Проклятые не плачут

Иногда меня дико, до скрипа зубов раздражал тот факт, что у меня есть тело. Объясню — однажды я просто пришла к выводу, что мое тело, эта нелепая оболочка их мяса и костей, для меня как нежеланный ребенок, за которым я теперь обязана ухаживать. Будто я девчонка, залетевшая в пятнадцать, которую набожные родственники заставили родить. А ещё так хочется свободы, не думать о сложном, не быть взрослой. Но ребёнка приходится кормить, укладывать спать, мыть, одевать, водить по врачам, тратить на все это деньги и нервы, а хотелось бы ничего этого не знать. Но ведь если я не буду выполнять все его желания, удовлетворять потребности, любить, в конце концов — «ребенок» начнет плакать и не отстанет от меня, пока я не сдамся и не суну ему в руки кулёк конфет. Мой разум будто бы совсем отдельно существует, не здесь, без привязки к тому, что я каждый день вижу в зеркале. Что-то несовершенное — здесь прыщ, тут неэстетичная складка, там растяжка, словом, далеко до идеала. А сознание моё не хочет принимать эту слабую, бесполезную оболочку. Хрупкую, невечную, смертную. Больную. Мой разум — цветущий сад с волшебные яркими птицами на ветвях раскидистых деревьев. Мой разум — пылающая лава, извергающаяся их величественно возвышающегося над Помпеями вулкана. Мой разум — бескрайние белые фьорды, бушующий океан, тихий хвойный лес, в небе которого ветви сплетаются в узор. У него столько граней, в нем столько тайн, столько любви. А тело в сравнении с ним так ничтожно. А потом что? Конечно, ребенок вырастает. Птенец выпорхнул из гнезда — так, кажется, говорят? Оставляет старую мать, уходит. Предаёт. Да, тело может предать. И мою Лару предало без всякой жалости. Это было белое зимнее утро. Как раз после того, как Фаина так некстати завалилась с плохими новостями. Я резко проснулась от оглушающего писка будильника из телефона Лары. Он лежал на гладильной доске, в двух шагах от кровати. Лара специально не клала его рядом с собой, чтобы во сне не выключить, а уж точно встать хотя бы затем, чтобы этот звук не раздражал. Я не спешила открывать глаза и вылезать из-под одеяла, ожидая, что Лара сделает это за меня, как всегда и было. Но писк продолжался. Динамик надрывался уже с минуту, игнорировать это сил больше не было. Я раздражённо фыркнула и резко повернулась на другой бок. И наткнулась на взгляд Лары. Она не спала. Похоже, не только в последние минуты, а вообще в принципе — под глазами тёмные круги, как фингалы, лицо отекшее. И безразличное. До того, что напугало меня. Лара смотрела в пустоту, игнорируя и меня, и этот злополучный будильник. Но я, ещё наполовину спящая, не придала этому особого значения. Просто не поняла, беспокоило лишь одно — скорее остаться в тишине. — Ты чего? — сонно спрашиваю я, откидывая одеяло, — Выключила бы. Молчит. Медленно опускает веки. Я, перелезая через Лару и обеих кошек, свернувшихся у неё в ногах, тянусь к телефону и, слава богу, трель прерывается. — Фаю, наверное, разбудили, — хмыкаю я, потягиваясь, — Сейчас же семь только. Ты еще поспишь, может? Мне сегодня в восемь надо быть. Нет ответа. — Ре? Настороженно хмурясь, я опускаюсь на край кровати и слышу характерный скрип досок. Моя рука мягко ложится на её обнажённое плечо, и Лара вздрагивает, напрягаясь. — Я ещё полежу, — слабым голосом мямлит она, — Сама соберёшься, зайка? — Конечно, — усмехаюсь я, — Я ж не маленькая. Спи. И, оставив на её щеке короткий поцелуй, выхожу из спальни, тихонько прикрывая за собой дверь. Кухня залита солнечным светом, а небо за окном такое синее-синее. Я улыбаюсь, чувствуя, как влияние тяжёлого вечера потихоньку сходит на нет, уступая место детской радости солнышку и иллюзорному теплу. Оно напоминало о том, что зима не бесконечна. Каждый год я думала — если доживу до весны, то дальше нет ничего невозможного. И каждый год я была права в этом. Завтракать в одиночестве было непривычно. Я гоняла туда-сюда по тарелке вчерашние макароны, запивая их приторным чаем, и чувствовала себя не на своём месте. Все поднимала взгляд, когда слышала любой шорох в глубине квартиры, надеясь, что это Лара идёт ко мне. Но это были либо кошки, либо соседи сверху. Странно. Странно видеть стул возле холодильника пустым. Обычно там, напротив меня, всегда сидела хозяйка квартиры, пила кофе, щурясь спросонья. Зевала, приглаживая встрепанные волосы, потягивалась, поднимая изящные руки к потолку. Улыбаюсь, воспроизводя в голове ежеутреннюю сцену. Без Лары на кухне пусто. Никто не гремит посудой, не шумит вода, не звучит хрустальный голос, рассказывая о странных снах и планах на день. А она ведь лежит через стенку. Вот настолько крепко я прикипела к этой женщине. Впрочем, я решила списать её необычное желание остаться в постели на выпитую вчера водку. Да, до смешного мало, но с новыми лекарствами она стала хуже переносить любой алкоголь. Полежит до полудня, а потом позвоню ей с работы, как перекур будет — и узнаю, что все хорошо. Из гостиной, спотыкаясь, выползла Фаина. Всклокоченная, с размазанной косметикой, в мятой юбке. Я невольно усмехнулась. — Доброе утро, — поприветствовала она, — Лара ещё спит? Я кивнула, вставая, чтобы налить гостье кофе. — Странно, — цокнула Фаина, — Можешь мне без сахара налить? — Конечно. Ты бери печенье, зефир… На кухню, обгоняя друг друга, вбежали Туся и Тина, услышав характерный звук открывания шкафчика, где хранился их корм. Пушистые завертелись у меня под ногами. Я, протянув руку, зачерпнула из пакета горсть корма и сыпанула сначала в одну миску, потом в другую. Кошки посмотрели на меня странно, с каким-то немым вопросом. Кормила их всегда Лара и только Лара. — Ты тут живёшь? — спросила Фаина, отпивая горячий кофе. Я похолодела. Появилось ощущение, что за спиной стоит Лара, строго качая головой на мою мысль о том, чтобы ответить честно. — Нет, — пожала плечами я, — У меня окна меняют, гостила пару дней, сегодня домой поеду. Какая чушь. Знала бы Фая, где я живу — ни за что бы не поверила, что кто-то будет в этом гадюшнике окна менять. Там надо менять сам дом. Как минимум. Я любила тайны, но от того, что приходится хранить эту, про нас с Ларой, было больно. О ней ведь всему миру хочется рассказать, со всеми своим счастьем поделиться, потому что невозможно столько всего в душе носить. Но ещё не время. И вряд ли время настанет. Фаина допила кофе, поблагодарила, извинилась за вторжение и перед уходом бросила зачем-то: — Ты аккуратнее тут. То, что она спит долго — плохой знак. Лара не вышла её проводить, слыша, как мы в коридоре прощаемся. Может, уснула. В любом случае, я старалась вести себя тихо. Причесалась, заплела свои теперь почти что белые волосы, которые все равно надо тонировать, в хвост, неброско накрасилась и, закинув на плечо рюкзак, вошла в спальню. Лара лежала ровно в той же позе, что и в момент моего пробуждения. — Ре, — тихонько позвала я, — Я пошла. В ответ она ничего не сказала. Похоже, действительно спит. Я аккуратно подоткнула одеяло, улыбаясь от накрывшей меня нежности при виде неё, и бесшумно покинула квартиру. Меня ждала освещенная холодным солнцем улица, бодрящий мороз, пускающий по щекам румянец, толкучка в автобусе, дым заводов — словом, обычный будний день. Мысли об Ане и странностях в поведении Лары я привычно глушила песнями группы Электрофорез. Может, от соизволившего выйти солнца, а может, что просто так показалось, люди сегодня даже какие-то менее угрюмые. Улыбчивые, доброжелательные с виду. Где серые лица, под кожу которых впитался удушающий смог? Затишье перед бурей. Я, поздоровавшись с вахтером, бодро вошла в офис. Как обычно прошла к своему месту, пнула рюкзак под стол, с грустью осознавая, что на перерыве придётся, как раньше, идти за шаурмой в ларёк. Уже собираясь включить компьютер, я заметила выходящего из кабинета Инессы руководителя группы. Махнула как обычно понурому Стасу рукой в знак приветствия, а он будто только этого и ждал. — О! — воскликнул он, — Калинина Саша, подойди сюда. Я, заранее почуяв неладное, быстро прошла к его столу в конце ряда. Он уселся в кресло, что-то расслабленно печатая на клавиатуре. Неглядя на меня, парень произнес с нескрываемым укором: — Ты мои сообщения вообще не читаешь? Чего пришла-то? Да, он, вроде, что-то писал мне вечером, но я была совершенно не в настроении решать рабочие вопросы. Смахнула уведомления, а потом вовсе о них забыла. — Так работать, — непонимающе протянула я и в шутку озвучила: — Могу домой пойти, конечно. — Так иди. Я закатила глаза, опершись о перегородку его рабочего места. Глянула на время — уже десять минут страдаю ерундой, а вернуться сегодня лучше бы пораньше. Все же мысли о состоянии Лары не давали покоя. Надеясь, что уже скоро смогу начать обзвон, я спросила: — Ладно, чего хотел-то? — Тебя с линии сняли, — пожал он плечами, не отвлекаясь от своих дел, — Обосралась с рефинансированием, вроде, три критические за звонок. Я поговорю с Инессой насчёт переобучения, а пока… О, нет. Сердце упало в пятки. — Чего? — воскликнула я, сделав шаг вперёд, — В смысле? У меня все идеально было, на прошлой неделе почти все прослушанные на сто баллов! — Не ко мне вопросы. Не мы слушали, а банк. Иди, мне работать надо, я позвоню, как с Инессой поговорю. Ещё с десяток секунд я стояла возле него, сверля парня выжидающим взглядом. Видно, надеялась, что он просто неудачно пошутил. Да, раз в месяц банк выбирал один случайный звонок, прослушивал его и давал свою оценку по поводу качества работы сотрудника. Похоже, мне просто не повезло. Удача повернулась ко мне задницей — и выпала именно та запись разговора, в которой я больше всего налажала. Критическая ошибка и ноль за звонок сами по себе не были чем-то страшным, если ты не гонишься за премиями и повышением, на что мне было плевать, но только не в случае, когда слушает банк. Нас всех пугали этим ещё на обучении, но каждый надеялся, что пронесёт. И большинство правда пронесло. А меня нет. Я вывалилась из дверей офиса, закурила. Переобучить меня могут только на другое направление по работе с какой-то частной клиникой, куда я и хотела пойти изначально, но мест не было. Не факт, что они появились. Платили там ненамного больше, зато план был куда выше, а нервы сотрудников, похоже, железными, ведь срывались на них ещё чаще, чем на «кредиторов», как называли нас. Солнце, слепящее глаза, вдруг перестало иметь для меня всякое значение. День окрасился в серые тона, синее небо стало не таким уж и синим, мороз не бодрящим, а мерзким, путь в автобусе домой не приятной поездкой с музыкой в наушниках, а изматывающей и долгой трясучкой по кочкам. Даже если мне повезёт и я попаду на переобучение — дней десять никаких денег зарабатывать не буду. А если не повезет — я просто уволена. Лара тоже без работы, с пособием, равным прожиточному минимуму, половина которого уходит на оплату коммуналки. И нам никто не поможет. Совсем никто. Страшно. Я боялась все сильнее, с каждым шагом, что приближал меня к подъезду. Как я ей об этом скажу? Не добью ли? Слишком много плохих новостей за неполные сутки. Но врать я тоже долго не смогу. Черт, почему всегда все происходит вот так разом, в одно время? Поворачивается на сто восемьдесят, выводит из равновесия. Жизнь решила дать мне пинка, когда я только-только начала привыкать к спокойствию. Захожу в квартиру, швыряю рюкзак на пол. Снег тает во влажных волосах, почти незаметный в их голубоватой белизне. Уткнуться бы Ларе в плечо, заскулить бы, забыться. Чтоб она меня гладила, жалела, шептала, что все будет хорошо. А ей кто это будет шептать, если не я? И вот ещё одна деталь. Лара не вышла встретить меня. В квартире тишина. Дверь в спальню закрыта, как я и оставила. — Лара? — позвала я. Может, ушла куда-то? Но её сапоги стоят на обувнице, дубленка на вешалке. Я занервничала, быстрым шагом направляясь в комнату. И застала мою Лару лежащей в полумраке. Шторы плотно задернуты, пахнет куревом, на тумбочке стоит полная пепельница, из которой поднимается струйка серого дыма. Пепел везде — на полу, на столе, на краю кровати, на её белой майке и халате. Она даже не повернула головы, когда я вошла. Я опешила. Единственное, такое нелепое, что вырвалось изо рта: — Охренела в квартире курить? Она, кажется, неглубоко вздохнула. Бледное лицо сливалось в полутьме с наволочкой и простыней. Не белой, нет, такой голубоватой — мы обе по понятным причинам ненавидели белое постельное белье. Нет, тут дело точно не в водке. Точно не в недосыпе, не в физическом недомогании. Я ведь ещё утром все поняла, но предпочла уйти в отрицание, потому что правда ранит. И признавать её не хочется. Я не готова. Я не могу. Я хочу зажмуриться, а потом открыть глаза — и она снова улыбается, завлекая меня в объятия. — Лара, что с тобой? — я присела на корточки рядом с кроватью, стряхивая с простыни пепел, — Опять началось? Она кивнула. — Прости, что тут курю, — тихонько проговорила она, — И что утром не проводила. Мне надо поспать. — Ты не спишь, ты просто лежишь. — Сплю. Иногда, — медленно двигались пересохшие губы, — Ты, Сашенька, поезжай домой. Мне надо поспать. Мир заскрежетал, словно рушится многоэтажное здание и меня вот-вот накроет обломками. Я замотала головой, схватив её за руку, и твёрдо заявила: — Мой дом здесь. Ре, ты ела? — Нет. Ей словно каждое слово причиняло физическую боль. — Значит, надо поесть. Я решительно встала с пола, сгребла в ладонь вывалившиеся из пепельницы окурки, а потом и её саму, унесла все это и выбросила в мусорное ведро. Вернулась с тряпкой, вытерла тумбочку и пол. Пахло хуже, чем в туалете больницы после вечернего курения, поэтому я распахнула настежь окно, впуская в спальню искрящийся от мороза воздух. Батареи грели так, что везде была страшная духота, а Лара ещё и пролежала так несколько часов с закрытой дверью, в дыму и угаре. Немудрено, что ей теперь плохо. Куревом пропахло, похоже, все вокруг, и мне было бы наплевать, если бы не мысль о том, что здесь ещё спать Алисе, и ей вряд ли будет приятно. — Пойдём, Лара, надо позавтракать, — я положила руку ей на лоб, — Вставай, тут пусть проветрится. Замерзнешь. — Саша, я не встану. — Встанешь, — твёрдо заявила я, — Ну, давай руку. Ей пришлось сдаться. По ощущениям, Ларе даже глаза тяжело было держать открытыми. Со второй попытки она поднялась, пошатываясь, и схватилась за меня. Похожая на немощную старуху, на онкобольную, бледная, измученная. Смотреть тяжело. Как тряпичную куклу, я усадила её за стол. От яркого солнца она едва могла смотреть перед собой, отворачивалась в сторону, игнорируя все остальное. Я засуетилась у плиты, трясясь от волнения и паники, едва не опрокинула на себя чайник с кипятком. Еле донесла до стола кружку, что ходила ходуном в моей руке. — Давай, пей чай, — я придвинула кружку к ней, — Чего тебе хочется? Макароны есть, блины ещё остались… — Я устала. Не хочу. — Я знаю. Надо. — Поезжай домой, — простонала Лара, прислоняясь головой к стене, — Пожалуйста, просто уходи. Я сложила руки в замок на столе. Обычно, если меня прогоняют — я ухожу, причём два раза повторять мне не надо. Но как я оставлю её тут? Она до спальни-то обратно не дойдёт. Логично было предположить, что такое с ней не впервые, наверняка она уже вывела какую-то тактику для борьбы с этим состоянием за долгие годы болезни. Нет. Как я могу уйти? Кто даст мне это право? — Значит, будешь есть блины, — вздохнула я, поднимаясь, — Три штуки. — Нет. Я присела возле холодильника, пытаясь нащупать нужную тарелку на нижней полке. — Две? — Саша, нет, — непреклонно буркнула она, — Нет. Ни сил, ни желания жить, зато себе на уме, как обычно. Было бы забавно, если бы не было так печально и страшно. Но я тоже так легко не сдамся. — Один, — продолжала торговаться я, — Договоримся? — Тогда ты отстанешь от меня? — Хорошо. Я раздражённо сунула тарелку с одиноким блинчиком в микроволновку. Наблюдая за тем, как он кружится внутри в оранжевом свете, я ощущала спиной взгляд Лары. Обернулась. Все те же светлые волосы, едва касающиеся кончиками плеч, да и то потому, что она склонила голову. Белая майка открывает бледные плечи в веснушках. Серебряный крестик лежит в ложбинке между грудей, цепочка огибает ключицы. Лара Орлова. Лара. Ре. Незнакомка в чёрном, у которой единственная ассоциация с зелёным цветом — Билли Айлиш. И тут я поняла, что не узнаю её. Это не её голос, не её слова, не её грубость и холод во взгляде, не её выражение лица, не её движения, скованные и медлительные. Будто что-то завладело её телом, выгнало сознание моей Лары, нежной и доброй, что-то темное заняло её место. И мучает теперь нас обеих. Она с отвращением откусила краешек чуть подгорелого блина, залила его глотком чая, а потом посмотрела на меня, будто спрашивая: «Довольна?». У меня ком застрял поперёк горла. Хотелось выть. — Можно теперь мне лечь? — ядовито выплюнула она. — Ложись. Хочешь, я обниму тебя? Я робко коснулась её ладони, но Лара поднялась с места, проигнорировав это. И осторожно, держась за стену, покинула кухню. Солнце скрылось за тяжёлыми кучевыми облаками, обернувшимися стекловатой. Я снова просчиталась. Чего я ждала, с другой стороны? Что так будет всегда? Совместные завтраки в семь утра, смех, понятные лишь нам двоим шутки, свежесваренный кофе, фильмы по вечерам, походы в супермаркет и споры по поводу того, что готовить на ужин, разговоры обо всем на свете, поцелуи, которых всегда мало, касания, которых всегда хочется больше, объятия перед сном, радость от встреч с Алисой, плетение косичек, прогулки по заснеженной аллее, да? Так все должно было остаться до скончания века, спокойно и тихо, по-домашнему уютно, время обязано было замереть, воспроизводя вновь одно и тоже изо дня в день? О, если бы, если бы. Уткнуться в ее волосы, приобнять за плечи, даже через одеяло чувствовать её тепло. Забываться сном рядом с ней, видеть в грезах дивное будущее, где она рядом. Всегда просыпаться позже, чувствуя приятный аромат, доносящийся с кухни. Это не моё. Не для меня. Не моя квартира, не моя кружка на столе, не моя женщина в спальне. У меня из-под ног выбили и без того шаткую табуретку — и я повисла в петле. Может, ей проще пережить это одной. Может, ей стыдно. Может, я облажалась где-то и не заметила. Критическая ошибка и ноль за звонок. Ноль за идиотские попытки помочь. Меня ждёт аварийная хата, бутылка «Балтики», которую я ещё неделю назад оставила в холодильнике, холод негреющих батарей и скованная льдом река, вдоль которой снова идти. Я вытерла рукавом сопли, подняла лицо к потолку, чтобы слезы затекли обратно, где им и место, и решительно поднялась. Надела пальто. Бросила ключи на тумбочку. Глянула в зеркало по привычке — а на нем два следа от помады — её персиково-коралловой и моей ярко-красной. Хотелось сунуть в рот два пальца и выблевать к чертям собачьим свое сердце, мозг и паутинки нервов. Лишь бы не чувствовать. Я подошла к двери спальни, толкнула её слегка и взглянула на Лару, снова утонувшую в одеяле и простынях. Мой маленький призрак, которому так больно, а лучшая помощь от меня, как не прискорбно — не мешать. Я бы забрала её боль, хотя бы часть. Но бесконечность неделима. — Лара, я ухожу, — через силу проговорила я, — Будь умницей, хорошо? Береги себя. Она повернула голову на мой голос. На щеках блеснули дорожки слез. Но в лице нет грусти. Лишь пустота. — Прости, — одними губами прошептала она, — Прости, что я вот такая. Тебе нужно… — наморщила лоб, как от боли, — Нужно найти хорошего мальчика и… — Не говори так, — перебила я, сделав шаг к кровати, — Не тебе решать. — Почему все так? И она расплакалась. Второй раз в жизни я видела её в слезах, и как же это больно. Сердце обрывает ритм, рвётся к ней, чтобы утешить, успокоить, приласкать. А тело стоит, как в землю вросло. Боится сломать что-то, хрупкие косточки её и без того изуродованной психики. Но довольно страха. Сажусь рядом, припадаю к её груди, обнимаю за шею, за вздрагивающие плечи. — Ларочка, ну почему тебе плохо? — Не знаю. Все сразу, — скулит она сквозь всхлипы, — Все больно, вообще все больно, представляешь? Куда не посмотришь — больно. Я подскакиваю, кладу ладони на её щеки, поворачивая бледное лицо к себе. Синие глаза, полные слез, глядят прямо мне в душу, а в них и правда концентрат боли. — А ты сжимай мою руку, когда больно, — силюсь улыбнуться, но губы дрожат, — Я же здесь. Пока не прогонишь. Она последовала совету, сжала моё запястье, притянула к пересохшим губам и коротко поцеловала. Кожей я ощущала влагу её слез, они обжигали, ядовитые, разъедали плоть до кости. — Я ведь тебя использую, — всхлипнула она, — Сашенька, так нельзя. — И пусть! Мне все равно, — отчаянно воскликнула я, а потом зашептала на ухо, касаясь щекой холодного металла сережек, — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Боль пройдёт. Боль не вечна. — Просто надо ждать? — Да. Мы лежали так, в пропахшем сигаретным дымом полумраке — она на спине, на краю кровати, я полусидя, опустив голову на рвано вздымающуюся грудь под белой майкой. Сердце Лары отбивало нестройный ритм, щекотало слух, но внушало покой — она жива, она здесь — значит все ещё можно исправить. Значит надежда есть. Та самая, что умирает последней, а бывает, что и вообще живёт вечно. Я прекрасно понимала — так будет всегда. Малейшее потрясение, что нарушит хрупкое равновесие — и Лару сорвёт. Она сляжет, взгляд потухнет и опустеет, разум оставит больное слабое тело, предавшее его, появляться будет лишь проблесками. Как звезды во тьме тяжёлого январского неба. Не разглядишь. Но я всегда любила до упора смотреть в черноту, ожидая чуда. Лара не поправится. Выйдет в ремиссию на год, месяц, неделю, но болезнь навсегда с ней. Алла Леонидовна сказала бы: «Запущенный случай». Ну и пусть. Я подожду столько, сколько нужно. Как там Цой пел? Любовь стоит того, чтобы ждать.