Проклятые не плачут

Люблю запах яблочный Надкусывать брызгами Гадать поцелуешь ли Ну поцелуй меня! Сигареткой помечены Твои губы капризные Морозное утро У жизни за пазухой © ночные снайперы

На смену эйфории всегда приходит усталость и печаль. Неизбежно. Страх того, что пережитое счастье не повторится, боязнь поломать только что построенные, совсем хрупкие воздушные замки. И стыд. Да. К Ларе пришел стыд. Это случилось через три дня после праздника, когда я приехала к ней под вечер, заскучав и желая своими глазами увидеть, что все действительно вот так вот сказочно складывается — что я люблю и меня любят в ответ. Успокоить мечущееся в груди сердце, что рвалось в светлую квартиру в спальном районе, из окон которой видны дымящие трубы завода. Не верилось ведь после пережитого летом, что подобное со мной ещё может случиться. Ставить на себе крест в восемнадцать лет — такой ужасный максимализм, переросший из подросткового загона в мою устоявшуюся черту характера. И вот я сижу в её гостиной, пока она наливает нам чай на кухне. Предоставляется возможность разглядеть интерьер получше, ведь обычно, когда я здесь, мой взгляд направлен только на хозяйку этих стен. Да, покажи мне свой дом и я скажу тебе, кто ты. Здесь и психологом не надо быть. Собственно, мы имеем нежно-голубые обои с цветами, а поверх них налеплены плакаты с каким-то старым аниме, постеры с концертов, с десяток лет назад проходивших в местном клубе близ центра, вырезанные из журналов фотографии звёзд — тут вам и Мэнсон, и Брайан Молко, и Black Veil Brides в полном составе… Возле шкафа стоит, скромно прислонившись к стене, потертая гитара, подозреваю, что примерно моя ровесница. На ней облупившейся красной краской нарисован знак анархии. А вот и единственные следы редкого пребывания здесь ребёнка — коробка с игрушками, цветной конструктор и кучей валяющиеся на журнальном столике раскраски и фломастеры в стаканчике. На пианино в углу комнаты стоит с десяток пестрых фоторамок. Я, слыша, что чайник ещё не закипел, а Лара отвлеклась на мытье посуды, подхожу ближе, дабы подробнее рассмотреть. И понимаю, что все эти фото сделаны не меньше пяти лет назад, какие-то еще раньше. Ни одной «свежей». Похоже, Лара конкретно застряла в прошлом. На первом фото четыре человека — патлатый парень в чёрной рубашке, неудачно моргнувший в момент съёмки. Рядом с ним темноволосая девушка с красной помадой, широко улыбающаяся, уперев руки в бока. Чуть выше стоит совсем молодой мальчишка лет шестнадцати, светловолосый, худой и похожий на Лару. Видимо, тот самый брат, не в тему названный Алексеем. А обнимает за плечи он, собственно, мою Лару. Еще беззаботную девчонку, это по глазами видно, с длинными волосами, с массивной серьгой в правой брови и кольцом в носу. Следующее фото — чья-то свадьба. Рядом с невестой, полнощекой женщиной с непропорционально маленькими глазами, будто в фотошопе уменьшенными, позирует Лара в нежно-розовом платье без плеч. Локоны её светлых волос туго закручены, а чуть пьяный взгляд стреляет весёлыми искорками. Я невольно улыбаюсь. Затем изображение Лары на набережной. Здесь она уже старше, чем на предыдущих фотографиях, держит на руках Алису, которой, наверное, на тот момент года три. На девочке пышное жёлтое платьице с оборочками, а на голове белый бант. Лара целует дочку в щеку, сама столь юная и прекрасная. — Я тут ничего, да? — слышу из-за спины. Вздрагиваю, не в шутку хватаясь за сердце, и слышу короткий смешок Лары. Как неожиданно подкралась! — Ты и сейчас ничего, Ре. И это слабо сказано. Я тянусь за поцелуем. Но получаю лишь короткий «чмок» в уголок рта. Это почти настораживает, но вдруг в глаза бросается деталь, затмившая моё волнение. Лара красивая женщина, безусловно, вряд ли кто-то всерьёз стал бы спорить. Но эта девушка с фотографий… Нет, она совсем иная. В ней столько жизни и страсти — в позах, в улыбке, в глазах. Я представляю это — щелчок фотокамеры, и девчонка срывается с места, весело хохочет, окружённая своими людьми. Танцует, ее волосы летят вместе с подолом нежно-розового платья. Звучит музыка, она блаженно прикрывает глаза… и открывает их на больничной койке, всеми оставленная, тридцатилетняя, больная и одинокая. Разве можно так? Лара красивая. Но этой девочки с фотографий в ней больше нет. Мы сидели, врубив на фон какой-то блюз, Лара слишком много молчала, подозрительно много, я бы сказала. Взяв диалог в свои руки, я с энтузиазмом и непритворным гневом рассказывала о том, как недавно на работе слетело все программное обеспечение, никто не отбил ни одного согласия, да ещё и кучей дерьма, заботливо предоставленной потенциальными клиентами, пришлось радостно обмазываться, попутно желая им хорошего дня. Лара сидела, подперев щеку рукой, слушала, кивала, вставляла какие-то междометия. Как тогда, в больнице, когда её что-то гложило, а она не решилась сказать. Не говори гоп, так, кажется, Саша? — Ла-ар, — протянула я, сдвинув брови, — Что-то не так? Я слишком много болтаю, да? — Нет, ты что, — улыбнулась она чуть натянуто, — Все хорошо, рассказывай дальше. Ну, вы пошли к Инессе, а потом что? — Нет. Лара, я же вижу. Я смотрела строго и холодно, заранее невзлюбила так на неё смотреть. Для Лары в моих глазах должна читаться лишь нежность. И любовь, что бы это слово ни значило. Пшеничные волосы, зелёная маечка, плечи в бледных веснушках. Я смотрю на неё и молюсь, чтобы мой внутренний голос ошибся. Чтобы он заткнулся, чтобы она не ломала меня так рано и нежданно. Я ведь пока не готова. — Ой, Сашуль, — вздох не сулит ничего хорошего, — Я не могу это все… осознать, что ли, понимаешь? Тебе всего восемнадцать, а я чувствую себя старой извращенкой. Ну за что? За что вот настолько жестоко? — Лара, мы не… — Дослушай, пожалуйста, — лицо такое непривычно обеспокоенное, бледные губы обкусаны, — Я так не могу. Правда. Я не должна была, ты ведь чувствуешь ко мне что-то, а я… — А ты нет? — напрямую спрашиваю я, сжав подол своей юбки. Тик-так, Сашенька. Конец сказке. Опять. Молчит, пряча взгляд васильково-синих глаз. Таких родных. В которых я всего три дня назад видела желание, радостный трепет и томное марево нежности. А теперь… Что теперь, моя Лара? Ты тоже сломаешь меня? — Я не могу понять, что я чувствую. Я не умею любить, может, я не знаю, Саш, я… — она, мотая головой, разводит руками, — Как мы будем жить? А моя Алиса? Будем прятаться? Я ведь даже не уверенна, что… — Но тебе хорошо со мной. А мне с тобой. Нет никакой проблемы. Я пытаюсь взять её за руку, но она отодвигает ладонь в сторону. Больно. Отстраняюсь, откидываясь на спинку дивана, кладу руки на колени. Они подрагивают — и руки, и колени. Но я не заплачу. Всё было так предсказуемо, Саша. А ты такая глупышка. — Ты больше не поцелуешь меня, да? — робко спрашиваю я, глядя исподлобья. Она, кажется, заплачет сейчас за нас двоих. Но держится, кусая губы. — Ты же не хочешь знать ответ. — Не хочу, — соглашаюсь я, — Вот и не отвечай. — Ты теперь… ты… Не решается произнести это слово. Самое страшное слово для меня когда-то и для неё сейчас. Я это вижу по тому, как вздрагивают ее плечи, как она силится контролировать дыхание, но оно все равно сбивается. — Нет, я не уйду, — отвечаю я на незаданный вопрос, — Я все ещё твоя подруга. Подруга. Да, Саша, этого ты хотела? Твой розовый призрак стал монстром из ночного кошмара. Беги-не беги, он сожрёт тебя, спасения нет, ты сама его породила из своих нелепых надежд. Не будет здесь хорошей концовки, потому что мир устроен иначе. Потому что в этом мире нет места для путеводной звезды, здесь только густая бескрайняя чернота космического пространства. Убивающий все живое холод. И тьма. — Я не хотела делать больно, — виновато звенит хрусталь в её голосе, — Поэтому и сказала сейчас. — Мне не больно. — Ой, ты ведь ребёнок, а я… Вы все не хотели делать больно, и все делали. Хрусталь разбился вдребезги. — Не надо, я поняла, — перебиваю я, — Все хорошо. Просто забудем. Не загоняйся, забей. И я улыбаюсь, кладу руку на её предплечье в ободряющем жесте. Ну не любишь ты меня так, что теперь сделаешь, Лара? Я же не обижаюсь. И мне совсем-совсем не больно. И я буду рядом. И все будет хорошо. Хорошо-хорошо-хорошо, блять. — Ты все ещё моя неповторимая Рената, — смеюсь я, коротко целуя женщину в щеку, — Ну-у, что такое? Улыбнись! Живо! Да, улыбнись, счастье моё, пусть хоть тебе будет спокойно. Пусть тебя ничто не тревожит. Как же Фет там писал? Я тебя не встревожу ничуть, Я тебе ничего не скажу. Пусть эта любовь, которую я сама обратила из невесомого, светлого, ничего не просящего взамен чувства во что-то слишком приземленное, требующее условностей и соблюдения правил, терзает лишь меня. Гребаная ты, Саша, великомученица. Не надоело? Но Лара благодарно обнимает меня, и её отросшие почти до каре волосы щекочут мне нос. Верь, Лара, верь мне. Только верь. А потом мы пили чай со свежими мягкими эклерами и яблочным зефиром, смеялись о чем-то отвлеченном, смотрели эти дурацкие подборки смешных видео про котов. Я вычесывала колтуны в шерсти Туси, курила на холодном балконе и все не снимала с лица улыбку. Она приторной глазурью застыла на губах. Аж скулы болели. Обычный хороший день. Весело-то как, хорошо-то как! Как хорошо! Как нечестно. И у меня нет сил «бороться за любовь», мы не в передаче про слепую ясновидящую с ТВ-3, не в ток-шоу с Первого канала. Я застегиваю пальто, глядя в зеркало. За моей спиной стоит Лара, заботливо поправляя ворот моего пестрого свитера. — Спасибо тебе, что пришла, — улыбается ее отражение, — И… и что поняла. — Особо не за что, Ре. Но не потому, что мне не сложно. А потому, что ничего я не поняла. Принимать я умела лучше, терпила по жизни. Короткий поцелуй в щеку на прощание, остающийся на коже ожогом третьей степени — и я выхожу за дверь. Зимний вечер мягко укутал город покрывалом снега. Пришла в голову странная философская мысль — зимой оттого и красиво, что под сугробами грязи не видно. Словом, начало весны не всегда и не для всех означает обновление и оживление. Для кого-то лишь всплывающие на поверхность потоки мусора и дерьма. Куда мне идти? Я не знала, но шла вдоль домов, прокручивая в голове это ее: «Я не хотела делать тебе больно». Кто там, Саша, говорил, что лучше побыть мразью один раз, чем оставаться ей ещё слишком долго? Я не могла злиться на мою Лару за этот новогодний порыв, назовём его так. Когда тебе одиноко и страшно — вечно тянет выпросить ласки у левого, броситься на шею любому, кто по-доброму посмотрит. Лара ведь меня не оставила. Как и обещала. Значит, можно и нужно жить. Хочется ли — другой вопрос. Вдруг захотелось вонзить ногти в свою руку, царапая, рвать плоть, разрывать тонкую сеть вен, захлебываясь от восторга при виде темно-вишневых капель, вслушиваться в противные звуки и понимать, что всё позади. Но, да, нужно жить. Поэтому я принимала очередной отказ как данность, лишь с горечью кивая на злорадный смех госпожи Судьбы. Последующие недели запомнились плохо. Я жила лишь во время наших с Ларой встреч, так что в памяти январь сохранился лишь вспышками, сумбурными сценами, ощущениями. Я пыталась задушить свою «неправильную» любовь. Как Офа в «Трех историях», затянуть чулок на тонкой шейке, крепко держать — много ли времени надо? Но это чувство, которое, как я старалась себя убедить, никому не нужно, включая меня саму, отчаянно цеплялось за жизнь. Розовый призрак стоял перед глазами каждую ночь, слезно просил не сдаваться, а я плевалась и отворачивалась к стене. Просыпалась в час ночи. Звала Лару. Но мне отвечала лишь тишина пустой квартиры и едва слышное эхо под потолком. Словно бы кто-то сидит там, подобно пауку, в углу. Передразнивает, смеётся надо мной. Над моей болью. Мы виделись часто. Наверное, даже неприлично часто. С трудоустройством у Лары не ладилось, она отчаянно пыталась выживать на свое пособие, а потому имела почти неограниченное количество свободного времени. Рада этому больше всех была, конечно, Алиса, до этого видящая родную маму исключительно уставшей после смен на двух ее работах. А я была не то чтобы рада, слово не то. Я была благодарна. И, конечно, неважно, чем я занималась, стоило ей позвонить, и все мои дела растворялись, на их место приходило одно основное — доехать до её дома. А там уже плевать, что будет. Только бы доехать, пережить этот путь в троллейбусе. — Сашенька, привет. Чем занимаешься? Да я вот хочу покрасить волосы в русый, заедешь на часик? Я заезжаю на часик и остаюсь ночевать. Мы смотрим «Мечтателей», потом «Запах женщины». Лара говорит, что я вылитая Ева Грин, особенно взгляд мой, такой же глубокий, пронзающий своей яркой зеленью. Но зелень в моих глазах не яркая, я знаю точно. И до неприлично красивой француженки мне далеко. Лара тоже видит меня иначе, через призму собственных чувств. Спрашиваю себя — а каких именно? Решаю, что лучше не думать об этом. Мы начинаем смотреть «Дьявол носит Prada», разумеется, чтобы ещё раз восхититься Мирандой Пристли, но засыпаем на середине. В неудобной позе, прильнув друг к другу, ощущая кожей дыхание и тепло всем телом. Когда утро целует меня в сжатые веки, я боюсь шевельнуться. Лежу целый час, не двигаясь, пока Лара ещё спит. Терзаю себя, представляя всего на мгновение, будто сказка случилась-таки. И вот мы словно бы уже пару лет живём вместе, наплевав на предрассудки, я каждое утро просыпаюсь с ней рядом, целую без страха быть отвергнутой, мы гуляем по аллее, взявшись за руки, стереотипно принимаем вместе душ и меняемся одеждой. А потом, словно желая вовремя прервать мой болезненный поток мыслей, защитить меня от меня же, солнце оглаживает и лицо Лары тоже. Она просыпается. Я выдыхаю. Один день дома. Потом снова звонок: — Как дела, красавица? Ой, а у меня… Я же торт пекла вчера! Нет, просто от скуки, но получилось хорошо, прибегай чай попить. Я прибегаю попить чай. Уезжаю следующим вечером. Лара провожает меня до самой остановки, ждёт со мной маршрутку, держит под руку. И все смотрит. Так внимательно, будто бы каждую пору на моем лице хочет в памяти запечатать намертво. Я начинаю скучать, как только маршрутка отъезжает на два метра. А я ненавижу эти четыре колеса, везущие меня в противоположную от Лары сторону. Ненавижу двери подъезда, закрывающиеся за спиной и отрезающие мне путь обратно, к ней. Ненавижу наступление утра и мысль о том, что пора вставать и собираться домой. К себе, в этот мрак и сырость, к полной раковине грязной посуды и пыльным коврам на стенах. Я пытаюсь убедить себя, что мне не больно. Что не обидно, нет саднящей досады в сердце, нет этого мерзкого ощущения, что между нами пуленепробиваемое стекло, даже когда мы лежим, обнявшись. Лара так опрометчиво дала мне надежду. Зачем? Но я не могу на неё злиться. А потом, это была суббота, вечер, Лара как обычно позвонила мне и сообщила, что взяла Алису на выходные, а той очень бы хотелось, чтобы я приехала. Быстро собираюсь, вызываю такси. В наушниках играет Mitski, пока автомобиль пересекает тёмные снежные улицы. So please hurry leave me I can't breathe Please don't say you love me Квартира встречает меня привычной сонной духотой, уютным светом и запахом кошачьего корма. Алиса выбегает из комнаты, виснет на мне. Лара подходит, снимает с меня пальто, целует в обе щеки. — Спасибо, зайка, что приехала, — улыбается она, — Чаю? — Ага. И становится легче. Пока я здесь, с ними, можно не страдать. Ну или хотя бы донельзя романтизировать происходящее. Алиса делится своими взрослыми проблемами, одновременно с этим играя с Тиной лазерной указкой. — Я знаю, что я нравлюсь Ване, но он ругается матом и вообще некрасивый, — с серьёзным видом объясняет девочка, — Мне нравится Илья. А Илья со мной не разговаривает, потому что я девчонка. Понимающе киваю, переглядываясь с Ларой, губы которой расползаются в умильной улыбке. Она сидит на диване рядом, в коротком полосатом халате, и её обнажённое бедро касается моего. Это все, о чем я думаю. — Алиса, ты бы насчёт математики так рассуждала, — произносит Лара, потрепав девочку по волосам, — Ой, тебе ещё и стих учить надо… — Ну мам. — Хорошо, пока молчу, — она поднимается с дивана, берет из моих рук пустую кружку, — Но завтра с утра сядешь делать. Алиса прослеживает взглядом изумрудных глаз то, как Лара скрывается в дверном проеме, а потом, бросив игру с кошкой, подползает по дивану ко мне. Хитро щурясь, девочка заговорческим шёпотом спрашивает: — Саша, а у тебя есть парень? Из горла вырывается смешок. Почему-то. — Не-а, — мотаю я головой, — А что? — Странно. Алиса выглядит озадаченной, хмурит светлые бровки и задумчиво подносит к губам палец. — Ты красивая, у тебя должен быть парень, — заключает она, — Может, будет ещё? — Это ведь не самое главное. Но наш разговор прерывает Тина, которая, раздурившись от игры с указкой, решила напасть на мирно дремлющую на подоконнике Тусю. Алиса бежит разнимать дерущихся, а я думаю о том, что если бы все решалось исключительно красотой — жить стало бы проще. Не всем, конечно, но многим. Двадцатое января ознаменовалось тем, что Злата отмечала день рождения, а значит появлялся повод напиться в ноль. Это мне и было нужно — я сама решила так, а потому не поскупилась на вклад в закупку алкоголя и аренду комнаты в кальянной. В фотошопе слепили Вале новый паспорт, в котором поменялся год рождения и, таким образом, ей было вместо семнадцати слегка за двадцать, собрали толпу друзей и знакомых, разумно отложили деньги на такси из общего бюджета — словом, подготовились по всем правилам. И теперь, надев все лучшее сразу, я шла с громкой весёлой компанией вдоль скованных морозом улиц. Лучший вариант того, как можно провести время — так бы я подумала всего год назад. Но теперь ловила себя на том, что хочется тишины. Хочется надеть розовую сорочку и уснуть, завернутой в плед у Лары на диване. И почувствовать её поцелуй сквозь сон. Играй, невеселая песня моя. — Какой пиздец, распиздобрякал стакан, — схватился за голову Мирон, небрежно спихивая с колен Валю. Мирона я видела. А кто говорил ещё — не понимала, валяясь вусмерть пьяная на чьём-то костлявом плече. — Да за диван спрячь, хуй бы с ним! — Тут камера, в курсе? — Да держите вы её, ведите на улицу, пусть подышит. — До дна! До дна! Меня тошнит от запаха алкоголя. От смеси одеколонов и приторных женских духов. От запаха кальяна, от вкуса кальяна, от вида кальяна. Хочется выбежать отсюда, спрятаться Ларе под крылышко, ощутить себя маленькой. Но это моя настоящая жизнь, вот она, здесь. Бухая толпа, бухая я, алкогольный туман и забытье. Нечего ныть, раз сама это выбрала. А выбор, если так подумать, у меня был? Да. Но я же максималистка. Мне либо все, либо ничего. Потом я, вроде бы, звоню Паше посреди ночи. Он матерится, ругает меня, а я пьяно гогочу в трубку, летая от стены к стене в кабинке туалета. Несу какую-то чушь о том, что я заболела, что любовь бывает похуже рака жрёт тело изнутри, что я вот-вот умру и не хочу встречать смерть в одиночестве. Как я оказалась в ту ночь у Лары — не помню. Но помню её руки, стягивающие с меня пахнущую пивом и дешёвым виски одежду, помню её снисходительный смех и поглаживания по спине. А ещё то, что дома у неё был мужчина. Вышел из ванной, хорошо не из шкафа, как в анекдоте про любовника, по пояс голый. Глянул на меня, икающую, с трудом стоящую на ногах, принял немую просьбу Лары оставить нас — и спешно ретировался, сверкая мускулистой спиной. Гребаный Аполлон. Красивый. Правда. Но я слишком сильно напилась, чтобы ревновать. — Ларочка, ты не оставь меня, — скулю сквозь рвотные позывы, — Даже такую. Вздыхает в манере Литвиновой, на которую так похожа сейчас, в приятной полутьме и моем пьяном угаре. — Все мы люди, Сашуль. Но не пей так больше. — Ты не переживай, я не страдаю, совсем не страдаю, — вдруг начинаю тараторить я, — Не ревную. Мне не больно. Не больно, Ларочка! На её лице проступает горечь и стыд. Взгляд темнеет, скользя по моему обнажённому животу. — А мне кажется, что тебе больно, — она закусывает губу, смотрит с надеждой, — Но ты ведь понимаешь? Киваю. К сожалению, я все понимаю. И у меня нет желания все доламывать мерзкими признаниями и просьбами броситься со мной во все тяжкие, поддаться порыву. Иногда хочется быть глупой и самонадеянной. Может, тогда и правда что-то да вышло бы. В конце концов, я смогу списать свое поведение на алкоголь. — Поцелуй меня, — шепчу я, приподнимаясь на локтях, — Ты хочешь? — Ты пьяная. — Ты хочешь, Лара? Смеётся, щёлкает меня по носу. Я это игнорирую. Я впиваюсь в неё выжидающим взглядом. Я готова к отказу, но он не звучит. — Сладких апельсинов? — дразнит она, — Хочу. — А меня? — Хочу. Она ещё что-то пытается сказать, но я затыкаю её рот поцелуем, глотая незавершенную фразу о том, что так нельзя. Лара не сопротивляется, она кладёт руки на мои плечи, но не даёт зайти дальше, чем недолгое касание губ. И полночи сидит со мной, плачущей от ощущения безнадеги, стыда и даже какого-то предательства. Гладит по волосам. Нежно-нежно. И не уходит к своему Аполлону даже тогда, когда он несколько раз заходит в комнату, многозначительно кашляя в дверном проеме. Слышу их диалог, притворяясь спящей: — Ложись иди, Слав. Я пока не хочу спать. — Нам не обязательно спать, — в голосе липкая похоть, — Ну, пойдём. Оставь ты это пьяное создание. Хочется расцарапать его смазливую мордашку. Похоже, у Лары мысли такие же. Но она едва ли вообще умеет злиться, потому произносит, чуть погодя: — Ты не обидишься, если я попрошу тебя уехать домой? Аполлон страдальчески вздыхает. Я молчаливо ликую внутри себя. — Ладно, хрен с тобой. Вызовешь такси? У меня телефон сел. Звук закрывающейся входной двери означает мою победу без боя. Не он проснётся утром рядом с ней, а я. Лара лежит рядом, тычется мне в шею, а я чувствую, как намокает моё нижнее белье. Не понимая, спит она или нет, я не сдерживаюсь вдруг и запускаю руку под шёлк её сорочки. Но груди не касаюсь. Моя ладонь ложится в пространство между. — Хулиганка, — сонно констатирует Лара. Не в тему бросаю перефразированную цитату из «Мечтателей»: — Завтра я буду трезвая, а ты по прежнему будешь прекрасна. — Спи хоть, чудо моё. Целует. В щеку, конечно. Мне недостаточно, но я понимаю, что любое неосторожное движение сейчас развеет по ветру мой карточный домик, с таким трудом построенный. Пусть Лара будет рядом в качестве кого угодно, но будет. А я однажды не смогу прятать своей зависти к её мужчинам. К тем, которые могут касаться её где захотят. Сжимать полную грудь, расстегивать чёрный бюстгальтер с бантиками на лямках, проводить руками по её гладким стройным ногам, разводить её колени и дотрагиваться даже там. Мне же дозволено обнимать. Дозволены короткие поцелуи и сон бок о бок. Но я значу куда больше, правда ведь? Утром я встаю раньше, отмываю отекшее лицо, заливаю похмелье водой из фильтра, а потом приношу еще спящей Ларе кофе в постель. Лара говорит, что счастлива оттого, что я здесь. Говорит, что не хочет меня отпускать. Вдруг кто увидит, да? Но любовь моя, похоже, безнадёжна. Так и будет мотать туда-сюда, от поцелуев до ощущения толстого стекла меж нами. Аполлона по имени Слава я больше не видела. И не спрашивала о нем от греха подальше. В один день Лара позвонила мне очень расстроенная, сокрушалась по поводу своей разочарованности в отношениях, и тогда я решила, что они расстались. Она звонит мне — и я буквально бегу на остановку, с благодарностью глядя в небо и желая завизжать от радости. Она звонит мне — и тает вечная мерзлота в моем сердце. Она звонит мне — и я жива. Я нужна. Я больна, конечно, очень, но эта привязанность, то, как мы друг к другу прикипели — все обоюдно. Одной холодной ночью мы не спим до трех часов, дурачимся, а потом меня вырубает от таблеток и выпитого шампанского. Я дремлю полтора часа, а потом просыпаюсь оттого, что Лара осторожно трясет меня за плечо. — Ты долго спишь, — заявляет она, слегка пьяная и такая чудная, — Я соскучилась. Но я не могу проснуться, заворачиваясь в одеяло только плотнее и тыкаясь в колени Лары, сидящей рядом. Тогда она начинает щекотать меня. Забирается сверху, прижимая к кровати — и вдруг быстро запечатывает мои губы поцелуем. Коротким. Таким, какой случается между двумя подругами. Но в её глазах пляшут чертята — и я надеюсь. Я до конца буду надеяться, наверное. Ведь этого мне никто не запретит. А одним вечером Лара загорелась идеей научить меня вязать. Это все ощущалось как тот самый момент из детства, что я бережно хранила в памяти. Тот, где мне семь, я сижу под одеялом с небольшой температурой и кашлем, завтра не надо в школу, по телевизору идут мультики. На груди горчичник неприятно жжётся, во рту привкус сиропа и чая с вареньем. А рядом в кресле сидит бабушка, умело орудует спицами, а я никак не возьму в толк принцип, по которому красные нити сцепляются между собой и на выходе получаются ровные петли. Бабушка, замечая моё любопытство, решает преподать мне урок вязания, но быстро сдаётся. А вот у Лары получилось. Она направляла мои руки, чуть дрожащие не то от лекарств, не то от её присутствия. Я держала крючок и моток пряжи одновременно с большим трудом, путалась, нити тоже путались. Но Лара терпеливо наблюдала, указывала на ошибки, распускала неудачные петли и, взяв мою ладонь в свою, делала новые. Правильные. А я то и дело переводила взгляд с того, что должно однажды стать шарфом, на сосредоточенное лицо Лары. Обветренные губы спокойно объясняли: — Видишь? Вот так. Петелька за петелькой. Петелька… — она помогла мне просунуть крючок в следующую, совсем тугую, — …за петелькой. Петелька за петелькой, Лара.