Проклятые не плачут

Нет, я дни не считаю, Я ничего не считаю, Я только помню, как было.

© Zемфира

У всех есть такие особенные места, с которыми связано что-то очень важное, и просто так не приходишь туда. Всегда приходишь за чем-то конкретным. Может, оживить воспоминания, что начинают затираться, вернуть на секунду пережитое на этом самом месте абсолютное счастье или ощутить облегчение оттого, что боль, испытанная здесь, уже позади. У меня таким местом был железнодорожный мост. Высокая металлическая конструкция над рекой, изрисованная дерьмовыми любительскими граффити, довольно потрепанная временем, кое-где ржавая. За каждым неосторожным шагом следовал грохот продавленных листов железа. Но, к слову, с этим мостом у меня не было связано что-то конкретное. Скорее он был частью моей личности, существовал неразрывно со мной. Задумаюсь так — вот мы с мамой идём по железной дороге. Лето, тепло, я жую мармеладки в форме дельфинов, прыгаю со шпалы на шпалу, мама в лёгком летящем платье, в котором только и гулять по залитым солнцем улицам, в красивых босоножках с разноцветными ремешками. Я кружусь, и моя белая юбочка надувается куполом. Мама просит быть осторожнее и берет меня за руку. Или вот — седьмой класс, мы со Златой и Валей прогуляли последний урок. Апрель, ещё кое-где лежит подтаявший снег, мы бежим, расхристанные, в расстегнутых куртках, подставляя лица свежему ветру. Злата еще длинноволосая шатенка, Валя ещё не забилась тату и не выжгла волосы осветлителем, я ещё ношу связаные бабушкой пестрые рукавицы. Скоро каникулы, самая большая проблема — завтрашняя контрольная по алгебре, к которой мы, конечно, не готовы. Но нам все равно. Перевешиваясь через перила моста, мы смотрим на уплывающие с течением льдинки. И кричим «привет» вслед подходящим мимо поездам, а они дружелюбно гудят в ответ. И вот я в очередной раз стояла у перил моста, курила и окидывала взглядом лес с голыми деревьями, подтаявшие сугробы, лед, покрывающий гладь воды. На другом берегу раскинулся заметенный снегом парк аттракционов за каменным забором с причудливыми башенками, словно это какой-то волшебный замок. Старое колесо обозрения возвышалось над деревьями и частными домами, красные кабинки покачивались на ветру, в их стёклах отражалось холодное январское солнце. Надо будет прокатиться там весной, когда парк откроют. Меня отвлек восторженный крик Алисы. — Мама! Смотри, смотри, поезд! — скакала вокруг Лары девочка, — Саша, смотри! Мимо протащился красный электровоз всего с одним вагоном. Лара держала дочку за капюшон розового пальто, опасаясь, видимо, что та от радости рванет на рельсы. Я улыбнулась, подходя к ним со спины, и положила голову на плечо женщины. Мех дублёнки щекотал нос. Алиса, на самом деле, просто настоящее торнадо. Совсем не такая, какой я впервые её встретила дома у Софьи Станиславовны. Там она была такая взрослая, сдержанная и печальная, этакая маленькая Джейн Эйр, но рядом с Ларой становилась обычной восьмилетней девочкой, которой хочется прыгать, бегать, валяться в снегу и нести чепуху. Я жила у Лары уже неделю и все собиралась домой, но собраться никак не могла. Обязательно находился повод остаться — нужно же сходить в магазин, купить… что-то. Еду с работы, вспоминаю — а вот фильм не досмотрели накануне, уснули — надо закончить начатое. Потом прибраться надо, как я могу не помочь? А вчера вот Софья Станиславовна великодушно передала Ларе дочку на выходные, и Алиса очень хотела провести время со мной. И теперь мы гуляли, наслаждаясь морозом и солнцем, она держала нас с Ларой за руки, шла посередине такая радостная. А мне подумалось, что мы выглядим сейчас как семья. Настоящая. И это заставляло радостный трепет крыльями бабочек биться в груди. — Мамочка, ты не забыла? — спросила Алиса, пиная снег дутыми сапожками. — О чем? — О концерте, — обиженно надулась девочка, но тут же смягчилась, — Ну, в пятницу. Саша тоже пойдёт. — Я? — вскинула брови, снисходительно улыбаясь, — Ты меня приглашаешь? — Ага, — кивнула девочка, — Мы там танцуем такой номер… ну, тебе понравится! Я не буду пока рассказывать. Мы с Ларой переглянулись. Её густо-синие глаза на фоне снега стали такими голубыми, чистыми, и выражали светлейшую материнскую гордость. Она поправила пампон на дочкиной шапке, и предложила мне: — Оставайся у нас сегодня. Завтра поможешь Алисе собраться в школу, — приподняв бровь, посмотрела на девочку, — У тебя уроки ещё. Помнишь? Алиса закатила глаза, запрокинув голову, и страдальчески застонала. С неба на нас падал тёплый снег, оставался в волосах Лары серебристой сединой, белым кружевом на ресницах, будто бы сам мир хотел украсить её, осыпать жемчугами, признаваясь в любви к лучшему своему творению. Щебетал голосок Алисы, рассказывая нам про школу и одноклассников, музыку, подружек, желание стать ветеринаром и покататься на велосипеде прямо по кромке льда, и я чувствовала, что я там, где должна быть. Что жизнь вела меня на эту белую улицу, к мягким сугробам и заледеневшим лужам, все мои восемнадцать лет, чтобы показать сейчас — вот так, Саша, выглядит твой желанный покой. На кухонном столе разложены груды цветастых учебников и тетрадок, пахнет свежими оладьями и клубничным вареньем. Изредка мигает люстра, и Алиса каждый раз пугается, что та вовсе потухнет, и мы останемся в темноте. Вздрагивает, хватает мою руку и испуганно смотрит на маму. А в основном, конечно, апатично грызёт карандаш, вздыхая над рабочей тетрадью по английскому. Лара моет посуду, в шуме воды я слышу отзвуки негромкой музыки, что играет из гостиной. Классика русского рока, Пикник и Цой в основном. Прекрасные саундтреки для выполнения домашней работы. Я сижу на скрипучем стуле, раскачиваюсь, поджав под себя одну ногу. На мне хлопковая розовая сорочка с рюшами, волосы заплетены руками Лары в тугую косу, я выгляжу точно лет на тринадцать. И я счастлива. — Ну, давай, Алиса. Читай. Девочка хмурит светлые бровки, разглядывая печатные буквы. — Ай кэн… — и с надеждой смотрит на меня, — Сей? — Си, — поправляю я, — Две «e» — это «и». Ну, что тут нарисовано? — Пчела. — Переведи, — киваю я, обводя карандашом черно-белую картинку с пчелой на цветке. — Би-и? — нерешительно произносит Алиса, — Правильно? — Ага. Дальше. Лара, опершись о раковину, с упоением наблюдает всю эту сцену. Подойдя со спины, кладёт руку на моё плечо, поглаживая через тонкую ткань, и, по-доброму смеясь, говорит: — Ой, Сашуль, в тебе пропадает такой потенциал. В педагогический тебе надо было. — Да, как маме, — соглашается Алиса, — Мама учительница. По танцам. — Знаю, — коротко улыбаюсь, возвращаясь глазами к учебнику, — Читай, Алиса, читай. — Ай кэн си… э грин… Смотрю на неё в ожидании, пока она, смешно наморщив лоб, вспоминает название злополучного зелёного предмета на картинке. — Ну, это сумка, — констатирует Алиса, — Бэг? Лара целует дочку в макушку, а та тихонько смеётся, гордая, что ответила правильно. Мне тепло и уютно. Мне больше не страшно, не хочется убежать и спрятаться, уйти, отстраниться, выпасть из реальности. Я не чувствую себя забытой и лишней. Я дома. Наконец-то дома. Все так странно. Но очередное бледное утро пахло чаем и молочной кашей. В квартире самой непримечательной хрущевки, каких настроено было по всему городу сотни и сотни, постепенно пробуждалась жизнь. Я проснулась в семь, потерла слипающиеся глаза кулаками и осмотрелась вокруг так, будто бы за ночь квартира изменилась до неузнаваемости. Нет, всё те же стены с подранными голубыми обоями, тот же диван и пианино в углу. Из спальни было слышно работающий телевизор, по которому шли утренние новости. Мои губы растянулись в улыбке, когда я услышала звонкую трель голоса Алисы и спокойный, ласкающий слух тембр Лары. — Надо Сашу разбудить! — заявила девочка, стоя прямо под дверью в гостиную, — Мне же ещё надо заплести волосы. — Я тебе заплету, дай Саше подольше отдохнуть. — Я хочу, чтобы Саша плела, она же парикмахер, — я прямо увидела, как надулись её губки, — Только не обижайся, мам. Дверь распахнулась, и через секунду диван прогнулся под с визгом прыгнувшей на него Алисой. Она забралась на меня сверху, принимаясь щекотать. — Эй! — хохотала я, силясь поймать руки девочки, — Ну слезь! — Вставай, страна огромная, — запела Алиса, лицо которой было завешено светлыми волосами, — А дальше я забыла. Хочешь, сыграю тебе… «Два кота». Или этюд, мы учили в понедельник, я даже в ноты могу не смотреть! — Лиса, за тобой скоро папа приедет, — напомнила Лара, встав в дверном проеме, — А ты ещё даже не поела. — А мне скоро на работу, — закивала я, — Пошли завтракать. Алиса ткнулась лицом мне в плечо, обнимая руками за шею. Я поднялась с трудом и понесла повисшего на мне ребёнка на кухню. Девочка заливисто смеялась, болтая босыми ногами, а Лара только улыбнулась, шутливо закатывая глаза. Что ж, желание Алисы сыграть мне этюд все ещё было слишком сильным, поэтому мы совместили музицирование с плетением кос. Длинные русые волосы лежали на белой спальной маечке, пальцы Алисы резво бегали по клавишам пианино, звучала стройная минорная мелодия без единой ошибки — ну, на мой слух человека, ничего в этом особо не понимающего. Я закончила расчесывать густые пряди и приподняла всю массу волос, чтобы закрепить их резинкой у кожи головы — так коса хотя бы не сразу растреплется. Белая майка чуть открывала спину, и при дневном свете я разглядела красно-розовые отпечатки чего-то. Бледные линии, которыми была исполосована вся видимая часть спины. — Алиса, это что у тебя? — негромко спросила я, чтобы не сбивать её, — На спине. Девочка все же прервалась, музыка резко замолкла. Я почувствовала, как хрупкое тело напряглось. Алиса закашлялась, а мои руки тоже замерли на полпути, не завершив оборот резинки. — На спине-то? — голос её стал необычайно взрослым, пропитанным тоской, — От ремня. У меня в груди все опустилось. Алиса обернулась, и её волосы выскользнули из моих ослабевших пальцев. Бум! Сердце шумно стукнуло где-то в горле, когда девочка заглянула в мои глаза. И в её зрачках множилась боль и страх, сползла маска детской весёлости. А ещё я прочла в этом взгляде мольбу. Мольбу о том, на что я не могу повлиять. — Девочки, вы скоро? — спросил весёлый голос Лары с кухни, — Лисенок, папа написал, что через десять минут будет. Алиса вышла из ступора, встрепенулась и, вновь улыбаясь, прокричала в ответ: — Почти все! Мам, поищи мою белую блузку! Я нервно сглотнула, но на автомате продолжила быстро заплетать волосы в тугую косичку. Правда руки затряслись, не слушались и похолодели. Нет, меня не удивлял сам факт того, что в наше время детей все ещё бьют в воспитательных целях. И то, что бьют конкретно Алису — такие мысли пришли ещё во время моего осеннего визита с запиской в квартиру Софьи Станиславовны. Алиса писала об этом в послании, адресованном маме (его я все же отдала, но больше об этом куске картона разговора не было). Но я лишь понадеялась тогда, что ошибаюсь, что все не так уж и страшно, что дети склонны утрировать. Если я чего-то не вижу — не значит, что этого нет, но до момента столкновения с ранящей правдой можно жить в тумане неведения. И теперь туман рассеялся, оставляя меня наедине с чистыми глазами этой несчастной девочки, молящими о помощи. И с Ларой. Я уже знала, что она скажет. Алиса потянулась, чтобы поцеловать маму в щеку и, закинув на плечи рюкзак, выбежала за дверь, вприпрыжку понеслась вниз по ступенькам. Мы проследили через окно, как малышка запрыгнула на заднее сиденье чёрной машины и помахала нам рукой через тонированное стекло. Лара, обхватив себя руками, выглядела печальной. Вздохнула, поежилась от сквозняка, и повернулась ко мне. — Ну что, теперь тебя собирать будем? — легонько ткнула пальцем мне в щеку, — Ой, я подумала… — Лара, — твёрдо перебила я, — Ты ведь знаешь, что её бьют. Она резко изменилась в лице. Мягкие черты в секунду заострились, вытянулись. Лара стиснула зубы, и на скулах проступили желваки. — Знаю, — кивнула она, — Ой, пожалуйста, давай не будем об этом, не могу я… Она, нахмурившись, замотала головой, и я взяла её руку в свою, прямо-таки выскребла из кармана кардигана сжатый кулак. — Лара, — приподняла я её подбородок, — Посмотри на меня. Кто это делает? Марк? — Нет, — болезненно пропищала она, — Софья Станиславовна. В голове всплыл образ грузной женщины в переднике, с большими руками, пахнущими луком, со сверкающей в маленьких глазах жестокостью и командным голосом, которым и собак дрессировать нельзя, ни то что ребёнка воспитывать. Представила — в грубой ладони зажат кожаный ремень, тень, как от грозовой тучи, падает на забившуюся в угол Алису… — И ничего нельзя сделать? — выдохнула я, отрешенно глядя в сторону. Лара резко опустилась на стул, впиваясь ногтями в свои ладони аж до красноты. — Нельзя, — подтвердила она, — Я пыталась, но… Ой, кто будет слушать сумасшедшую? Свекр работал там, в полиции, а город маленький… И тут меня резко захлестнула злость. Точно бензином облили и подожгли, я вспыхнула в миг, резко ударила кулаками по подоконнику, тот аж скрипнул. Чувствовала, что вдохнуть не могу от гнева. — Сука! — рявкнула я, — Ну почему? Что за ебаный пиздец?! Лара вздрогнула, широко раскрытыми глазами глядя на меня. Я шумно дышала, вцепившись в рукава своей сорочки, и вот-вот, чувствовала, разрыдаюсь от бессилия. Резко развернувшись, я принялась мерить шагами кухню. — Так. Что нам говорит слово закона? — Слово закона не на моей стороне. Я безработный инвалид, — она развела руками, — Мне Алису никто не отдаст. — Слово закона эту самую мораль, за которую усирается, провертело на хую, понятно, — хмыкнула я, вернувшись к окну, — Софья Станиславовна не официальный опекун, она… — Саша, — отчаянно взмолилась Лара, — Ты думаешь, я не пыталась её защитить? Дёргаться начну — мне одна дорога. А так я хоть здесь. Алисе хотя бы есть, у кого на руках поплакать. Я барабанила пальцами по подоконнику, а на меня смотрели с другого конца кухни её покрасневшие глаза. Глаза не молодой женщины, весёлой и свежей, какой она была эти два дня рядом с дочерью, а глаза старухи, уставшей жить, в которых отражается вся пережитая боль, что длилась точно лет семьдесят. — Благими намерениями, Саш… — многозначительно произносит она, прикрывая глаза. — Дорога в ад вымощена, — заканчиваю я, опускаясь на корточки рядом, — Я помню. Касаюсь губами пальцев, стискивающих ткань халата, и безвольно роняю голову на ее подрагивающие колени. Лара осторожно гладит меня по волосам, вычерчивает ногтем контуры ушных раковин, родинок на затылке. — И мне жаль. — Чего жаль? — тихо спрашивает она, и её рука останавливается. — Мне жаль, что это твой ад. Печальная кухонная сцена, достойная какой-нибудь престижной кинопремии, нескоро стёрлась из памяти. Но дни шли. До пятницы я всего раз ночевала у себя дома, да и то лишь потому, что не хотела будить своим приходом рано уснувшую Лару. Каждое утро я планировала встать пораньше и сделать что-нибудь романтичное, завтрак в постель, все дела, ну или хоть посуду, с вечера оставленную, вымыть. Но Лара умудрялась подрываться задолго до меня, к моменту моего пробуждения обычно уже грела чайник и помешивала кашу на плите. — Доброе утро, Лара Валерьевна, — с усмешкой произнесла я, зевая, — Как спалось? Чего опять так рано? Лара стояла возле окна, ещё сонная, прекрасная в своей утренней растерянности. Тряхнув волосами, она взглянула на меня и лучезарно улыбнулась, так, как улыбалась только мне. — Лара Валерьевна? — хихикнула она, а после шутливо схватилась за голову, — Господи, я чувствую себя такой старухой! — И совращаешь малолетнюю девочку. А вообще, тридцать четыре — не старость. Она наигранно поморщилась, вновь отворачиваясь к окошку. Взгляд мой скользил от её покрытых веснушками плеч к изгибам талии, к округлым бедрам, к стройным ногам. Я плюхнулась на табуретку у стола, на котором лежала забытая пачка овсяного печенья. Вытряхнув из неё вместе с крошками последнюю штуку, я принялась завтракать. Лара уже положила мне геркулесовой каши в глубокую тарелку и заботливо налила чай. — Мне надо собираться, — с набитым ртом уведомила я, — Во сколько концерт у Алисы? — В шесть, солнышко. — К моему возвращению будь при полном параде. Лара, зажмурив глаза, словно кошка, растянула в улыбке бледные губы. Она сняла с себя сиротский кардиган и, подойдя со спины ко мне, накинула его на мои плечи. — Ты бы в одной сорочке не расхаживала, сквозит из окна, — и, наклонившись, чмокнула в щеку. На работе я больше не жевала купленные в ларьке по дороге пирожки и шаурму, Лара каждое утро совала мне в рюкзак контейнер с чем-то домашним и вкусным. Я, отвыкшая от нормальной еды, да и в принципе от регулярного питания, визуально даже поправилась на пару кило. И вот, на одном из перекуров после завершения дико загрузившего меня звонка с очень несговорчивым жителем, кажется, Норильска, мне пришло сообщение. Ре: Похоже, сегодня тебе придётся познакомиться с Марком. Он нас отвезёт до ДК. Я уже забрала Алису, ждём тебя. <3 Час от часу не легче. Я резко выдохнула дым, закусила губу и поймала на себе вопросительный взгляд Таи. Затянувшись снова, я спросила: — Тая, как мне общаться с человеком, которого я не переношу, хотя ни разу не видела? Девушка пожала плечами, перебирая в пальцах длинные пряди своих волос. — У нас все клиенты такие люди, разве нет? — цокнула она, вытягивая у меня из рук окурок и бросая его в урну, — А вообще, сделай вид, что не знаешь о нем ничего. Так проще. Я решила последовать совету. Впрочем, Лара никогда не отзывалась о бывшем муже плохо, но тут надо делить надвое — у неё же все вокруг хорошие. И вот, я вырисовывала на веках Алисы черными тенями грубые стрелки, чтобы было видно из зала, а ей хотелось от души намазаться всеми блёстками из моих ярких палеток, что я в итоге и позволила сделать. В спальню вошла Лара, снимая с волос бигуди и смущенно потупив взгляд. На ней было чёрное платье с бордовыми вставками, глаза накрашены бежевыми поблескивающими тенями, алая помада на губах с лёгким выходом за контур, почти незаметным. Вытащив последнюю шпильку, удерживающую бигуди на месте, Лара прошлась по волосам гребнем и, обернувшись вокруг своей оси, спросила: — Ну, как я выгляжу? — Кла-а-сс, — восхищенно раскрыла рот Алиса, — Мама! Всегда так одевайся! Я же, глядя на свою женщину-вамп, сдерживала порыв притянуть её к себе на кровать и осыпать фарфоровую кожу поцелуями. — Ты моя королева, Лара, — улыбнулась я, стряхнув волос с тёмной ткани её платья, — Мы уже все. — Ещё блёсток! — приказала Алиса. — Чтоб из космоса было видно? Пришлось бы сдаться, если бы в этот самый момент не раздался звонок домофона. Лара сразу занервничала, бегло осмотрела себя в зеркале, разгладила невидимые складки на платье, и только тогда пошла открывать. Я сглотнула ком в горле. — Это папа, — вздохнула Алиса, — Быстрее, Саша, причеши меня, пожалуйста. Мне показалось, что она чуть погрустнела. Я взяла в руки расческу и прислушалась к шуршащей возне в коридоре. Вскоре к звуку поворота ключей в замке и эху подъезда присоединились два голоса: — Привет, Лар, — поприветствовал глухой бас, — Собрались? — Да. Сейчас, она оденется только. Пройди пока, разденься, у нас жарко. — Шикарно выглядишь, — тон такой липкий, неприятный, — Откуда платье? Не видел раньше. — Руслан дарил, — сдержанно ответила Лара. — Тот, который тебя кинул на вокзале в Бежецке, как собаку? — Да. Мужской голос приглушенно засмеялся. Я скривилась, что не осталось незамеченным Алисой. Хлопнула дверь на кухню — голоса продолжали гудеть, но слов разобрать уже не выходило. — Не расстраивайся, — встряхнула меня девочка, — Папа не плохой, просто иногда грубит. Ты ему понравишься. О, нравиться ему — последнее, чего мне бы хотелось. Я ещё его не увидела, а уже надеялась, что мы проведём вместе как можно меньше времени. Алиса, тем временем, натянула джинсы и свитер поверх розовой футболки, и выразила свою готовность ехать. Дергалась и нервничала, боясь опоздать. Вот они, издержки «правильного» воспитания. — Лара, мы готовы! — крикнула я, помогая Алисе завязать шарф. Дверь на кухню открылась. Первой вышла Лара с таким лицом, будто ей на этой кухне кто-то сказал о скором конце света, а за ней, собственно, Марк. До пугающего высокий мужчина, подтянутый, хорошо сложенный, с сильными жилистыми руками. Рыжевато-русые волосы убраны в неопрятный хвост на затылке, в правом ухе золотая серьга. Орлиный нос резко выделялся на овальном лице с мелкими чертами, будто по ошибке прилепили. Мутно-зелёные глаза смерили меня оценивающим взглядом. — Александра, верно? — он приподнял светлую бровь, протягивая мне руку, — Марк, будем знакомы. Я беззвучно кивнула, пожимая крепкую ладонь. Лара нервно улыбнулась, что больше было похоже на судорогу. Алиса, тем временем, повисла на локте отца, скучающе наблюдая за тем, как мы одеваемся. Периодически вставляла свое вечное: «Мы не опоздаем?». В салоне пахло крепкими мужскими сигаретами. Алису пристегнули к детскому креслу по всем правилам, а я разместилась рядом с ней, Лара же села вперёд. Я ловила на себе странный взгляд Марка через зеркало в салоне, и от этого в животе что-то неприятно металось. Стояла гробовая тишина, даже Алиса не болтала как обычно. Отрешенно смотрела в окно, зевая и потягиваясь. Я же наблюдала за тем, как Лара все теребит ремешок своей сумки. Марк тоже это заметил, но промолчал. Странная семейная поездка. Даже больше неприятная. — Марк, — нерешительно произнесла Лара, — Я хочу взять Алису на эти выходные тоже. — Нет, — отрезал он. Лара осеклась, я услышала, как она скрипнула зубами. — Почему? У меня пока есть деньги, и… — На выходные мы едем в Искру, у отца день рождения. — Да, забыла, — понуро ответила женщина, — Хорошо. Алиса вздохнула. Я видела, что она тоже надеялась на милость собственного папаши, но он, похоже, так и останется непреклонным. Я сжалась, сдерживая закипающую в сердце ненависть. Она, как лава, перелилась через края, обжигая внутренности. И я в итоге не выдержала: — Может, спросите Алису, куда она хочет на выходные? Три пары глаз, шокированных такой то ли наглостью, то ли смелостью, уставились на меня. А я, сохраняя каменное выражение лица, продолжила: — Алиса, с кем ты хочешь остаться до понедельника? Я посмотрела на девочку. Она заметалась, кусая губы и отколупывая блёстки со щёк. Лара сглотнула, а Марк не успел и рта раскрыть, как Алиса сдавленно пискнула: — С папой. Я опешила, подавившись воздухом. И передо мной предстала красноречивая сцена — девочка виновато посмотрела на мать, сдвинув бровки домиком, а та понимающе кивнула, коротко улыбнувшись уголком рта. И в глазах их обеих печаль, граничащая со скорбью. Я догадывалась, а теперь окончательно убедилась — Алиса боится отца. — Видите, Александра, — самодовольно заявил Марк, — Бывает и так, что ребёнку лучше с отцом. Разные мамы бывают. Лара откинулась в кресле, устремив взгляд в окно. Незаметно для всех, кроме меня, утерла выскользнувшую из глаза слезу. Мне хотелось остановить машину, выйти, открыть водительскую дверь и выкинуть Марка на дорогу под колеса, желательно какой-нибудь фуры. Но пришлось признать, что сопротивление бесполезно, а инициатива наказуема. Хуже то, что накажут даже не меня. Их. Благими намерениями, Саш… Я уставилась в проплывающие за окном серые пейзажи, а моё отражение в стекле одаряло меня осуждающим взглядом. В просторную раздевалку коллектива Алисы мы зашли без Марка, что стало огромным облегчением. Девочка почти сразу унеслась к подружкам, репетировать движения и просто поболтать, а мы с Ларой остались стоять в толпе детей в пестрых костюмах и их измотанных мамаш. Женщина, обхватив себя руками, выглядела ну очень встревоженной и потерянной. — Это пиздец, — вполголоса заключила я, — Скажи, он тебя когда-нибудь бил? — Нет. — А честно? — Нет, Сашуль, — она устало склонила голову, — Морально давил, ой, это да. — Мнение Алисы в суде учтут только через два года. Блять. — Пожалуйста, прекрати, — и метнула взгляд в сторону столпотворения детей, — Лиса, Варя, не балуйтесь! Испачкаешься! Девочки уже переоделись в одинаковые голубые трико, самостоятельно закрепили в волосах перья. — Я ему хрен отрежу, клянусь тебе, — процедила я, глядя в одну точку. — Прекрати. — Какое он право имеет вообще? — Законное, Саш. Лара вздохнула и, мягко проведя по моему плечу, двинулась в сторону дочки, у которой возникли какие-то проблемы с застёжкой на юбке. Я наблюдала за ними — то, с какой нежностью Лара касается Алисы, как осторожно поправляет выбившуюся из прически прядь её волос, как улыбается от одного только взгляда на девочку. Как обнимает её, прижимая к себе, будто в последний раз. Будто самое драгоценное сокровище. И мне хотелось плакать. Хотелось всем пожертвовать, лишь бы они были вместе каждый день. Лишь бы мама была для Алисы буднями, а не праздником. Обыденностью, а не наградой за выученные уроки. — Саша! — позвала девочка, — Накрась Варю тоже, пожалуйста. Я, вернувшись в реальность, натянула улыбку и направилась к черноволосой подружке Алисы. Мир несправедлив, но другого у нас нет. В зале мы сидели в четвёртом, кажется, ряду. Сцену было прекрасно видно, но я следила преимущественно за происходящим рядом со мной, по правую руку. Свет слегка касался двух силуэтов на соседних креслах. В какой-то момент Марк положил свою большую ладонь поверх руки Лары, лежащей на подлокотнике. Она быстро отдернула её, как обжегшись, но совершенно не изменилась в лице. Весь же образ Марка выражал досаду. Сквозь музыку во время какого-то номера старших ребят, коим было лет по четырнадцать, я услышала голос Марка: — Я оставлю тебе Алису до завтра. Но я тоже останусь, чтоб не ехать с утра за ней через весь город. Лара быстро закивала, с благодарностью глядя на мужчину. Он вновь обратил глаза к сцене, а мне с каждой минутой все меньше и меньше нравилась перспектива ночевать с ним в одном доме. Но вариант уехать к себе не рассматривался вообще — ну уж нет, я не оставлю своих девочек с ним наедине. И когда на сцену вышла Алиса со своим коллективом, с улыбкой двигаясь под ритмичную музыку, Лара нащупала мою ладонь и сжала, радостно улыбаясь. Алиса быстро нашла нас глазами в зале и, глядя прямо на меня, танцевала в паре с кудрявым мальчиком ниже её на полголовы. А Лара засияла. Словно забыла все проблемы, склоки с бывшим мужем, свою болезнь, отсутствие денег, страхи, неопределённость. Смотрела на свою девочку, на свое лучшее творение, дрожала от гордости и восторга. — Она молодец, Лара, — шепнула я ей на ухо, — Благодаря тебе. Женщина кивнула, поглаживая большим пальцем мою ладонь. А я таяла, видя её счастливой.