Проклятые не плачут

не говори мне ни слова, пой, а я буду слушать.

мне уже было так плохо, что вряд ли станет хуже.

сестра! нас могла бы с тобой сблизить

бесконечная нежность.

как жаль,

что вся моя боль — только предмет для твоих насмешек.

© Елена Войнаровская

Наверное, это были самые депрессивные недели за… не знаю даже. Конечно, я заставала времена и хуже — нищету, бесконечную истерику от разбитого сердца и измены, в конце концов галоперидол и желтые стены, из которых, кажется, никогда не выбраться. Но то была моя боль. Жила внутри, множилась себе, жрала меня потихоньку. От неё никогда не ожидалось ничего сверх меры, все строго по накатанному пути, стадия за стадией, прямо ходячее пособие для студентов психфака. Я почти всегда точно знала, насколько все со мной плохо. А вот в голову к Ларе залезть не могла. Спала она много, но просыпалась стабильно часа в четыре, никак не могла поднять собственное тело с кровати. Смысла в этом не видела. Лежала и пялилась в потолок остекленевшими красными глазами, потерявшая на пару часов мотивацию их закрывать. Редко, но все же плакала. Казалось тогда, будто бы весь мир сжимается до размеров одной крошечной точки — её дрожи и всхлипов в скомканных простынях. Лара задыхалась, захлебывалась слезами, духотой, моими духами, пеплом собственных попыток вернуться в реальность. Чтобы заставить её поесть, мне приходилось чуть ли с не с бубном отплясывать у кровати. Несчастный стаканчик йогурта мы по чайной ложке ели несколько часов, прерываясь на сон, беспричинную злость, долгие извинения за все на свете, объятия и курение. Я вслух читала ей книги, которые смогла найти в обширной домашней библиотеке — сказки Бажова, стихи Есенина, мифы Древней Греции. Но это быстро выматывало Лару, так что едва ли хотя бы одно произведение было дочитано. — Я устала. Я совсем не могу ничего, — то и дело бормотала Лара, и заводила вновь свою шарманку: — Саша, поезжай домой. Но я неустанно повторяла, что буду здесь. Держала её за руку, если она позволяла. Ловила, как выражалась матушка, «Золушкин припадок» — проветривала комнату, мыла полы, вытирала пыль, стирала руками непонятно зачем. Ещё негромко включала музыку, храбрилась до невозможности, стараясь, чтобы Лара как можно чаще видела мою улыбку, и чтобы в конце концов улыбнулась в ответ. Но её хватало лишь на то, чтобы слегка приподнять уголок рта. Мне от этого становилось даже хуже. И я снова шла за тряпкой — пыль немножко скопилась по углам за два часа. Я изображала бурную деятельность, чтобы у Лары возникло ощущение — жизнь не замерла, она продолжается вокруг неё, кипит, бурлит даже здесь, в квартире, в четырёх стенах её спальни. Я все меньше смотрела в васильково-синие глаза. Их взгляд убивал меня. Мёртвый. Непривычно пустой. А ведь раньше всегда было так — единственным из всего окружающего меня разнообразия неживых предметов и людей как раз её глаза были тем лучом света, отрадой, потому что в них я видела страсть и желание. Порой я вскакивала под утро, напуганная, бежала в спальню, дабы удостовериться, что Лара там, живая. От её тела почти не исходило тепла. То, что согревало меня холодными ночами в больнице, теперь превратилось в белое холодное ничто. Кажется, дотронешься — и рассыпется на иглочки инея. Честно? Иногда мне хотелось колотить асфальт, разбивая в кровь костяшки. Иногда мне хотелось быть где-нибудь не здесь. Иногда хотелось сбежать, напиться или нажраться транквилизаторов. Выйти на улицу и идти, идти, идти прямо, куда глаза глядят. Или нестись по окружной, что есть духу, переходить на быструю ходьбу, когда дыхания совсем не хватает. И чтоб ветер в лицо, мокрый снег, визг тормозов и грохот колес, пусть всё кружится, оглушая и пугая. Пусть весь мир мерзкий, злой, такой страшный. Пусть забирает меня. Пусть сдерет мою кожу и высосет кровь. Только бы не возвращаться в квартиру, пропитанную болезнью и тоской. От этих мыслей было стыдно, когда я лежала на диване в гостиной, машинально поглаживая одну из кошек — даже не видела какую именно. И я поднималась, шла в спальню, смотрела на Лару, с головой укутанную одеялом — она теперь вечно мерзла. Ложилась рядом с ней. Но не трогала. Касания почему-то зачастую делали ей хуже. Потом сидела на кухне часами, снова искала себе занятие, лишь бы отвлечься — перемывала посуду по три раза, чистила картошку, что-то варила, тушила, жарила, бесконечно пила чай, курила, драила содой плиту и сантехнику. И опять в спальню. — Лара, пора обедать. Она сонно отвечала одно и то же каждый раз: — Я не хочу. Я складывала руки на груди, опершись о дверной косяк, и вздыхала: — Давай договоримся на пять ложек бульона. — Нет. — Четыре? — неустанно торговалась я, но реакции не видела, — Три. Три — и все. — Хорошо, — шептал приглушенный голос из-под одеяла, — Пусть. Её смешило то, как я воюю с ней её же оружием. Я знала. Но умение смеяться она утратила. Были вещи, на которые я повлиять не могла. Основной задачей оставалась поддержка в Ларе хоть какой-то жизни, я следила за тем, чтоб она ела и принимала лекарства. С остальным было сложнее. Светлые волосы свалялись, как колтуны на длинной кошачьей шерсти. Расчесать их она мне не давала. Вымыть тем более, запах оставлял желать лучшего — аммиак и вот этот самый, больничный, ни с чем не сравнимый. Выходит, не стены так пахли. Люди. Их отчаяние и бессилие. А ещё же дышать надо, вот беда. Только совсем не хочется. Но случались и хорошие дни. Чёрный занавес нашей реальности приотктывался, впуская свет. Тогда Лара вставала и выходила посидеть со мной на кухне, с интересом наблюдала за тем, как я нарезаю овощи для супа, как чищу лук, мою посуду. Мы не говорили, но общались взглядами и жестами, прикосновениями. Она дотрагивалась до моей руки, смотрела на растекшийся по доске помидор, и тогда я переворачивала его — резать становилось проще. Улыбалась в знак благодарности: «Спасибо, Ре», а Лара кивала: «Ты молодец». Молча. Слова, действительно, нужны не всегда. Деньги, меж тем, стремительно таяли. Стас так и не позвонил, зато позвонила Инесса с просьбой прийти забрать трудовую. Лекарства не все выходило получать бесплатно, я потратила полторы тысячи на упаковку квентиапина, только чтобы у Лары, плюсом ко всему, начался жуткий тремор. Хотела перепродать, но побоялась. Я понимала — нужны уколы, но с такими запросами сразу в стационар. За стекло и решётки. А Ларе нельзя туда. Не отдам. Одним утром я едва не подумала, что этот кошмар наяву закончился. Спали мы отдельно, я подскочила часов в шесть, как обычно, размяла затекшую шею. В квартире густая тишина, холодный свет сквозь голубые шторы падает мне на лицо, делая похожей на покойницу. Пора готовить завтрак, одновременно с этим придумывая тактику, по которой я и скормлю его Ларе. Но, войдя в спальню, обнаруживаю, что она сидит на кровати, обложившись подушками. Смотрит на меня и заявляет: — Мне нужно в душ. И чистая одежда. Все это время она так и не снимала белую майку и халат, к слову. Меня затрясло от радостной паники. — Да, Ваше Высочество, — в шутку кланяюсь я, — Помочь? Она кивает, протягивая ко мне похудевшие руки, покрытые мурашками. Я сижу на коленях рядом с ванной, розовая мочалка в моих руках осторожно, не надавливая, скользит по её спине. Все позвонки можно пересчитать, думаю я. Кожа такая тонкая, сероватая, как папиросная бумага. Страшно даже целовать — вдруг порвётся от спешного движения губ? Но даже сейчас я хочу её, дотрагиваясь лишь взглядом до полной груди, прижатой к коленям, до ключиц, которые так хочется ласкать губами, до эдельвейса на животе. Она так похудела, что мне страшно, кажется, пара дней — и ничего от неё не останется. Но мой призрак здесь. Прикрывает глаза, когда мои пальцы намыливают светлые волосы. Даже пены с первого раза нет — настолько они грязные. — Сколько прошло? — звенит её слабый голос сквозь шум из крана. — Прошло чего? — мои руки останавливаются, погружаясь в мыльную воду. — Времени. Сколько я такая? Вздыхаю. Я не помню. Такое чувство, что так всегда было и всегда будет. Но поддаваться ему нельзя. — Около недели, может, полторы, — пожимаю я плечами, — Нужно попробовать колоть амитриптилин. Я позвоню Фаине, может, у неё есть рецепт. — Ты меня простишь? Устало вздыхаю, смывая шампунь с её волос. — За что, Ре? Молчит. Я завожу старую песню, что повторяю, как мантру из раза в раз: — Мне плевать, сколько прошло. И сколько пройдёт. И болеешь ты три дня или десять лет. Это не делает тебя хуже. Утыкается лбом в мокрые колени. Вижу, что она устала. Значит, снова проспит пару часов, прежде чем наберётся сил на то, чтобы поесть. Нужно убрать еду в холодильник. — Я все ещё твоя Рената? — едва слышно шепчет Лара, когда я вытираю её махровым полотенцем. — Конечно, — коротко целую в лоб, — Что за вопросы? — Тогда поцелуй меня. Как раньше. На секунду её взгляд оживает, я ясно замечаю плящущих в синеве чертят, будто туман рассеялся. И, пока глаза её вновь не затянуло пеленой, я припадаю губами к её губам. Уже и забыла, какие они мягкие и как нежно целуют, как приятно, когда её язык сплетается с моим. Но, похоже, на это ушли все её силы. И снова все вернулось к исходной точке. Путеводная звезда скрылась за облаками. Так я хотела думать. Надеялась, что не погасла навсегда, завершив жизненный цикл. Солнце сгорит, Саш. И плевать. Лишь бы Лара не сгорела. Потом я всеми правдами и неправдами достала рецепт на амитриптилин в ампулах. Уколы чуть оживляли Лару на время, она даже как-то вызвалась дойти до магазина вместе со мной. Но затем происходил откат. Она вновь не могла делать ничего — только спала. Этого ведь нам было мало. Кто-то сверху решил, что нечего расслабляться. И послал новое испытание. Я в тот день курила на балконе, завернувшись в розовый кардиган, когда вдруг услышала характерный звук поворота ключей в замке. Глаза широко распахнулись, сигарета выпала из рук на бетонный пол. Лара абсолютно точно дома, я вижу её, задремавшую на диване под пледом, через стеклянную дверь. Тушу окурок, выбегаю в прихожую, попутно ища глазами что-то, чем можно обороняться. Но на пороге, румяная от мороза, в песцовой шубке, на которой лежат гладкие русые волосы, стоит Лиза. В руке сумка, в волосах снег, в глазах замёрзла тушь, на лице застыл вопрос. — Ты чего тут делаешь? — ошарашенно произносит она, но, не дожидаясь ответа, сдвигает меня в сторону и проходит в гостиную прямо в обуви, — Лара? Что с телефоном? Отец с ума сходит. Лара приподняла голову, но почти сразу уронила её обратно на подушку. Лиза вздохнула, застучала каблуком по полу и сама себе сказала: — М-да, ясно. Я хотела было вставить слово, но Лиза опередила, обращаясь ко мне: — Раз ты здесь, собери белье, мыло, щётку, ну, сама все знаешь, — бросила сумку на кресло, расстегивая пуговицы на шубе, — Я вызываю. — Кого? — Скорую. Прозвучало, как приговор. Над моей головой повисла гильотина. Неосторожное движение — и упадёт, разрубив пополам хрупкую шею. Нет. Нельзя. Не отдам! Ей это не поможет, я знаю, и она знает. Там лечат покоем и только, а покоя хватает и тут, ведь я рядом, ведь я лучше врачей и санитарок. Ведь я справлюсь. Наверное, справлюсь. Лиза повесила тяжелую шубу в шкаф, по-хозяйски прошла на кухню, плеснула себе воды в стакан, с пренебрежением окинула взглядом целый аптечный пункт на столе — вата, спирт, шприцы, таблетки, ампулы, рецепты и инструкции. — Госпиталь пора открывать, — подтвердила она мои мысли, — Ну, не стой столбом, давай, в темпе вальса. Откуда вообще у неё ключи и право вот так врываться? Откуда такая наглость и снисходительный тон, откуда столько недовольства во взгляде из-под пучков нарощенных ресниц? Нет. Не отдам. Но моя решительность испаряется, стоит только увидеть, насколько привычно для сестры Лары вот это все. Не в первый раз явно, даже не во второй. — Лиза, не вызывайте никого, — робко прошу я, — Пожалуйста. Ей уже лучше. — Я вижу, — с сарказмом выплевывает она, — Настолько, что… Мне на колени встать? Если надо — встану. Но пока я просто подскакиваю вплотную и хватаю ее холодную с мороза руку с идеальным неброским маникюром. — Лиза, я прошу, дайте ещё неделю. Но я вижу, как в женщине закипает злость и раздражение. Она отдергивает ладонь, брезгливо обтирает о чёрные брюки, и шипит: — Думаешь, это просто моя прихоть — туда её отправить? — ноздри раздуваются, в глазах гневный блеск, — Что я тут злодей, пришла и все порчу? Твою, блять, терапию? Знаешь, что будет потом? Лиза отвернулась к плите и резкими движениями включила все четыре конфорки, одну за одной. С тихим свистом пошёл едкий газ. Я кашлянула, протянула руку, чтобы это прекратить, но Лиза меня остановила. — Нет, раз уж ты так не хочешь её в дурку, то хоть не дай взять грех на душу. — Да что происходит? — не сдержалась я, рывком перекрывая газовый вентиль над плитой, — Что ты несёшь? — О, Саша, правильно ведь? — ухмыльнулась она, — Ты уйдёшь в магазин. Или в аптеку. Или на работу. А Лара откроет газ, закроет окна и ляжет умирать. Или сгребет все это, — она кивнула на таблетки на столе, — И сожрёт. А потом сожрут меня всей семьёй, что не уследила. Алиска сиротой останется. Этого хочешь? Я нервно сглотнула. Почему все всегда сложнее, чем кажется изначально? Почему нельзя просто поверить мне? — Нет, — мотаю головой, — Но я ведь никуда не ухожу. Я всегда с ней рядом. — Ещё и не спишь, наверное. — Почти нет, — с надеждой ответила я, не уловив иронии, — Дай ещё немного времени. Ей там станет хуже. — Ей станет хуже, если ты продолжишь эти игры в спасателя. Конечно, ей очень легко рассуждать. Лиза там не была. В лучшем случае в качестве посетителя стояла в фойе или под окнами, лишь в замочную скважину мира желтых стен заглядывала — и тут же убегала, как пойманный за шалостью ребёнок. Лиза не шла по этому коридору, считая шаги, количество тусклых ламп на побеленном потолке, людей и пауков в углах. Не лежала на тонком матрасе, не ощущала, как каркас кровати впивается в спину до боли. Не стояла в очереди на укол, не просыпалась привязанная за руки, не ела водянистую овсянку под пытливым взглядом медсестры. Не жила в том мире, совсем ином, отдельном, обособленном. Психотюрьма. Гребаная «зелёная миля». И я не могу просто сидеть и наблюдать за тем, как в квартиру войдут санитары, как смущающийся фельдшер будет задавать осторожные вопросы, как Лару под белы рученьки выведут на улицу, посадят в «буханку». Заберут у меня. Надолго. А я пойду покупать зефир и прокладки. И я расплакалась. Не конкретно от мысли, что Лару нужно сейчас собственноручно отправить туда, куда врагу не пожелаешь попасть. От всего сразу — от боли и тоски этих чёрных недель, от холода и неуюта квартиры, от снегопада на улице. Снег падает так медленно, аккуратно, будто кто-то кладёт его сверху. Я расплакалась от приближающейся весны, которую Лара увидит лишь через оконное стекло. А ведь солнце скоро вновь начнёт греть. Будут на канализационных люках сидеть взъерошенные воробушки, грачи прилетят, как на картине, серость неба окрасится голубым, под цвет её глаз, пар окутает деревья. И как же несправедливо — весна, что настанет лишь ради неё, не застанет Лару дома. И разрыдается косыми дождями. Прямо как я сейчас. В глазах Лизы промелькнуло сочувствие. Она положила свою ладонь с длинными ногтями на моё плечо, жестом приказала поднять голову. — Я не враг ей, — чуть виновато произнесла она, — Но она моя сестра. Я ответственна за неё. — Я знаю, просто… просто это так… — но из горла вновь вырвались лишь визгливые всхлипы. Я отвернулась, закрывая руками лицо. Сейчас я успокоюсь и сделаю все правильно. Поняв, видимо, что от меня толку не будет, Лиза сама направилась куда-то в коридор. Наверное, собирать вещи Лары. И меня как обухом по голове ударила мысль. — Лиза, — позвала я. Она остановилась. Я заметила, что ткань шелковой блузки чуть подрагивает — её тоже трясет, но она не покажет. — Почему ты просто не побудешь с ней рядом? — спросила я, утирая щеки, — Почему твоя помощь заканчивается на моменте вызова врачей? Почему? Я задала этот вопрос не в укор. Мне было так плохо, что весь мир вновь показался бесконечно добрым — и даже холодное смуглое лицо Лизы в тени коридора. Но вдруг её выражение смягчилось. В ранних морщинках проступила человечность. — Я не знаю, — выдохнула женщина, — Я не врач. — Так и не надо быть врачом. Будь сестрой. Это ты умеешь? — Не уверена, — Лиза как-то даже смутилась, сцепила руки за спиной, — Мне тяжело от… Просто мне тяжело. Я все ждала, что Лара вернётся. — Откуда? — шмыгаю я. — Не суть. Кто-то вернулся, да, — она медленно вошла обратно на кухню, — Но не она. Я скучаю по своей сестре, но там, на диване, это же не Лара. — Нет, это Лара, — возразила я, — Просто прячется. Её так запугали там, в больнице, что она теперь глубоко-глубоко внутри неё. Лиза пожала плечами. Сейчас, стоящая, прислонившись к обитой плиткой стене у раковины, она так похожа на Лару. Кажется, откроет рот — и оттуда вырвется мой любимый хрустальный голос. Сделает шаг — и услышу характерный звук её мягкой поступи. Но это не то. А мне пора прийти в себя. — Если бы отец не отправил её туда в первый раз, может, все было бы иначе, — с горечью вздохнула Лиза, — Ей не дали шанса. Я усмехнулась и поймала на себе странный взгляд из-под светлых бровей. — Так и ты ей шанса не даёшь сейчас, — развела я руками, — Она сильная, просто ты в неё не веришь. — Я за неё боюсь. — Так иди и поговори с ней. Дай понять, что тебе не все равно, — я раздражённо сжала кулаки и прорычала: — Что ж вы все натворили с ней? Кто это разгребать будет? Но Лиза не стала отвечать агрессией на агрессию, что было неожиданно. Она кивнула, выпрямилась во весь свой маленький рост, прочистила горло и направилась в гостиную. Медленно, боязливо, но без всякого сомнения в глазах. Прикрыла за собой дверь. Я услышала голос Лары: — За мной приехали, Лиз? Тишина. И потом робкое, дружелюбное: — Нет. И не приедут. Скрипнул диван. — Можно с тобой посидеть? Я расскажу про то, как мы ездили в Сочи, — в плавной речи дрожь и улыбка, — Ты же просила ещё давно. — Расскажи, Лиза. Два женских голоса долго гудели за стенкой. Сыпались смешки, шуршащая возня, один мягкий тембр сменял другой. Значит, и Лара тоже говорит. Большой прогресс. Я устроилась в спальне, включила телевизор, заполнив пустоту громкими сценами скандалов из какого-то российского сериала. Мне представилась эта квартира много-много лет назад, такая же светлая, но со старой мебелью, другими обоями и дверями, другой посудой на столе и фотографиями других людей в рамках на пианино. А ещё представилось, как две маленькие девочки здесь дерутся из-за игрушек, а потом мирятся на мизинчиках, носятся так, что пол трещит, хохочут, и их улыбки греют друг друга лучше, чем батареи. Впереди у них светлое будущее, настолько светлое, что его и не видно от ослепляющей яркости. И все хорошо. И просто. И не больно. Я задремала. Вошла в гостиную часа через четыре с момента нашей кухонной беседы с Лизой и обнаружила такую сцену — Лара застыла в своей обычной позе на боку, притянув к груди колени, а рядом с ней, в жуткой тесноте, обнимая со спины, лежит Лиза. Волосы их смешались друг с другом на подушке — желтовато-белые пряди Лары, холодные светло-русые Лизы. Обе женщины дышали ровно, спокойно — кажется, спали. Я не решалась подойти ближе — мне тут точно не место. Я не могла знать, станет ли Ларе лучше от резких перемен в общении Лизы с ней. Навсегда ли эти перемены или просто внес свою лепту внезапный стыд. Но я могла надеяться на хорошее, от усталости роняя голову на подушку, пахнущую Ларой. Не духами, которыми она и не пользовалась, не шампунем или кремом для рук. Просто её телом. Нежный запах, какой-то родной, что ли, свежий и едва уловимый. Сквозь сон я слышала, как Лиза покинула квартиру. Не стоило ожидать от неё многого, но я была благодарна за шанс, этот порыв и посильную помощь. Все же это моя война, раз я впуталась в неё. Раз дала обещание.