Проклятые не плачут

В язык въелась рябиновая горечь. Как алые ягоды-бусины, на нити моих нервов нанизывала Лара мысли о том, что это уже никогда не кончится. Я смотрела в окно и видела в сером небе алые буквы — она не выздоровеет больше никогда. Я мучилась бессонницей, читала книги, найденные в пыльном шкафу, и между строк на каждой странице — она не выздоровеет больше никогда. Выходила в магазин, шла вдоль домов метров триста, а на спине каждого встречного, будь то угрюмый старик в чёрном пальто или девочка-подросток в кислотно-зеленой куртке, читала приговор — она не выздоровеет больше никогда. В очереди на кассе следила за движениями губ обрюзгшей вульгарной продавщицы, они говорили — она не выздоровеет больше никогда. В снегу, в окнах домов, на рекламных щитах, в новостных сводках, в экране телевизора — она не выздоровеет больше никогда. Долгими зимними ночами мне снятся коридоры, лабиринты серых стен, вдоль которых я брожу, не находя выхода. А голос Лары все зовёт меня, где-то так близко, что рукой, кажется, можно достать. Но я бегу, бегу — а её нет. Нигде нет. Но Лара, такая местами мудрая и такая порою глупая, ещё давно сказала как-то, что самая тёмная ночь перед рассветом. Так и получилось. Когда мне уже начало казаться, что этот депрессивный эпизод становится депрессивным полнометражным фильмом из трех частей и сиквела, случилось чудо. Как по щелчку. А произошло это так. Ранним утром, когда за окнами ещё властвовала вечная зимняя темнота, меня разбудил какой-то шум рядом с кроватью. На кошек не было похоже, они обычно вели себя тихо, зная, что иначе будут без жалости выгнаны ночевать в коридор. Сквозь прикрытые веки я видела свет настольной лампы, бьющий в глаза. Но я абсолютно точно выключила её перед сном. Вытащив из-под одеяла руку, я лениво попыталась нащупать лежащую рядом, на привычном месте у стены, Лару. Но ладонью ощутила только сбитую простынь. И напряглась. Сон как рукой сняло, я приняла положение сидя ещё раньше, чем распахнула веки. — Ты чего, зайка? — послышался ласковый голос справа, — Рано ещё. В кресле у комода, в свете лампы на фоне плотного тюля, сидела Лара. На ее голове было белое полотенце, из-под которого выглядывали пряди мокрых волос, на ее коленях свернулась Туся, уютно уткнувшись в сгиб локтя хозяйки, а рядом расположился клубок розовой пряжи. Руки Лары ловко и быстро орудовали металлическим крючком, полоса за полосой составляя из пряжи вязанное полотно. Я опешила, протирая глаза, словно сомневалась, что зрение меня не обманывает. А Лара продолжала, как ни в чем не бывало: — Кушать хочешь? Я сварила кашу, правда, ещё горячая. Мои брови взлетели вверх, я поперхнулась воздухом. — Ты что сделала? — вырвалось из моего рта. — Кашу, Сашуль, — повторила она, не отрываясь от вязания, — Положить? Или попозже? Я поднялась с постели, не потрудилась даже сунуть босые ноги в тапки, и подошла ближе к Ларе. Её светлые ресницы были накрашены, чёрная тушь даже чуть осыпалась, по верхнему веку тянулись острые, как нож, стрелки. Лара подняла голову, заглянула мне в глаза. И улыбнулась. Тепло и искренне. Так, как умеет только она. А потом, отложив крючок и пряжу, Лара протянула руку к моему лицу и погладила по щеке кончиками пальцев. Я готова была разрыдаться. — Ой, какая ты ещё сонная! — хихикнула она, — Поваляйся, отдохни. В васильково-синих глазах тёплое море, ласкающее песчаный берег. Весеннее небо, в котором солнце, как дивный цветок, распускается жаркими лучами. И лучи эти проходят сквозь её зрачки, проникают мне под кожу, согревают, замерзшую и израненную чернотой минувших дней. — Ларочка! — воскликнула я, бросаясь в её объятия, — Это ты. Правда ты. Она рассмеялась, гладя меня по спине. Я забралась к ней на колени, бесцеремонно столкнув с них кошку в порыве чувств, ощутила своей кожей гладкость её обнаженных бёдер под задравшимся вверх халатом. Мягкая. Нежная. Лара прильнула к моей груди, шумно втягивая ноздрями душный сухой воздух. Полотенце соскользнуло с её волос, упало за спинку кресла, и я тут же запустила пальцы в мокрые светлые пряди. Она вновь пахла мёдом. Пахла свежестью полевых трав. Прохладным ветром в знойную жару. Пахла оладьями и сладким чаем, пахла домом, который, как я думала, был мною утерян. Тёплые пальцы осторожно ласкали кожу под моей футболкой, без всякой пошлости и грязного намёка скользили по линии позвоночника снизу вверх. Бледные губы, касаясь шеи, прошептали: — Спасибо, Саша, — и оставили на коже влажный поцелуй. Я плотнее вжалась в неё, зажмурив глаза до боли. Лишь бы все это не оказалось сном. Лишь бы все это не временно. Не давайте мне надежду лишь затем, чтобы уже завтра отнять! Это бесчеловечно! Но сейчас Лара здесь. И её руки сомкнулись в замок на моей талии. Я выгнулась ей навстречу, а она даже через ткань футболки обожгла дыханием мою грудь, от волнения часто вздымающуюся. За окном снова метель. Белым-бело, кружит ветер, влечёт за собой снежинки, похожие на балерин в пачках. Там лютый холод, а в квартире тепло, но не от батарей, конечно. От её улыбки. От того, что она вновь жива. Чуть отстроняюсь, прижимаюсь лбом к её лбу, заглядывая в глаза, будто проверяю — точно ли это Лара? Не разыгрывают ли меня? — Я скучала, — произношу прямо ей в губы, — Сильно. — И я. И когда мы сливаемся в поцелуе, мне становится почти физически больно. Я хмурюсь, сжимая её похудевшие плечи, притягиваю ближе к себе. Словно и правда она призрак, который вот-вот растворится, оставив меня висеть в воздухе над креслом. Её дыхание учащается, пальцы приподнимают ткань моей футболки, ногтями она рисует на моей коже узоры, водя туда-сюда по оголенной спине и пояснице. Я свожу лопатки, приподнимаю голову, чтобы дать ей возможность коснуться губами моей шеи. По коже рассыпаются мурашки, когда её язык скользит все ниже, к ключицам и груди. Низ живота сладко заныл, я ощутила, как становится все жарче. И, на секунду отстранившись, потянулась к лампе на комоде, чтобы её погасить, как обычно мы делали. Но Лара мягким движением остановила мою руку. Я непонимающе и растерянно посмотрела в её лицо. Светлое. Родное. Просящее о чем-то. — Оставь свет, — нерешительно шепнула она. — Лара, я… — Хочу видеть тебя. Можно? Я мучительно заметалась, первой мыслью было обхватить себя руками, сжаться от ужаса и стыда. Свет тусклый, конечно, такой жёлтый и мутный, но направленный на меня — его хватит, чтоб разглядеть уродливые рубцы на ребрах и груди. Я видела что-то неописуемое, болезненное в глазах Лары каждый раз, когда она сталкивалась с ними наощупь, и даже тогда я пыталась как бы невзначай увести её руку в другую сторону. А теперь она просит о том, чтобы их увидеть. Я не хочу напугать. Я не хочу вызвать отвращение. Но хочу быть честной. Разделить эту боль с ней, как она делила со мной свою все эти дни. Отдать ей в руки мой ящик Пандоры, как бы говоря: «Теперь это твоё, теперь все в твоей власти, я доверяю тебе, я люблю тебя». И я нерешительно киваю, не отрывая взгляда от её глаз. И они поблескивают нежностью. Тёплые руки осторожно приподнимают футболку, подаренную когда-то Кристиной, с вышитым на груди логотипом группы «Свидание». Тянут вверх, на мгновение наш зрительный контакт прерывается, когда белая ткань закрывает обзор. И вот — я сижу у неё на коленях в свете лампы, на мне остались только длинные шорты и трусики. А все остальное обнажено, я замираю в ожидании и ужасе, словно сейчас она должна дать какую-то оценку зрелищу. Она ведёт взглядом от груди до живота, осторожно касается пальцами изуродованной лезвием кожи. Огибает один розовый рубец, второй, третий, но так аккуратно, будто думает, что они все ещё болят. — Ты красивая, — едва слышно произносит Лара, привлекая меня ближе, — Не делай больше больно себе. Пожалуйста. Я дрожу, когда тёплые влажные губы касаются моего тела, ничем больше не укрытого, уязвимого. Я закусываю изнутри щеку, когда ее язык проводит дорожку от ключиц до груди. А потом вдруг останавливается. Я нервно сглатываю, когда её глаза вновь смотрят в мои. — Ты принимаешь меня? — робко спрашиваю я, не решаясь шелохнуться. — Принимаю, — короткий поцелуй в скулу, — Всю тебя принимаю. Слышишь? Губы обхватывают сосок, чуть оттягивая, и я не могу сдержать тихий стон. Подаюсь вперёд, внизу становится все более влажно, я сжимаю её бедра, поднимаю халат ещё выше. В кресле тесно, жарко, но переместиться на кровать означает разрушить незримую магию. А Лара покрывает поцелуями мои шрамы. Каждый. Один за одним. Мне хочется плакать от нахлынувших чувств. Никто прежде не касался меня так. Никто не вызывался ласкать без всякого страха и отвращения самую уродливую часть меня. Но я не стыдилась. Да, вот оно — всем остальным можно было видеть и трогать эти шрамы не оттого, что я доверяла случайным (и не очень) парням больше, чем Ларе. Конечно нет. Так происходило лишь потому, что мне было плевать, в сущности, на их чувства. А Лару я не хотела оттолкнуть и напугать даже случайно. Но вот она, вот её пальцы скользят меж моих бёдер, а другая рука стягивает вниз шорты, сжимает ягодицы, чуть впиваясь ногтями в кожу. И ей не страшно. И мне не страшно. Мне хорошо. Хорошо, когда я двигаюсь в такт её движениям, когда расстегиваю молнию на её халате, и наши обнажённые тела соприкасаются. Хорошо, когда она стонет, а я оставляю на её шее нежный укус, опьяненная желанием, чувством свободы. От оков, тянущих меня на дно этого мёртвого озера с гнилой водой. От боли, терзающей сердце, разрастающейся в нем чёрной пустотой. От чувства, что мною пользуются. Что я всего лишь тело. Потому что я знаю — тела наши не принимают никакого участия в том, что сейчас происходит. Это две души сливаются воедино где-то там, наверху, далеко отсюда. А мы своими оболочками лишь ощущаем отдачу, как от оружия после выстрела — всего ничего в сравнении с той бурей, в которую погружены наши прекрасные души. Мы сидим в ванной в тёплой воде и пене, пахнущей апельсином. Лара лежит на мне, закинув ноги на бортик, гладит мои колени. — Ты снова здесь, — улыбаюсь я, — Теперь я уверена, что это полностью ты. И голос твой. И смех твой. — Ой, иногда мне так больно, что кажется, будто меня совсем нет, — она закусывает губу, глядит на меня, запрокинув лежащую на моей груди голову, — Я знаю, что ты хочешь видеть меня… Такой. Накрашенной, деятельной, и… — Нет. Она непонимающе хмурит черно-синие графичные брови, и едва заметный шрамик от заросшего прокола проступает сильнее. — Я хочу видеть тебя счастливой, — поясняю я, отводя в сторону налипшие на лоб волосы, — А на остальное все равно. Она кивает, улыбаясь чуть печально. Я смыкаю руки в замок под её грудью, чтоб Лара не соскользнула под мыльную воду, и запрокидываю голову. Потолок белый-белый. Будущее светлое-светлое. Снова. В этот день мы много говорили, как люди, которые долго не виделись и теперь делятся новостями. Но новости были не из внешнего мира, а из внутреннего. Мысли, чувства, общая тоска и боль, общая радость от воссоединения. Общий трепет. Невозможность друг от друга оторваться, поэтому мы постоянно держались за руки, сплетя пальцы. Как тогда, в больнице. Время близилось к вечеру, когда я дремала на краю кровати под шум телевизора. Крики алкашей, делящих своих семерых детей в студии ток-шоу смешивались с нотами песни, которую Лара слушала на кухне, и оттого перед глазами плыли странные образы. В какой-то момент, когда я уже с полчаса пребывала в теплом мареве полусна, меня разбудил легкий поцелуй. Я открыла глаза и увидела Лару, широко улыбающуюся. — Я позвонила Марку, — сообщила она, — Он разрешил взять Алису до завтра. Я подпрыгнула, захлопала в ладоши, счастливая от того, что они, наконец, встретятся. Да и я сама соскучилась по этой непоседливой девчонке с заразительным смехом. И только потом заметила необычный образ Лары. На ней были надеты вещи, которых я раньше не видела — бордовая водолазка с высоким воротом, поверх неё чёрный шарф с логотипом «АС/DC», на ногах тёмные джинсы, нарочито потертые, свободно сидящие, с кучей карманов. Губы накрашены яркой помадой, которая наверняка отпечаталась на мне, стрелки, нарисованные с утра, стали ещё шире и чернее. — Куда это ты так? — спросила я, потягиваясь. — Молодость вспоминать. Давай, одевайся скорее. Я тебе все покажу. Я послушно оделась, заодно подумав о том, что Лара явно замёрзнет в такой тонкой кофте. Снаружи стоял безветренный тихий вечер, но потрескивал мороз вместе с коркой инея под ногами, когда мы шли на остановку. Помимо всего прочего, Лара пренебрегла ношением шапки, позволяя волосам свободно рассыпаться по шарфу, а ещё взяла с собой гитару в чехле. Под моим вопросительным взглядом закинула его за спину, сунула ноги в ботинки и потянула меня за дверь. И вот теперь мы шли, выглядя, я полагаю, точно как какая-то очень начинающая гаражная группа из нулевых. О, я гордилась тем, с какой прекрасной женщиной иду под руку. И совершенно уже забыла, к слову, о том, что пару дней назад эта женщина не находила в себе сил самостоятельно помыться и поесть. Смотрела на неё — и просто невозможно было поверить в это. Мы сделаем вид, что все плохое нам лишь снилось. К этому у нас обеих талант. Мы доехали до центра в тесной маршрутке. Мужчины, как раз едущие с завода, мимо которого мы проследовали, все глядели на мою Лару. Хотя, наверное, так просто казалось, но меня раздражало, если кто-то вот так пожирал её взглядом. Однако стоило ей обратить на меня взор синих глаз, смеющихся и весёлых, как в душу возвращалась лёгкость. Возле остановки у какой-то кофейни нас уже ждала чёрная машина Марка. Мужчина посигналил, привлекая внимание, и из задней двери тут же вылетела Алиса. С радостным визгом она понеслась к Ларе, едва не сбив её с ног. Соскучилась. Конечно, соскучилась. Марк вылез из автомобиля, не спеша подошёл к нам, смерил меня полным недоверия взглядом и принялся ждать, пока бывшая жена обратит на него внимание. Она же самозабвенно зацеловывала румяное личико Алисы, стискивающей мать в объятиях. — Я столько тебе расскажу! — тараторила девочка, — У нас проверяли технику чтения, и мы… Саша! Кажется, Алиса только-только меня заметила и, оторвавшись от Лары, кинулась уже ко мне. Я не ожидала такого внезапного приступа нежных чувств, но присела на корточки, чтобы Алисе было удобнее меня обнимать. Лара встала, отряхиваясь, и только теперь обернулась на Марка. Они отошли чуть в сторону, не сговариваясь. Сквозь бесконечную болтовню скачущей вокруг меня Алисы, я разбирала приглушенные шумом улицы реплики: — Долго ты этим заниматься собралась? — спросил мужчина, — Я терпел твоих мужиков, но это… — Пожалуйста, прекрати, — кажется, она сказала что-то ещё, но я услышала только: — Она моя подруга. Она очень помогает мне. Не больше. Мимо проехала тонированная «Лада», сотрясая асфальт гремящей из салона попсой, так что следующие несколько фраз остались загадкой. — Я тебе не поверю, — усмехнулся Марк, кусая нижнюю губу, — Хочешь, чтобы… Опять не вышло услышать. Лара опустила голову, раскачиваясь на пятках. А потом ответила: — Мы пойдём? Марк задумался, а потом махнул рукой, уже начав движение обратно к автомобилю: «Черт с тобой, иди». На прощание он окликнул Алису, и та помахала ему пушистой рукавичкой. Когда машина скрылась в потоке, Лара быстро вернулась в прежнее состояние, заулыбалась и подхватила меня под руку, а другой взяла ладонь Алисы. И мы направились в сторону длинной каменной арки, делящей широкую центральную улицу как бы пополам. Там обычно играли местные непризнанные деятели музыкальной индустрии, из-за эха и относительной тишины ни микрофон, ни усилители были не нужны. Кажется, я поняла, для чего Лара взяла с собой гитару и почему ничего мне не объяснила. — Мама, ты будешь играть? — обрадовалась Алиса, когда мы остановились возле стены. Лара кивнула: — И петь. Она вытащила из чехла свою старую гитару, сам чехол бросила под ноги в открытом виде, сделав коробкой для пожертвований. Перекинула через руку ремень, провела по струнам рукой без перчатки, так осторожно, словно бы гладила кошку, и улыбнулась себе под нос. Похоже, встретились две очень старые подруги, которых жизнь однажды несправедливо разлучила. Я на мгновение отвела взгляд, обратила его к Алисе, дергающей меня за рукав, а когда подняла глаза — вновь увидела её. Юную. Худенькую девочку в чёрной косухе, в длинной футболке, в драных джинсах. С красными дредами, собранными в странную причёску, с серьгой в брови и в носу, с дерзкой улыбкой, с весёлыми глазами, в которых читается вызов всему миру. Лара тряхнула русыми волосами. Как же я влюблена, подумала. Разве бывает так сильно? Разве бывает так? Мы с Алисой встали рядом у стены, чтобы не мешать потоку пешеходов. Лара прочистила горло, ударила по струнам — и полилась песня. Дотемна, до дна, до дней, а с ней светлей, светла моя душа. Как река, рука, ручей речей над ней текла моя душа… Голос нежный, ровный, но громкий. Длинные пальцы перебирают струны так легко, словно всю жизнь она не выпускала из рук гитару. Мелодия струится, эхом разлетается по коридору арки, отталкивается от каменных стен и возвращается бумерангом обратно, к ее губам и пальцам. Я смотрю, как зачарованная, а Алиса радостно хихикает, такая вдруг гордая и довольная. Надо же, её мама даёт почти что настоящий концерт. Полголовы нет, полголовы яд. Он говорит мне, он говорит — я. Я говорю — да, он говорит — нет, Полголовы яд, полголовы свет… Смеркается, в арке загораются лампы, как светом софитов озаряют мою Лару. Люди идут, кутаясь в воротники, но нет-нет, да притормаживают, обращают взгляд на нас, вслушиваются внимательнее. Бросают монетки и мелкие купюры в чехол, а Лара кивает каждому, не отвлекаясь от пения. Сто коней, камней, ко мне, как небо ночь, как день моя душа. Дни, огни, одна, одни, обнимет нить как тень моя душа… Романтичная, прекрасная в своей неидеальности, в своём умении быть настоящей, Лара похожа на героиню какого-нибудь кинофильма. Свет ламп переливается в её волосах, делает их цвет теплее, делает кожу не такой бледной, словно изнутри сияющей. Компания подростков лет по шестнадцать топчется в паре метров от нас, слушая вряд ли известную им песню — да и мне она знакома лишь отдалённо. Но ведь главное исполнение. А оно достойно наивысшей похвалы. И восхищения. Полголовы нет, полголовы яд, Он говорит мне, он говорит — я, Я говорю — да, он говорит — нет, Полголовы яд, полголовы свет… Вскоре к подросткам присоединяется ещё пара человек, образуется уже небольшая кучка преданных слушателей. Среди них я замечаю девушку. В сером пальто. В очках. И в длинном красном шарфе. Она смотрит на меня, хитро щурясь. Губы в помаде растягиваются в улыбке, одновременно с этим вытягивая из пачки «Петра Первого» сигарету. Марлена. Но прежде чем я успеваю как-то среагировать, двинуться с места или просто позвать её, девушка смешивается с уходящей к дороге толпой прохожих — и точно растворяется в воздухе. Когда мы идём обратно, в сторону остановки, заработав стараниями Лары и песнями группы Кино и Сплин аж тысячу, уже совсем темно. Алиса скачет впереди нас, размахивая рюкзаком и пиная сугробы, а Лара наклоняется к моему уху и спрашивает: — Сколько у нас осталось денег? Я провела в бухгалтерии своей головы скромные подсчёты. — Три с копейками, — цокнула я, поведя плечом, — И ещё эти, получается, сегодняшние. — Негусто, — заключила она, — Но ничего, справимся как-нибудь. И, оставив меня, Лара бежит за Алисой, точно сама ребёнок. Подхватывает её на руки со спины, кружит, пока девочка радостно визжит. Свет гирлянд, так и протянутых меж фонарными столбами с Нового года, падает на их лица. Зелёные, розовые, жёлтые лампочки отражаются в таких похожих больших глазах тех, что стали мне семьёй. Алиса тянет Лару куда-то в сторону, замечая возле магазина техники промоутера в костюме маскота — жутковатой зебры с большими глазами. Зебра наклоняется, передавая в руки девочки одну листовку из толстой стопки, Алиса радостно улыбается, рассыпаясь в детских благодарностях. А Лара, замечая, что я отстала, ищет меня глазами. И так мило склоняет голову, когда находит. Но я отстранилась не потому что почувствовала себя лишней или ненужной, а как раз наоборот — я знала, что важность моего присутствия рядом не уменьшится, даже если я на какое-то время останусь в стороне. Мне не обязательно вечно крутиться под ногами, чтоб о моем существовании банально не забыли. Меня и так помнят. И любят. Мелочь звенит в карманах, я выгребаю горстку, чтоб оплатить проезд. Неуютный зеленый автобус с мигающими потолочными лампами везёт нас домой. И все вдруг так хорошо. Будто бы вчера я не лежала вниз лицом на диване, уже даже оставив попытки молиться о конце этого ужаса. Будто бы вчера я не заставляла Лару проглотить три ложки манки, сама чуть не плача от бессилия. Все это лишь сон. Он ушёл, улетел вместе с ночью, с метелью, подчинился северным ветрам и оставил нас. Плевать, в общем-то, сколько у нас денег и откуда мы их возьмём. Всегда можно что-то придумать, так внушала себе я. Алиса спала на руках у Лары, во сне улыбаясь, демонстрируя милые ямочки на щеках. А Лара опустила голову на моё плечо, тоже зевая, утомлённая длинным днем. Главное, что она теперь в порядке. Я не могла знать надолго ли, не могла даже предположить. Но сейчас автобус движется вдоль заснеженных улиц, а я точно знаю, что скоро окажусь в тепле, мне нальют горячего чая и поцелуют на ночь. А потом я усну в объятиях. Как раньше. Существует только этот короткий промежуток настоящего и будущего.