Проклятые не плачут

*Исходное положение какой-либо теории, принимаемое в рамках данной теории истинным без требования доказательства и используемое при доказательстве других ее положений, которые, в свою очередь, называются теоремами

Мы ехали по вечерней темноте спального района. Свет внутри автомобиля пускал блики по темным стеклам, за которыми нельзя было ничего разглядеть. Но я и так знала, что мы едем вдоль замусоренных улиц, о которых гремит дурная слава. Дворники и менты сюда обычно не добираются. Впрочем, из таких районов наш город и состоял процентов на восемьдесят. Вывески магазинов мешали позабытой богом улице погрузиться во мрак, мелькали одна за одной, заставляя жмуриться от кислотности ярких цветов. Они окрашивали заснеженный тротуар в розовый, зеленый, красный, неровно ложились на разбитую брусчатку и бледные лица ночных прохожих. Алиса, вымотанная волнением перед выступлением и бурной радостью после, тихонько дремала, опустив голову на моё плечо. У меня же сна ни в одном глазу. Все мысли о том, что вот сейчас мы приедем в квартиру. Там широкий диван и двуспальная кровать. Меня точно никто не положит с Марком, втроём нашим женским коллективом даже на диване мы не поместимся, выходит, что вариант один. Алиса с отцом, я с Ларой. Или… Или с Алисой лягу я, а они вместе. И что-то мне подсказывало, что так и будет. Я успешно сдерживала свои порывы с чувством выругаться и заорать. Достала телефон и написала Ларе, сидящей в паре десятков сантиметров от меня. Лекса Калинина: Есть вариант кому-то лечь на пол? Лара тряхнула головой, услышав писк пришедшего уведомления. Открыла, подавила вздох и ответила сообщением: Ре: Нет. Не переживай, пожалуйста. Все хорошо. Верилось слабо. Она посмотрела на меня ласково и успокаивающе, приподнявшись над спинкой кресла, но нервозность во взгляде и каждом движении от меня не скроешь. Ларе не лучше, чем мне. Я, стиснув зубы, прильнула лбом к мерно вибрирующему стеклу. По радио тихо играла знакомая песня, почему-то сейчас показавшаяся мне гребаным саундтреком ко всему этому нелепому артхаусу. Может быть, это все было лишь неприятным сном, оставляющим где-то под сердцем колючий осадок, что легко смоется прохладным душем и горьковатым кофе? Может быть. Мне на выбор — Вечность или миг. Я по тоненькой ниточке, Не держась за веревочки, Мимо радуги вниз, забирая с собой Неприкаянную любовь… И я представила. Они лягут в одну постель. Под одно одеяло. В комнате сумрак, тишина, только тикают часы, отмеряя секунды моей пытки. Она будет лежать, сжавшись, чувствовать его горячее дыхание спиной, борясь с отвращением. Притянет колени к груди, как ребёнок — это ее любимая поза для сна. Расслабится наконец, пока разум заволакивает бледная пелена сна, а потом он положит руку на её бедро, и… Я зажмурилась до боли, до вибрации в висках, закусывая щеку изнутри. Нет. Не думать. Не думать! Я так мечтала, что сбудется, Я так просила и верила, Ну зачем же ты так? Так жестоко со мной, Мама Америка! Машина затормозила на обледенелой дороге, Марк заглушил мотор. Дыхание сперло. Ни слова ни говоря, мы все втроём почти одновременно вышли наружу, Марк открыл заднюю дверь и, подхватив дочку на руки, понес её к подъезду. Мне хотелось сбежать из своего тела, пропустить эту ночь, не проживать её нигде и никак. Или наутро все подчистую забыть. Но я, окинув взглядом хрущевку, что сейчас виделась мне тюрьмой, быстрым шагом двинулась против ветра вслед за остальными. Алиса что-то лепетала сквозь сон, обняв руку отца в мягком пуховике, а Лара шла рядом, умиляясь. Вот так посмотришь со стороны — образцово-показательная семья, хоть в палату мер и весов ставь на постамент. А глубже копать не надо. Мы вошли в квартиру, тихонько ступая по скрипучему полу. Марк дождался, пока Лара снимет дублёнку и сапоги, а после передал дочку ей на руки. Она, нежно прижимая ребёнка к груди, направилась в темноту коридора, к дверям спальни. А мы с мужчиной вдвоём остались в коридоре, сверля друг друга взглядами. Не знаю, что было в моем, но в его — чистая неприязнь. — Можно вопрос? — спросил он, расстегивая красный пуховик. Я кивнула, заранее сделав такое выражение лица, которое Алёна называла: «Даже не дыши в мою сторону». — Зачем ты за ней таскаешься? — он вальяжно скинул обувь и припал плечом к стене, — Сколько тебе, лет двадцать? Вы любовницы? Я стушевалась от такой резкости и вопроса в лоб, но вовремя взяла себя в руки, ядовито выплюнув: — А какое Ваше дело? — Такое, что в этой квартире мой ребенок, — его тон из пренебрежительного стал стальным, — А за Ларой уже наблюдались такие извращения. — Послушайте, Марк… Я сделала шаг вперёд, снизу-вверх глядя в мутные зелёные глаза, но меня остановил звук осторожных шагов. Я обернулась, сжав кулаки, дабы случайно не вцепиться горе-бывшему в рожу. — Я её уложила, — уведомила нас Лара, шагнув из темноты, — Сашенька, ты тоже иди, ложись. — Куда? Время замерло. Лара стояла, такая крохотная и растерянная, такая красивая в этом платье. Которое он с неё сегодня снимет. Нет-нет-нет. И худшие опасения подтвердились: — Ложись с Алисой. Может, чаю хочешь на ночь? Она натянуто улыбнулась, бросив беглый взгляд на Марка, уходящего на кухню. Забренчало стекло стаканов. Остатки моего самообладания растворились в синих глазах. Я в один прыжок очутилась вплотную к Ларе и, задыхаясь, зашептала ей прямо в губы: — Не ложись с ним, выгони его, что-нибудь сделай, Ре, я же с ума там сойду, я же… — Тшш, — она мягко приложила палец к моему рту, — Не бойся. Все будет хорошо, обещаю. Спи и ни о чем не думай, зайка. И, оставив на моих губах короткий соленый поцелуй, скрылась за дверью кухни. Я стояла, как погорелец на месте пожара, уничтожившего все, что у него было, озиралась по сторонам и не представляла, что делать дальше. — У тебя вино осталось с того раза? — прогудел басистый голос, — Или ты опять не пьёшь? — Не пью. Но вино в холодильнике стоит. — Посиди тогда со мной, — вздохнул мужчина, — Я соскучился. — Марк… — услышала я усталый голос Лары, — Мы много раз… — Что? Уже не имею права так говорить? Ну, не куксись. Слушать дальше было выше моих сил. Я сорвалась с места и влетела в спальню, плотно закрыв за собой дверь. В полутьме, освещаемой лишь зелёным ночником, мирно сопела под пледом Алиса. У её лица клубочком свернулась Туся, на кресле растянулась серая Тина. Они словно бы тоже не хотели наблюдать происходящее за стенкой, нашли тихую гавань в самом дальнем углу квартиры — и успокоились. А я вот так не могу. Даже не покурить, на балкон-то не выйти. Черт! За окном в жёлтом свете мигающего фонаря валил водянистыми хлопьями снег вперемешку с дождем, а я лежала на краю кровати и пялилась в потолок. Лежала, сложив руки на животе, прямо в джинсах и уже безнадежно мятой рубашке. Прислушивалась к каждому отзвуку голоса, к каждому скрипу пола в квартире. Закрывала глаза — и видела сквозь сжатые веки родное лицо, молочно-белую кожу в бледных веснушках, поблескивающую синеву глаз, улыбку на мягких губах, вкус которых — табак и сладкий чай. Она сидит там, на кухне, ведёт беседы с человеком, сломавшим однажды её напополам. Убившим юную цветущую красавицу с фотографий. У меня не было и капли сомнения, что вся вина на нем. Может, просто так проще — найти кого-то одного и свалить на его совесть ответственность за все невзгоды в жизни моей Лары. Впрочем, разбираться в том, кто прав, а кто виноват, выводить все причинно-следственные связи, очные ставки проводить мысленно не хотелось. Зато хотелось встать рывком, распахнуть дверь на кухню, найти взглядом Лару и впиться в её губы, не ожидая согласия. Пусть он видит. Пусть знает. Пусть идёт к черту! Алиса спала неспокойно, вертелась и все скидывала одеяло, которое мне приходилось бесконечно поправлять. — Мамочка… — простонала она, наморщив лоб, — Мам… У меня сжалось сердце. В груди заныло. Я протянула руку — и завлекла девочку в объятия, позволив ей прижаться к моему плечу. Она тут же успокоилась. Взяв с маленькой хозяйки пример, на меня, громко мурча, запрыгнула Туся. Я поцеловала кошку в мокрый нос, расслабилась, мысли унеслись куда-то далеко. Я почти что уснула. Почти. Звон разбившегося стекла разорвал вязкую тишину ночи. За этим звуком послышалось громкое басистое: — Да блять, ебаный… Я, резко вдохнув душный воздух, распахнула веки и села на кровати. Алиса, недовольно что-то пропищав, отвернулась к стенке, Тусе повезло меньше — с громким мяуканьем свалилась на пол. Нельзя было спать. Он что-то сделал. Этот мудак что-то ей сделал. Причинил боль. Напугал. Толкнул. Приставал. Ударил. Я, не помня себя от страха, вылетела в коридор, едва не запинаясь о свои же ноги. Путь до кухни казался бесконечной полосой препятствий. В какой-то момент создалось ощущение, что я просто бегу на месте, как персонаж мультфильма, что заветная дверь с рифленым стеклом не становится ближе. Но вот я хватаюсь за ручку, как за спасательный трос — раздается хлопок, с которым дверь ударяется о стену. В ярком свете люстры на меня смотрят напуганные зелёные глаза. На полу — кроваво-красная лужица. Рядом осколки. Лары нигде нет. — Какого хрена? — возмутился Марк пьяным голосом, продолжая сметать стекла в совок, — Все нормально с тобой? Люди спят. Но я точно лишилась возможности говорить. — Где Лара? — едва слышно прохрипела я, и тут же ощутила невесомое касание со спины. — Саш, что случилось? Я обернулась. Передо мной, в домашних шортах и майке, стояла растрепанная Лара, щурясь от яркого света. Я поняла — она вышла из гостиной, где и спала. Возможно, давно. Её не было на кухне в момент, когда всего-навсего разбился стакан. Какая же я идиотка. Марк закатил глаза, с треском ссыпав осколки в мусорное ведро. — Ты чего? — зевнула Лара, притягивая меня к себе за плечи, — Кошмары? Ой, Саша, ну, тише. Кошмары, да. Наяву. Кошмарный страх за тебя, Лара, кошмарное недоверие ко всем людям, что тебя окружают, кошмарное желание защитить тебя от любой боли. Это меня и убьёт. И я, хныкая, ткнулась в нежную кожу её шеи. Осадок после той ночи ещё долго першил в горле. Но все возвращается на круги своя. Как там говорится? «И это пройдет». Моя нелюбимая зима продолжалась, а я уже начала питать к ней тёплые чувства. В воздухе витал приятный запах морозов, когда в половину десятого я выходила из подъезда. Пейзаж вокруг довольно гнетущий — пеньки от спиленных гнилых деревьев на аллее, под ногами каша из окурков, снега, реагентов и слякоти, небо серое, бесцветное, совсем не видно солнца. Конец января во всей красе. Но я не ощущала своей обычной зимней тоски и меланхолии, наоборот, все вокруг казалось ярче и лучше, чем прежде. Потому что я любила. Без страха. Без боли. И меня любили, наконец-то любили, и не нужно было в жизни больше ничего. — Свет моей жизни, огонь моих чресел, грех мой, душа моя… — с Литвиновским придыханием вещала, сидя на подоконнике, Лара, — Са-ша. Я смеялась, пряча в ладонях лицо. — Ты не настолько старая, Ре, ты не похожа на Гумберта. Мы танцевали в спальне под Элвиса Пресли и Эми Уайнхаус, включенных со старых гудящих колонок. Безбожно тискали кошек, так что они убегал от нас и прятались под кроватью. А ещё мы занимались любовью. Не сексом. То была именно любовь. Каждый раз, когда Лара извивалась подо мной в экстазе, я чувствовала, что весь мир однажды положу к её ногам. Только дайте мне время. Ещё немного времени с ней, возможность ещё хоть час без остановки покрывать поцелуями это тело. К слову, она так и не увидела меня. В смысле, обнажённой — я позволяла лишь запустить руки под мою одежду, оттянуть ткань бюстгальтера, чтобы языком коснуться груди, но не более. Почему-то я не могла позволить ей сделать меня уязвимой. Домашние шорты и футболка были моей бронёй, защищающей от любых вопросов и лишних взглядов. Вот парадокс — любому мужчине, которого я готова была терпеть внутри себя, которому я могла предоставить свое тело, лишь бы получить внимание и самоутвердиться, я практически без стеснения показывала все и сразу. А Ларе, моей нежной и чуткой Ларе не могла. Но она понимала. И никогда не делала что-то сверх того, что я позволяла. Мы лежали, как и всегда, в полумраке, завернувшись в мятое одеяло, пропитанное терпкими запахами секса. Её лоб упёрся в мой, рука поглаживала колено, прижатое к её животу. Хитрая полуулыбка скользнула по бледным губам, женщина облизнулась и вдруг быстро-быстро принялась щекотать меня в самых чувствительных для этого местах — близ рёбер. — Лара! — закричала я, давясь хохотом, — Убью! Ну всё! Хватит! Она навалилась сверху, полностью без одежды, скинула ногой одеяло. Её рука остановилась, а после метнулась к моим запястьям, подняла их вверх, завела за голову. Другой рукой Лара провела от моей груди к животу, сжала ткань широкой белой футболки и натянула её так, что та полностью облепила мою талию. — Какая тонкая, как спичка, ой, — улыбнулась Лара, — Ты словно цветок. Прекрасный юный цветок. — И меня любит лучшая женщина на свете. Всего-то. Я приподнялась и шутливо лизнула кончик её носа. Она картинно сморщилась, попыталась меня укусить, но я уже упала обратно на подушку. — Перехвалишь меня, а потом я тебе надоем, — вздохнула она наполовину серьёзно, вновь ложась рядом, сбоку, — А вообще… — Не будет такого, — строго заявила я, приложив палец к её губам. — Даже не думай. Она покачала головой, а в синих глазах заколыхалась тоска, делающая их цвет глубже и темнее. — Я не всегда буду такой. Не хочу обманывать. Я пожала плечами. — Ты все равно будешь моей Ларой. — Наверное, — вздохнула она, — Сашуль… — Все, больше ничего не говори. И я притянула её лицо к себе, затыкая рот настойчивым поцелуем. Но, к сожалению, «и это пройдёт» относится не только лишь к чему-то плохому. Я созрела, наконец, и решила, что пора бы покрасить волосы. Осветлить, затонировать по-человечески, да и походить какое-то время блондинкой. Естественно, в роли парикмахера выступила Лара, мы купили в магазине возле дома какие-то сомнительные оттеночные бальзамы и бытовую краску, за что Полина Вячеславовна точно побила бы меня, и приступили к преображению. Играла музыка, кажется, Сурганова, я сидела на табуретке посреди комнаты, завернутая в полотенце, и раздавала профессиональные указания. — Ре, нам так и трех пачек не хватит. Ты как в анекдоте. — В смысле? — хихикнула она, вновь зачерпывая осветлитель кистью. — «Вы не намазываете, Вы накладываете». Ай! — вздрогнула я, ощутив, как несколько волосков было случайно вырвано. — Прости, зайка! — ахнула Лара. Она погладила мои вымазанные голубоватой субстанцией волосы рукой, затянутой в резиновую перчатку. Я театрально захныкала, и ей пришлось обойти меня и поцеловать в губы. Только тогда я удовлетворенно кивнула, жмурясь от удовольствия, и позволила ей продолжить. — Парикмахер-парикмахер, никому не нужен нахер, — напевала Лара, прочесывая мои все больше желтеющие пряди, — Полчаса подержим? Я кивнула. Хотелось завалиться на диван, но Лара точно меня убьёт, если я его запачкаю. Потерев затекшую поясницу, я потянулась к Ларе, намереваясь повиснуть на её шее, как я обожала делать. Но, прервав звуки голоса Сургановой, на кухне зазвонил телефон. — Сейчас приду, — бросила Лара, удаляясь. Я напрягла слух, силясь разобрать, о чем и с кем пойдёт разговор. Во мне всегда было это — стыдный интерес к чужой жизни, с которым я никогда не могла справиться. Подойдя чуть ближе к двери, я краем глаза наблюдала за Ларой, присевшей на подоконник. Она, смахивая с чёрных леггинсов кошачью шерсть, прижимала телефон плечом. — Фая, привет, — улыбнулась она, — Тебя давно выписали? Мои брови поползли вверх. Фаина? Серьёзно? С чего бы? Я сделала шаг в сторону кухни, уже не скрывая своего интереса. — Ага, понятно. Нет, я дома, а что… — улыбка резко соскользнула с её лица, — Что случилось? Ой, Фая… Я резко выдохнула, прочитав в глазах Лары непонимание и смущение. — Да, конечно. Хорошо. Я жду. Подняв глаза, Лара уставилась на меня, с вопросом глядящую на зажатый в её руке мобильник. Соскочив с подоконника, женщина объявила: — Фаина придёт. — Зачем? Я сложила руки на груди. При всей моей любви к Фаине, я совсем не хотела, чтобы кто-то вторгался в идиллию нашего спокойного вечера. — Что-то стряслось у неё, — пожала плечами Лара, — Она так часто забегала раньше. То с сестрой поцапается, то… Я знала, что знакомы «по больнице» эти двое давно, но что настолько близко, чтобы в гости друг к другу ходить — нет. Ладно, подумала я, побудем радушными хозяйками, хотя вообще-то планировалось пораньше лечь спать, досмотреть с третьей попытки финал «Ходячих мертвецов», побыть, наконец, вдвоём в мой выходной. — Саш, — как-то виновато закашлялась Лара, — Ты ей не говори, что живёшь тут. Хорошо? Я резко вдохнула. Сердце тонкой иголкой пронзила обида, вошла до самого конца, да так там и осталась. Нет, я даже спрашивать не стала, потому что знала ответ — Лара не стыдится меня. Просто боится осуждения, которого ей и так хватает со всех сторон. Не работает, ребёнка толком не содержит, из психушки не вылезает, ещё и живёт с какой-то неприлично молодой девчонкой. Но это с их стороны. Так видят только те, кто не хочет смотреть вглубь. Мне же все равно на её проблемы, диагнозы, количество денег в кошельке и суммы долгов. Потому что это моя Лара. Жаль, никто об этом не узнает. Жаль, нам так и придётся прятаться. Вечно. Я просто равнодушно кивнула, закрывая за собой дверь спальни. — Сашенька, не обижайся, — послышалось вслед. Я замерла на полпути к кровати, сжала кулаки и проговорила: — Я не обижаюсь. Сейчас приду. Я сняла с себя матерчатые шорты и футболку, что выглядела ну слишком очевидно домашней. Вытащила из отделения шкафа, выделенного специально для меня, свои черные джинсы и какую-то аляпистую кофточку в полоску. Вот, теперь выгляжу так, будто просто зашла в гости. И чувствую себя так же. Снова. Нет, Лара, ругай меня, отталкивай, поноси последними словами, но не забирай у меня ощущение дома. Я слишком долго искала его. Я устало прикрыла глаза. Дверь скрипнула. Мои зубы, в свою очередь, тоже. — Сашенька, краску пора смывать, — из-за дверного косяка выглянуло ласковое лицо, --Ой, ты куда-то собираешься? — Нет, это мой сценический образ, — чуть грубовато бросила я, — Забей. Сгреби со стола мои рабочие памятки, а то… — Саша! Лара в два шага подлетела ко мне и, взяв за плечи, притянула к себе. Я ткнулась носом ей в грудь, ткань махрового халата нежно гладила щеки. — Прости, я все порчу, — проскулила я, — Просто не хочу чувствовать себя чужой здесь. Если бы не краска, Лара бы уже погладила меня по волосам, как она любит делать. Запустила бы в них свои длинные пальцы, приятно почесывая, целуя в макушку. Но пока что она только покачивала меня в объятиях, шумно дыша. У неё всегда дыхание сбивается, когда она нервничает. — Ты и не чужая, — прошептала она, — И ничего ты не портишь. Саш, просто… — Я понимаю всё. Не глупая, — вновь в моем голосе холод, который я не контролирую, — Ладно, сейчас волосы отвалятся. И, выскользнув из объятий, иду в ванную. Поливая тёплой водой голову, я услышала звонок в дверь и характерные звуки возни, топот кошачьих лап по полу — первые пошли проверять, кто пожаловал. Силясь скорее закончить, я залила водой пол, но вышла ровно в тот момент, когда Фаина шагнула в прихожую, сразу в объятия Лары. Какая-то вся возбужденная, расхристанная, с глазами по пять копеек. На все едва слышные вопросы Лары она молчала, пытаясь отдышаться. Точно черти за ней гнались. Рыжие волосы чуть поотросли, убранные теперь в неряшливый хвостик, куртка расстегнута до середины, на колготках широкая стрелка… Да, определённо не все в порядке. Вечер обещает быть длинным. — Фая, здравствуй! — весело поприветствовала я, — У Лары сегодня приёмный день. Меня покрасили, видишь? Женщина повернула голову в мою сторону, проморгалась, растирая по векам пошлые голубые тени, и прохрипела: — Привет, Саша. А Аня умерла, — и, отстранившись, осела на ящик для обуви, — Вот. Из моего горла вырвался истерический смешок, а полотенце свалилось с мокрых волос, и они рассыпались сосульками по плечам. Лара, прищурившись, закусила губу и рефлекторно обхватила себя руками. Но по её лицу я видела, что подобные заявления слышать приходится не впервые. Отличное начало дружеских посиделок. — Фая, все нормально? — женщина присела на корточки рядом, — Это тебе голоса сказали? Фаина раздраженно замотала головой, стряхивая с плеча её руку. — Я не сошла с ума! — озлобленно воскликнула она. Лара продолжала смотреть с недоверием. Я же просто замерла на месте с полотенцем в руке. — Я встретила сегодня её маму, — задыхаясь, объясняла Фая, — Я же живу на Горького, а она там, дальше, где первая школа, через дорогу почти что. Мы виделись… На днях виделись, в магазине, я ещё спросила, как дела, а она такая… В серёжках золотых, такая… Фаина заскулила, уронив голову на колени, и вцепилась в руку Лары, заботливо её поглаживающую. Мы переглянулись. Весь этот сюр начинал походить на правду, почему-то я ей верила, и мне это совсем не нравилось. — И что, Фая? — осторожно спросила я, тоже присев рядом. — И она сказала, что все хорошо, и я так… так рада была, я её же видела когда, она такая все грустная. И вот, я Светлану Юрьевну встретила, а она в косыночке чёрной, ни жива — ни мертва стояла у этого… У подъезда. Она вновь сделала паузу, чтобы отдышаться. — Сказала, что Аня умерла ночью. Таблеток наглоталась, галоперидола там, ещё чего-то, и не откачали, не успели, — она качнула головой, продолжая растирать по лицу незамысловатый макияж, — А я её видела! На днях! И она сказала… — Блять, — только и вырвалось из моего рта, — Фая, ты сейчас таблетки пьёшь? — Да пью, Господи! — всплеснула она руками, — Такое захочешь — в самых плохих галлюцинациях не увидишь. Её похоронили на Софийском, кажется. Её парню десятку же впаяли, и она… Перед глазами поплыло, а после в голове возникли очертания забитого окна, мутный белый свет стелется по протертому линолеуму, солнечные зайчики скачут по пестрому халату темноволосой девушки. Она смотрит в стену, плечи её укрыты водопадом кудрей, руки обхватили колени. И она говорит: — Мы обязательно поженимся, когда он выйдет из тюрьмы. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Карие глаза светятся добротой и надеждой, которую никому не отнять. Тёплые ладони гладят вздрагивающую спину маленькой Кати, снова напуганной чем-то в собственной голове. Взгляд такой светлый, печальный, во всем её образе смирение и спокойная уверенность — все будет хорошо. Неважно, когда именно, но будет — это аксиома. Потому ли, что доказать аксиому нельзя, Аня утратила в неё веру? Кто угодно, но не Аня, нет. Это было бы больно, но я бы не удивилась самоубийству Фаины или Симы, Лары, своему собственному. Пришла бы мысль, как после смерти Веры Лапиной, что к этому все и шло. Другого исхода быть не могло, она отмучилась, ей там легче, ей там лучше. Но Аня, которая верила сама и одним своим видом вселяла веру в других! Так же нельзя! Так же нечестно, Ань. Это почти предательство. Ждать оказалось больнее, чем ты представляла себе? Голос отца так и не оставил тебя в покое? Реальный мир разочаровал своей жестокостью? Что же случилось с тобой? Мы сидели на кухне. Лара пустым взглядом гипнотизировала остывший чай в кружке, Фаина нервно теребила фантик от леденца. — Помянуть надо, — вдруг сказала Лара. Фая всхлипнула, согласно кивая. Мне почему-то вспомнились старые фотографии, найденные как-то раз в бабушкином чемодане. Я тогда достала из-под груды книг потрепанный конверт, а оттуда высыпались черно-белые кадры. Зима. Толпа людей на фоне покосившейся избушки. Гроб, усыпанный цветами и венками, в нем худой, измученный болезнью мужчина с восковым лицом. Вокруг стоят женщины в тёплых платках, опустив взгляды и утирая скорбные лица рукавами. Среди них я вижу молодую девушку лет двадцати, полненькую, хорошенькую, светлые волосы выбиваются из-под шерстяной косынки. Это моя бабушка. Совсем юная, потерявшая родного отца. Нервно сглатываю, прогоняя из головы похожие кадры — зима, снег, толпа, но в гробу бледная Аня, тёмные кудри рассыпались по подушке, а на губах спокойная полуулыбка. Лара вытащила откуда-то с верхней полки, из-за коробок с крупами и макаронами, чекушку водки. У меня округлились глаза. — Это на чёрный день, — пояснила она, — На сегодня, похоже. Стекло бутылки звякнуло, резко ударившись о поверхность стола. Лара сдвинула в сторону кружки с чаем, достала из ящика стопки и плеснула немного мерзко пахнущей жидкости каждой из нас. Я с вопросом посмотрела на Фаину — с её серьёзными лекарствами такое вполне может закончиться еще одними похоронами, но та, неглядя, опрокинула водку в себя первее всех. — Она старалась, — вставила я свое слово приличия ради, — В ней была эта отвага. Наверное. Ей больше не грустно. — Мы все стараемся, — необычайно пессимистично, не в своей манере, заметила Лара, — А толку? Почему-то казалось, что такие фразы исключительно моя прерогатива. Фаина шмыгнула носом, кивая в знак то ли согласия, то ли просто так. Лампочка мигала, уютная кухня стала холодной, пропахла спиртом и горечью. А ещё тишиной. Убивающей тишиной, когда каждый зарывается в свои мысли, силясь найти ответ, но его просто не существует. Фаина очень скоро отключилась на диване, мы накрыли её пледом и сунули подушку под голову. Я ушла в спальню, легла, ждала Лару, которая вдруг решила затеять уборку на кухне, но она пришла уже тогда, когда я почти задремала. Опустилась рядом, как не родная, поверх одеяла, и уставилась невидящим взглядом в потолок. В темноте я различала её аккуратный профиль, память о случившемся в пелене сна чуть затерлась, потому я привычно обняла женщину за живот, тыкаясь ей в плечо. — Не надо, Саш, — послышался в ответ на касание ровный голос. Я мигом проснулась и поднялась на локтях, вгляделась в её лицо. Бледное. Больное. Пустое. — Я, наверное, тоже хочу. — Чего ты хочешь? — не поняла я, потирая глаза. — Взять все эти таблетки и… — она осеклась, — Не думай. Спокойной ночи. И отвернулась от меня, обнимая себя за плечи. Я замешкалась, напуганная, желая притянуть её к себе, целовать, просить дать клятву о том, что она не оставит меня, но я понимала — сделаю хуже. А моя аксиома состояла в том, что если я буду рядом, если Лара будет обласкана моим вниманием и заботой — вся её боль уйдёт. Но, как показывает практика, аксиомы тоже не дают никакой гарантии.