Проклятые не плачут

Prima di te ero solo un pazzo, ora lascia che ti racconti:

Avevo una giacca sgualcita e portavo tagli sui polsi

Oggi mi sento benedetto e non trovo niente da aggiungere

© Måneskin

Начался февраль. Теперь можно было достать чернил и плакать. Я, слегка выпивши, что стало в последнее время моим обычным состоянием, плелась домой пешком с другого конца города. Льдинки хрустели под подошвами ботинок, когда я шла по просторной площади напротив кулинарного колледжа, рядом с которым летом работают фонтаны с подсветкой. Время близилось к одиннадцати, улицы пустели, автобусы ходили все реже, а лишних денег на такси у меня, конечно, не было. Пора ехать домой, пока ещё можно. Но вместо того, чтобы идти на остановку, я с ногами забираюсь на пьедестал неработающего фонтана. И тут замечаю на другой его стороне, чуть в отдалении, в тени табачного ларька, человеческую фигуру в сером пальто нараспашку. Прямые каштановые волосы незнакомки лежат на её спине, струясь почти до поясницы, а пальцы с длинными фиолетовыми ногтями сжимают сигарету. Лица я не вижу, но становится интересно, почему эта девушка сидит здесь одна на холоде, когда время уже к ночи? А я-то почему здесь сижу? Я поднимаюсь с места и, аккуратно ступая по скользким полированным камням, которыми отделан пьедестал, иду в сторону фигуры в пальто и длинном красном шарфе. Почему-то меня к ней прямо-таки тянет. Несмотря на то, что в кармане непочатая пачка, я осторожно интересуюсь: — Эй? Сигаретой не угостишь? Незнакомка плавно обернулась, совсем не испугавшись резко прозвучавшего голоса. Она взглянула на меня из-под круглых очков, умостившихся на греческом носу, и ответила: — Почему нет? — голос был необычайно низким, почти мужским, — Только вряд ли ты такие будешь курить. О, это она ещё не знает, какое дерьмо мы смолили в туалете психушки. Я ухмыльнулась и присела рядом, свесив ноги вниз. Точно что-то себе застужу на этих холодных камнях. — Я Саша, — подала ей ладонь. Гипнотический взгляд из-под густых бровей оценивающе смерил меня, и только тогда девушка пожала мою руку. Но молча. — А ты?.. — неловко протянула я. — Сама выбери мне имя. Она загадочно улыбнулась, взяв лежащую рядом с ней пачку «Петра», и достала оттуда две сигареты. Одна предназначалась мне. Я чуть опешила, пытаясь понять её странный замысел. Но в итоге выдала: — А какие варианты? — Марлена, Мэри, Марсель, — отчеканила она. Я пожала плечами, решив принять происходящее, как должное. Может, я вообще на самом деле сплю себе дома, а это все — странный предутренний сон. — Пусть будет Марлена. Как из песен тех итальянцев. — Хороший выбор, — удовлетворенно кивнула она, — Марлена, которая курит «Петра Первого», сидя ночью на фонтане в минус пятнадцать. — Так романтично же. Марлена вздохнула, запрокинув голову и сделала короткую затяжку. На смуглую кожу упал свет фонаря, и я разглядела на её щеках россыпь темных родинок. А ещё растёкшуюся тушь под глазами. Похоже, не у меня одной хреновый денёк. — Ладно, хуевая из меня загадочная мадам, — заявила Марлена, — Карина меня зовут. Уже не так романтично? Я усмехнулась, выдыхая горький дым ей в лицо. — Все равно буду тебя называть Марлена. Ты чего тут забыла? Прозвучало, как предъява. У Марлены даже лицо вытянулось. Чуть погодя, она ответила, закинув на пьедестал ногу в тёплых колготках и повернувшись ко мне лицом: — Не хочу идти домой. Там бухают. — Родители? — отстраненно уточнила я, разглядывая свою сигарету, — Или ухажер? — Предки, да. — Сочувствую, — вздохнула я и затушила окурок ногой, — Я тоже домой не хочу. Там пусто. Какое-то время мы сидели в тишине. Снова закурили. Я почувствовала, что совсем замёрзла, но никаких телодвижений, дабы согреться, совершать не хотелось. Ах, сдохну от холода в сугробе, а Лара будет винить себя, что не спасла… Ухмыляюсь себе под нос. Устала от драмы, говоришь, Саша? — Хочешь, кое-что покажу? — вырвал из размышлений низкий голос Марлены, — А то холодно пиздец как. — Как эти две фразы связаны? — не глядя на неё, вздохнула я. Марлена молча поднялась с места и, сунув руки в карманы пальто, направилась куда-то в противоположную от меня сторону. Красный шарф кинематографично развевался на ветру. Делать нечего — я спрыгнула с пьедестала и поплелась следом. Мы зашли за угол колледжа, обошли его вокруг и увидели возле изрисованного пошлостями забора люк в бетонной плите. Ничего, что препятствовало бы его открытию, не обнаружилось, и Марлена с силой сдвинула его в сторону. Я удивленно взглянула сначала на неё, а потом в темноту разверзшейся под нашими ногами дыры, что вела в неизвестность. — Ну, спускайся, — она кивнула вниз, доставая телефон из кармана, — Я посвечу. — Ебанулась? — шикнула я, озираясь с опаской, — Туда? Грохнуть меня хочешь, что ли? Марлена закатила глаза, цокнув языком. Нет, все это слишком даже для меня. Если постараюсь, то успею на последний автобус, и минут через тридцать уже буду вариться в котле переживаний, лежа под одеялом дома. Я решительно развернулась, махнув на девушку рукой, и пошла прочь. За спиной послышался скрежет. Я обернулась и увидела, что Марлена уже спустилась, и теперь задвигает за собой тяжёлый люк. Не без труда, конечно, но сил в её крепких руках достаточно. Я уже собиралась пойти дальше, к остановке, но вдруг случилось следующее. В висок внезапно ударила мысль. Абсолютно случайная, такая, которая появляется на одно мгновение — и ты тут же решаешься на что-то совсем безумное. Вот я и решилась. Ещё немного потоптавшись на месте, врубила фонарик на телефоне и быстрым шагом вернулась к люку. И, хватаясь одной рукой за скользкие железные прутья вертикальной лестницы, спустилась до упора вниз. Вокруг кромешная тьма. Эхом разлетается по коридору с низким потолком звук капающей воды и какое-то тихое дребезжание. — Марлена! — негромко позвала я. Нет ответа. Я нервно сглотнула, но назад уже поздно. Поэтому я медленно, светя себе под ноги, двинулись вглубь коридора. — Карина! — опять позвала я, — Карин! Все это уже походило на малобюджетный фильм ужасов из нулевых. Ещё пластмассовых пауков на стенах не хватает — было бы идеально. Но вдруг, на мою удачу, где-то вблизи послышалось четкое: — Я тут! Погоди, сейчас. Эхом раздался щелчок зажигалки, и в паре десятков метров от меня зажегся рыжий огонёк, озаряя неуютным светом помещение с бетонными стенами, покрытыми плесенью. Следом полыхнуло ещё несколько огоньков, стало на порядок светлее. Марлена зажгла восковые свечи, расставленные на полу. В стене коридора я заметила углубление, где разместилась старая софа без матраса, его заменила дверца от шкафа. Марлена, подобрав подол пальто, уселась на неё, поджав под себя ноги. — Это что? — спросила я, разглядывая странное место. — Это подвал, — логично, не поспоришь, — Если пройти дальше, там будет вся эта хрень, от которой фонтаны работают, а в другую сторону… Не помню, но что-то там есть. Марлена закурила, а после извлекла откуда-то из тени бутылку портвейна. Я удивленно вскинула брови. Девушка отвинтила крышку, сделала пару глотков и, морщась, произнесла: — Вот ты… — взмахнула руками, но затем почему-то осеклась, — А знаешь что, а давай… Вот мы же вряд ли еще пересечемся когда-то, да? Я непонимающе нахмурилась, склонив голову. В портвейне я, честно сказать, была чуть более заинтересована. Присела рядом, принимая бутылку из рук новой знакомой. — Вот расскажи сейчас самую мрачную херь из твоей жизни, — заявила Марлена, прислоняясь спиной к стене, — Просто факт, который знать никто не должен. — Это странно, — растянуто произнесла я, и сделала глоток. Горло обожгло. — Впрочем, ладно. Я наношу себе увечья. Я опять влюбилась не в того человека. Я не вижу будущего в упор. Я все лето валялась в дурке. Она кивнула так, будто бы это что-то само собой разумеющееся, но я почти не обратила внимания. Я лишь заметила, как Марлена на долю секунды метнула на мои руки взгляд, и думая, что я не поймала его, вновь затянулась дымом. — А ты? Она закашлялась. По булькающим хриплым звукам можно было понять, что легкие у нее не совсем в порядке. — Я… Ну, я устала от собственной жизни. И убью себя в этот четверг. Подходит? — Исчерпывающе. Она горько усмехнулась, закусив губу, и потупила взгляд. Будто бы смутилась. — Когда еще такую херню кому-нибудь сольешь? — она подняла бутылку вверх, будто произносила тост, — Да никогда! Вот она, магия, ебать! Я иногда думала о подобных вещах. Меня с самого детства поражала до глубины души одна единственная мысль — столько разных судеб вокруг! И у каждого своя, у каждого в шкафу в рядочек стоят скелеты, каждый что-то черное носит в своей душе. А ещё подумалось вдруг — что же, я совсем пропустила мимо ушей её слова о скором самоубийстве? Да. Именно. Во мне нет больше сил читать ободряющие речи, умолять других жить и не сдаваться, вытаскивать людей из дерьма, в которое они сами прыгнули однажды. Привыкли и живут там, а я ещё лезу, из родного дома выгоняю оптимизмом и верой в лучшее. К черту это все, я не всесильна, я не фонд помощи несостоявшимся самоубийцам. Я Саша, которая просто хочет покоя и тепла. Которая хочет невозможного — Лару. Четыре буквы звонкого имени, похожего на пение маленькой птички — Ла-ра, Ла-р-ра. Раз я такая умная, что расставила вот все личные границы… да что там, бастионы целые — что ж я все верчусь вокруг женщины, которая моей не будет, делаю возможное и невозможное, лишь бы она улыбалась? — О чем думаешь? — спросила Марлена, выдыхая клубы седого дыма. — О ней. — О, значит, это она, — кивнула девушка, — Хорошо. У неё есть мужик, да? — Не-а. — Так что тебе мешает? — Отсутствие члена между ног, видимо, — хмыкнула я в горлышко бутылки, — Ну, и то, что мне мало лет. Марлена немного помолчала, с досадой обнаружила, что «Петр» приказал долго жить, а потом заявила с искренним непониманием: — Тебе меньше шестнадцати? Я помотала головой. — Тогда… — Она сказала нет, — резко выплюнула я, как яд, — Не может, не хочет, стыдно и бла-бла-бла… В полутьме и пелене опьянения я видела вместо грязного подвала уютную комнату в квартире Лары, ощущала прикосновение к коже мягкого пледа и бархата её пальцев. Но мне нравилось здесь даже притом, что с потолка периодически капала грязная вода, облупившаяся краска иногда сыпалась за шиворот, было довольно холодно и пахло тоже так себе. Закрыть глаза и упархнуть туда — на залитую белым светом кухню ли, в тесную ли спаленку со скрипучей кроватью, ловить взгляд её синих глаз из зеркала, улыбку на бледных губах и это смеющееся: «Влюбляешься?». Да, Лара. На свою беду. Зажмурилась, будто от боли, сжала пальцами виски и проскулила: — Я так хочу её поцеловать ещё раз, — судорожно захватила ртом сырой воздух, — Так хочу… На весь мир кричать хочу о том, что люблю, люблю, люблю! Губы Марлены расползлись в хитрой улыбке. Положив свою холодную руку на моё оголенное запястье, она произнесла вполголоса: — А не надо всему миру кричать. Ты ей об этом скажи. — Говорила, — раздражённо рубанула я, — Толку? — Снова скажи, — не унималась Марлена. Я замотала головой, завесила лицо волосами. Бетон грызть хотелось от таких разговоров. — Зачем она целовала меня, зачем говорила все эти свои… — зубы сжались почти рефлекторно, не давая закончить фразу, — Я ведь… Я так старалась быть хорошей! — Ты боялась быть отвергнутой? — догадалась Марлена, но я не успела ничего сказать в ответ, — Так ты не думала, что ей тоже просто страшно? Забери её страх. Заставь поверить, что у вас будет… всё. Всё. Да, я бы положила к ногам Лары целый мир. У нас столько свободы, стоит лишь этого захотеть и принять. Да, принять, позволить этому вихрю закружить себя, ведь свобода порою приходит слишком быстро. Пугает. Она напугала Лару, и это будет совсем нечестно, если лишь поэтому ей придётся отказаться от неё. Весь мир нам принадлежит, когда мы рядом. У нас впереди вся жизнь. Просто заткнись и целуй меня. Не порти момент. Я вновь хотела слышать, как её сердце отбивает ровный ритм, чувствовать, как она улыбается сквозь поцелуй, помнить, что совсем рядом распахнутая дверь её души, куда меня, наконец, впустили — это все, что мне было нужно в тот момент. Все, что я знала, чего хотела, о чем мечтала было здесь, в моих руках. Светловолосое, синеглазое, хру-сталь-но-е. — Иди к ней, — приказала Марлена, — Сейчас. Она толкнула меня в плечо, поправила мои сползшие с носа очки, отогнула смятый ворот пуховика и, встав, с силой потянула за руки, заставляя тоже подняться. — Марлена, я не сделаю хуже? — Ты либо все доломаешь, либо будешь пиздец как счастлива, — честно вынесла она свой вердикт, — Или парить в невесомости больше нравится? — Я боюсь неопределённости, — выдохнула я, сдвинув брови домиком, — И потерять её боюсь. — Иди. Просто иди. Марлена развернула меня, как ростовую куклу, и мягко подтолкнула в сторону лестницы. И я зашагала в чёрную неизвестность почти наощупь. Даже не поблагодарила загадочную девушку, обещавшую мне счастье, а ещё убить себя к четвергу. Мы не в ответе за чужие судьбы, но я хотела переплести наши с Ларой в одну, и потому бережно гладила эти ниточки, страшась порвать. Бездействовала. Но пора немного натянуть их — и сплести из её нежно-голубых и моих кроваво-красных одну, что будет похожа на тона закатного неба. Я шла вдоль центральных улиц, постепенно трезвея на пробирающем до костей холоде. Шла уверенно, шаг за шагом, ломала лёд под ногами, разбивала корочку пушистого инея на сугробах. Вот бетонный Ленин в развевающемся на ветру бетонном пиджаке указывает бетонной рукой куда-то вдаль, занесенный тоненьким слоем снега, как пеплом сгоревшей страны. Вот девушка в лисьей шубке целуется с представительным мужчиной за стёклами внедорожника. Вот бежит через пустынную ночную магистраль бездомная дворняжка, понуро опустив голову. И я иду, волосы мои сдувает назад ледяной ветер, обжигает холодом щеки и нос, заставляет глаза слезиться, но мне хорошо и не страшно больше. Я знаю, что делать. Все решено, и у нас будет целый мир. Хотя бы на пару секунд мы действительно будем иметь всё. И плевать, если кто-то назовёт это глупой детской мечтой и несбыточной грёзой. Плевать, если внутренний голос вновь скажет, что мне никогда не принадлежало ничего, кроме грязной квартирки на окраине и себя самой. Я поцелую её, и этот поцелуй развеет все сомнения. Квартира сто семь. Писк кнопок домофона, отремонтированного накануне, дрожь в заледеневших пальцах, сонный голос из динамика: — Кто? — Это я, — улыбаюсь сама себе, — Саша. Тяжёлая дверь открывается. Шесть зелёных ступенек, холод железных перил. И вот оно — сонное личико, пальцы с красным маникюром, потирающие непривыкшие к свету глаза, широкая растянутая футболка, веснушки на бёдрах. — Сашуль, что случилось? — голос чуть напуганный, она сдерживает зевок, — Ты выпила? Ой, заходи, заходи. Я захожу в бежевую прихожую с подранными не одним поколением кошек обоями, где в шкафу кожаная косуха соседствует с дубленкой для настоящих леди, где пахнет чёрным чаем и детским мылом. Где пахнет домом. Лара стоит, прижав к груди руки, такая встрепанная, расхристанная, домашняя. В синих глазах вопрос. А я пытаюсь разглядеть в них переключатель, дабы зажечь внутри неё свет. Я так и не придумала, что точно буду говорить, а сейчас и вовсе решила, что слова тут излишни. Для таких моментов придумали касания. — Я поцелую тебя? — толком не вопрос, скорее утверждение. Она будто не удивлена. Только склоняет набок голову, уронив светлые пряди на глаза, и тихо, чтоб не слышал никто, кроме меня, говорит: — Не спрашивай моего разрешения, если не хочешь услышать отказ. Я киваю и, сделав шаг вперёд, кладу руки на её тёплые щеки. А потом впиваюсь в обкусанные губы, на которых горечь слез и таблеток, бессонных ночей, острота праведной злости, свежесть бунтарства и терпкий привкус детской наивности, сладость согласия на каждое движение моих губ. Язык Лары скользнул по верхнему ряду моих зубов, проник в рот, углубляя поцелуй все больше. Я чувствую её рваное дыхание, то, как она жмется ко мне, будто боится, что я исчезну через секунду. Ткань футболки и мягкость её груди, то, как её руки нерешительно обнимают мою спину, гладят через ткань тонкого свитера. Я не могу отстраниться, не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Но воздуха уже не хватает, и наши губы рассоединяются лишь для того, чтобы столкнулись полные самой светлой нежности взгляды. И я вижу её. Двадцатилетнюю беззаботную девчонку с фотографий в зале. Светлые локоны мягких волос лежат на хрупких плечах, открытых в этом нежно-розовом платье, в носу и брови поблескивают металлические серёжки, брови светлые-светлые, нет и следа от грубого татуажа, а в глазах пламя страсти. Страсти жить и любить, брать от каждого дня все без остатка, принимать все, что этот мир предложит. — Я такая… — произносит было она, когда мы сталкиваемся лбами. — Тшш, — я мягко кладу палец на её ещё влажные губы, — Ты хочешь этого? Кивает, стыдливо пряча взгляд, выскальзывает из моих объятий так, что я успеваю напрячься, а потом, переплетая свои пальцы с моими, ведёт меня в темноту коридора. К тесной спаленке, где, я слышу, работает телевизор. В синеватом свете экрана её лицо такое юное, все морщинки разглаживаются от моих невесомых поцелуев. Кровать скрипит, когда я переворачиваюсь, нависая над моей Ларой. Где та уверенная храбрая женщина, с которой мы шли рука об руку по коридору психбольницы? Дрожит, как осиновый лист, смотрит так доверчиво, взгляд чуть затуманенный. А касания губ похожи на то, словно котёнок тычется мокрым носом мне в лицо. Так осторожно, нерешительно, но, я знаю, в эти поцелуи вложены её лучшие чувства. Те как раз, для которых нет слов ни в одном языке мира. У меня с минуты на минуту остановится сердце от радостного трепета и страха непреднамеренно навредить ей. Хотя как я могу? Нет, никто больше не причинит ей боль. Я медленно приподнимаю ткань футболки, провожу рукой по обнажённому животу, ощущая её дрожь. Сама едва дышу. — Ты не против? — шепчу я, наклоняясь к её уху. — Нет, — еле слышно отвечает она, — Я этого хочу. Хочу тебя. Но в этом «хочу» не пошлое плотское желание. Она вложила в него нечто большее, чем похоть. Всю свою разбитость, растерзанность золотого сердца, желание быть защищённой. Нужной. Любимой. Юной и прекрасной Ларой в розовом платье без плеч. Её кожа тёплая, нежная, и я покрываю поцелуями изящную шею, линии ключиц, оттягивая вниз футболку. Когда я и вовсе избавляю её от одежды, руки Лары сжимают мои бедра, не сильно, словно она боится причинить мне хоть малейший дискомфорт. Я ещё раз смотрю на неё, охватываю взглядом всю полностью — полную грудь, тёмные соски, плавные изгибы талии, татуировку на животе, россыпь веснушек на плечах. Мне хочется поцеловать каждую, прочертить меж ними десяток линий, сложить рыжеватые пятна в созвездия. Когда мои пальцы дотрагиваются до её груди, Лара резко втягивает ноздрями воздух, прикрывая глаза. Параллельно с этим языком я провожу влажную дорожку от ключицы до соска, обвожу его, а после обхватываю губами. Ногти Лары впиваются в мои бедра, сильнее прижимая, ещё ближе, ещё теснее. Я вижу, как она чуть приоткрывает рот, сдерживает стон, будто боится, что полиция нравов ворвётся сейчас в квартиру и арестует нас. Это до смешного мило. Мои руки, изучая её мягкое тело, скользят все ниже, к кружеву трусиков. Лара закусывает губу, сжимает простыню, когда я отодвигаю тёмную влажную ткань и, раздвигая складки, ввожу один палец в неё. Подаваясь вперёд бёдрами, она выгибает спину. Открывает глаза и смотрит на меня так ласково. Она доверяет мне себя. И это лучшее чувство. Я медленно двигаюсь в ней, силясь контролировать сбивающееся дыхание и подступающую радостную истерику. Лара вжимается в моё тело, опаляя дыханием кожу и волосы, испепеляя больное сознание тихими стонами. Она здесь. В моих руках. Моя. Моя! В синем свете телевизора её тело, как в каком-то кинофильме, плавно движется подо мной, извивается. Я целую линии чуть выпирающих рёбер, оглаживаю свободной рукой грудь, колени и плечи. Задыхаюсь горячим воздухом. Она смачивает слюной пальцы, медленно облизывает их, и, видя это, я чувствую, как сладко тянет низ живота. Лара опускает руку вниз, ласкает свой клитор в такт моим движениям. Другую ладонь кладёт на моё лицо, проводя большим пальцем по моим пересохшим губам. Я чувствую, как она затихает, напрягшись всем телом, и толчки пальцами становятся все более быстрыми и рваными. А потом она замирает, тянет меня за волосы, издавая протяжный хриплый стон, и до упора насаживается на мои пальцы. Я ощущаю пульсацию внутри неё, словно через меня проходит ток, а Лара впивается в мои губы поцелуем, чуть прикусывая их, сводит колени. Дрожит. Глаза её блаженно закатываются. Лучшее зрелище за всю мою жизнь. Прекраснейшее. Я осторожно ложусь на бок рядом с ней, все ещё пребывающей где-то в нирване. В синем свете продолжаю рассматривать часто вздымающуюся грудь, трясущиеся колени, то, как она кладёт руку на лоб, убирая налипшие на него волосы. — Я… я не знаю, что сказать, — мотает она головой, — Саша… ой, боже. Я пытаюсь отдышаться. На осознание произошедшего уйдёт время. Много времени. — Ты ведь хотела этого? — Да. Очень, — кивает она, глядя в потолок, — Думаю, встречный вопрос будет лишним. — Правильно думаешь, — смеюсь я, проводя пальцем по её оголенному животу, — Понравилось? Она смущенно прячет лицо в ладонях, поворачиваясь ко мне, и утыкается в ткань моего свитера. Мне ужасно жарко, но виду не подаю. Только зарываюсь носом в её волосы, вдыхаю запах шампуня, часто целую в макушку. — Давно я тебе нравилась? — спрашиваю я, приподнимая её подбородок, — Честно. — Как ты думаешь? Ой, Саша, глаза-то у тебя хитрющие! — хихикает она, — И… барабанная дробь… Я нетерпеливо ерзаю, забираюсь на неё сверху и кладу голову между её грудей. — Говори! — Давно, — улыбается она. — Почему ты боялась? Взъерошиваю её волосы ещё больше, не могу наглядеться на это бледное лицо, на горбинку на носу, на пушистые светлые реснички, тёмные брови… — Потому что я старше почти вдвое, потому что я тоже женщина. Глупая, к тому же. Я нахмурилась и отвесила ей шутливый щелбан. Она наморщила нос, и тут же поймала губами мой короткий поцелуй. — Не говори так о себе, — взмолилась я, сдвинув брови домиком, — Я люблю тебя. Очень сильно. И мне очень грустно, когда ты себя не любишь. Она только закивала, поджав губы, и завлекла меня в жаркие объятия. Ту ночь мы не спали совсем, сон накрыл нас лишь под утро, часам к шести. Бесконечные разговоры, поцелуи, курение на холодном балконе, чёрный чай с зефиром. Она стоит совсем обнажённая у плиты, снимает с неё чайник вязаной прихваткой, а я все разглядываю в рассеянном свете очертания её женственной фигуры. И думаю — вот мне повезло. Вот моя награда за всю пройденную боль. Стоит, прислонившись к столешнице, греет руки о кружку, и улыбается мне лукаво. Она так и не смогла сделать приятно мне той ночью. Боялась, до трясучки, до того, что аж холодела. — Я не могу делать с тобой грязные вещи, — шептала она, лежа у меня на груди, — Ты ведь… Ой, такая юная. Ты как цветок. Нежный цветок, разве можно… — Все хорошо, — спокойно и ласково отвечала я, качая её в объятиях, — Когда будешь готова — тогда и займёмся этим снова. Хорошо? Я почувствовала, как она улыбнулась. — У меня давно не было такого, — призналась она, заглянув мне в глаза, — Не вспомню даже сколько. Почти забыла, как это. — Секс, в смысле? — Нет. Чувство, что я нужна. Как долго может прожить растение без света? Каким бы ни был ответ, я точно знала: будь Лара цветком, она точно побила бы все рекорды, словно не замечая вовсе давящей мрачной темноты вокруг. Или делая вид, что не замечает, потому что стоило мне пустить луч света в ее привычное однообразие, Лара тут же ослепла, не желая принимать манящее тепло. Не желая вновь верить обманщице-судьбе, которая долгие годы лишь насмехалась над ней, даря пустые надежды на то, что всё образуется, прежде чем отобрать их навсегда. Но моя Лара нашла в себе силы поверить. И я не могу разочаровать её. А ещё горжусь ею. Безмерно горжусь, пока она засыпает в моих объятиях, а я, прямо как тогда, в «Париже», не хочу, чтобы наступало утро. Чтобы нужно было снова думать о сложных взрослых вещах, что-то решать, планировать, думать. Лежать бы вот так — она тут, под боком, улыбается во сне. А меня ничего не тревожит. Но утро неминуемо наступает. Всегда.