Запомни это, Саша. То, как стирается граница меж реальностью и снами. Запомни эти губы, эти волосы, запах её кожи, привкус ликера и сахара. Сохрани в памяти, ведь это скоро отнимут. — Ларочка, — заскулила я, прижимаясь к её груди, — Ты только меня теперь не бросай. Я буду хорошей. — Ты и так хорошая, ты что, Сашуль? Она тихонько смеётся, а её пальцы перебирают пряди моих волос, когда я лежу на её коленях и чувствую себя нужной. Чувствую себя дома. Вот оно как оказалось, не в месте, выходит, все дело. Конечно. Дело в одной паре тёплых рук, в звучании хрустального голоса и ощущение защищённости без всяких «но», без условностей и подробных договорённостей. Я здесь. И Лара здесь, сидит вот, почесывает мне затылок, взъерошивает мои волосы, словно я нашкодивший котёнок. Все так чертовски просто. — Ты мой ангел-хранитель, — вполголоса говорит Лара, — Ты же всегда рядом. Что бы ни случилось. — Я не могу иначе. — Почему? — Это мой способ проявлять любовь, — поясняю я, гладя тыльную сторону её ладони, — А ты и есть любовь. Только что мы теперь будем делать? Лара вздохнула так, будто бы хотела отсрочить разговор об этом до следующего десятилетия как минимум. А я же предпочитала такие вещи обозначать сразу — нет ничего хуже пустых ожиданий и разрушенных надежд. Но вот она, моя Лара, нужно ли что-то ещё? — Мой папа нас не поймёт. — И хер с ним, — я нахмурилась, приподнимая голову, — Ему вообще знать не надо. Никому не надо. — Ты права, — кивнула Лара, — Плевать на них. — Поцелуй меня ещё. И она целует, нежно поглаживая меня по спине. По коже бегут мурашки. Этого так… мало. Не выразить все, что внутри меня мечется, одним поцелуем, не рассказать, не объяснить. Я стремлюсь углубить поцелуй, заставляя Лару запрокинуть голову, зарываюсь пальцами в её пшеничные волосы. Чувствую, как она улыбается, и это наивысшая награда для меня — её радость. Хрупкая и недолговечная, но все же радость. Я часов до четырёх утра лежала, глядя в потолок, пока Лара тихонько сопела на моем плече, ткнувшись лбом мне в грудь. Боялась пошевелиться и вздохнуть лишний раз. Охраняла её сны и параллельно обдумывала все произошедшее. Лара изредка вздрагивала, напрягалась всем телом, постанывала, и тогда я просто прижимала её крепче к себе. Я знаю, она ощущала, что я рядом. Дышала прямо мне в шею то спокойно, то вдруг рвано, прерывисто. Она хочет меня защитить, а я хочу защитить её. К чему приведёт это перетягивание одеяла друг на друга? Ты будь счастлива! Нет, ты будь счастливее! До смешного. Что с нами будет? Как мы будем жить? Мы всего лишь две маленькие женщины в огромном мире, летим на своём островке в пустоте, жмёмся друг к другу отчаянно. Нам страшно. Нам хочется обрести покой и не потерять его. Я засыпаю под утро с мыслью, что в мире что-то изменилось сегодня. Глобальное и одновременно незаметное чужому глазу, как если бы небо вдруг поменяло свой цвет, но лишь для меня.

* * *

— Пойдём, пойдём скорее! Впереди вилась узкая тропинка, размытая прошедшим ночью ливнем и превратившаяся в вязкую смесь травы и грязи. Впереди меня прямо по лужам скакала красноволосая девушка в синем сарафане с белыми цветами, я не видела её лица, но знала, что это моя Лара. Только раньше, намного раньше того дня, когда мы с ней встретились в желтых стенах. — Мы прошли больше половины! — воскликнула идущая впереди девушка, забрав за ухо одну из своих афрокосичек, — Идешь? Elle! Это очень важно! Ты должна увидеть! Я посмотрела на неё, стоящую чуть выше, прямо надо мной. Строгий взгляд из-под пушистых ресниц означал лишь одно — если я не пойду дальше, то придется горько пожалеть и неустанно просить прощения. Волосы, почему-то чёрные и длинные, не мои, липнут на вспотевший лоб. Но все ощущается правильно. — Иду, — обреченно выдохнула я. Лицо юной Лары смягчилось, и она протянула мне руку, помогая не поскользнуться на вездесущей грязи. Одно единственное прикосновение придало сил и помогло забыть о том, что я уже замерзла и в скором времени, возможно, еще и промокну. Лара прямо-таки тащила меня вверх, хватаясь за ветки растущих вдоль тропы деревьев, ловко перескакивая через лужи, не заботясь о перепачканной одежде и не зная какой-либо усталости. — Ой, пришли! — победно заявила она, раздвигая руками голые пожухлые кусты. Я вылезла из зарослей прямо за ней, и в лицо сразу же дунул ветер, сдернув с головы капюшон. Дождь только усилился, черные чужие волосы намокли прежде, чем я вновь накрыла голову. — Иди сюда, Elle! — услышала я голос Лары, а потом подняла взгляд. Та стояла под раскидистым деревом, земля под которым казалась почти сухой. Я, плотнее запахнув свою ветровку со сломанной молнией, рванула туда. — И зачем я тащилась сюда? — недовольно спросила я, обхватив себя руками. В ответ Лара только тепло улыбнулась уголками губ, а после кивнула куда-то в сторону. Непонимающе нахмурившись, я повернула голову. И увидела то, о чем она говорила. На вершине холма, открытый всем ветрам, торчал из земли деревянный крест с покосившейся табличкой. — Что это? — А ты прочти. — Промокну же, — поежилась я, — Ну, чья это могила в таком месте… необычном? Лара улыбнулась, подхватив мою ладонь своей, и вывела меня из-под защищающих от дождя ветвей. — Пройдут белесые снега… — тихо запела она сквозь свист ветра. Я непонимающе хмурилась, глядя в её юное лицо. А она на меня совсем не смотрела, только на крест, к которому мы с каждым шагом приближались. И продолжала петь: — Вернутся травы на луга, вернётся солнце и цветы… — Ты меня пугаешь. Она широко улыбнулась, положив ладонь на мою щеку, заглянула в мои глаза своими, такими сейчас чужими мне, гипнотическими, как у ведьмы, и закончила: — Но не вернёшься только ты. И захихикала, в своей манере прикрывая рукой рот. Я перевела взгляд на крест. Табличка гласила: «Лара Валерьевна Орлова»

* * *

— Саша! Сашенька, ты чего? Чувствую, как кто-то трясет меня за плечо. Слышу свои же собственные крики, рук толком не чувствую, только боль в запястьях и пальцах. Распахнув веки, вижу взъерошенную Лару, во все глаза глядящую на меня из полутьмы комнаты. — Саша, я здесь, — спокойно и чётко произносит она, прижав меня к постели за плечи, — Что бы тебе ни снилось, это просто сон. — Я не могу разжать руки, — скулю я сквозь слезы, силясь вскочить. Но Лара крепко меня держит. Спокойна, как и всегда. И мне передаётся это ее спокойствие. Она опускает взгляд на мои ладони, стискивающие простынь, и осторожно сдувает волосы с моего лица. — Такое с тобой уже было, ты же помнишь? — шепчет она медленно и ровно, — Я помогу, давай сюда свои ручки. И так бережно, точно они хрустальные, Лара разжимает мои побелевшие пальцы сначала на одной руке, затем на другой. Мягко касается их губами, согревая дыханием. Успокаивает меня без слов, просто своим присутствием — так лишь она умеет. В её власти прекратить любую мою истерику одним этим: «Са-ше-нька». — Прости, я тебя напугала? Качает головой, позволяя мне безвольно упасть в её объятия и закрыть горящие глаза. Накрывает нас обеих пледом, как бронёй, что защитит от любого ночного страха и горьких дум. — Ты не уйдёшь? — лепечу я. — Не уйду, Саша. Мне хорошо здесь, с тобой. Ты сама уйдёшь. Перерастешь это и уйдёшь. Но разница между моей связью с ней и связью с Тошей состояла в том, что от него уйти мне было некуда, ведь он стал моей вселенной, утянув в себя все другие мои планеты — моих друзей, мой родной город, мои увлечения, интересы и планы, амбиции. Я даже забыла о том, какой мой любимый цвет, носила одно время только чёрное, ведь Тоша говорил, что мне очень идёт. И уйти бы — да куда я уйду в этом мире, если он и есть мир, если он всё вокруг, каждая песчинка, каждая капля в океане, каждый атом — все принадлежит ему и состоит из него. А от Лары уходить мне не хочется, потому что она стала путеводной звездой. Не забрала себе мой подбитый космический шаттл, чтоб доломать, а задала ему новый ориентир. Лишь бы не погасла эта звезда. Никогда.