Проклятые не плачут

Солнце обрушилось на город, выжигая сухую землю и серый асфальт. Жара, точно такая же, как в тот день, когда мы с Крис, Алёной и Тошей, одетые слишком тепло для температуры под плюс тридцать, умирали в духоте электрички по пути на дачу. Аж воздух плывёт, плавится, обжигает лёгкие, запускает в них песок и пыль. Я стою под балконом с фигурной решёткой. Дотрагиваюсь до металлических пластин, которыми он обит, но тут же отдергиваю руку. Жжется. Почему-то мне дико страшно, но конкретной причины бояться в голове нет. Будто по определению так должно быть. Будто это часть сценария. Подставляю руку в качестве козырька и наблюдаю, как за решёткой в горячем воздухе тает силуэт светловолосой женщины в полосатом халате, открывающем обзор на стройные ноги и бледные предплечья. Она развешивает мокрое белье, ловит лицом капли текущей с него воды, зажимает зубами деревянные прищепки. И мурлычет какую-то мелодию себе под нос. — Саш. Я оборачиваюсь. Теперь меня окружает комната. Моя комната в квартире, где мы жили с матерью — ненавистные розовые обои, узкая почти детская кровать со снятым балдахином, бьющее по глазам солнце, от которого не спасают даже плотные шторы. Лара сидит в моем кресле с колесиками. Приходит мысль предупредить о том, что спинка у него держится на честном слове. Лара перебирает в руках какие-то бусы, нити жемчуга и янтаря. На ней все тот же халат, а ещё почему-то мои чёрные туфли с ремешком. Она не поднимает глаз, молчит. — Что мы тут делаем? — спрашиваю я хрипящим голосом. Ответ звучит будто в моей голове: — Ты не смогла меня спасти. Мы ждём. — Кого? Ощущение страха, почти первобытного ужаса возвращается. Я хочу броситься в её руки, прижаться к её груди, найти в её объятиях спасение. Но словно вросла в пол. А она ледяная. Равнодушная. Поднимает глаза — и меня как ножом в живот ударяет её взгляд. Он полон гнева, впервые полон самого настоящего гнева и даже ненависти. Как взгляд Тоши тем июльским утром, худшим в моей жизни. Я так не хочу сравнивать. Сглатываю соленую панику. Повторяю: — Кого мы ждём? — Врачей, — спокойно отвечает Лара, — Ты ничего не смогла сделать. Ты позволила им меня убивать. — Я не властна над их мыслями. Лара резко поднимается, подлетает ко мне, заставляя вжаться в подоконник. Он неприятно впивается в поясницу, дальше отступать некуда, а в её зрачках трещит костёр. Тот, на котором меня и казнят. Хотя ведьма, судя по взгляду, она. И я понимаю — это не Лара, совсем нет. Что-то лишь отдалённо на неё похожее. Демон. Может, сам Дьявол. Что-то, что готово уничтожить меня здесь и сейчас. Происходящее напоминает малобюджетный фильм ужасов. — Ты ничего не смогла. Она делает шаг назад, вынимает из кармана пачку сигарет. Тонкая зажигается сама собой от горячего душного воздуха. Что-то, прикинувшееся Ларой, курит, уставившись на меня. Я зажмуриваюсь до боли, до вибрации в висках, закрываю руками голову. И ощущаю тихий треск, с которым окурок втыкается в мою кожу. — Не надо! — вскрикиваю я, пытаюсь отпрянуть, но дальше только закрытое окно. А за окном ничего. Белый туман и неестественно огромное пятно солнца. — Ты шлюха. Маленькая шлюха, — хрустальный голос становится скрежетом металла, — Думаешь, тебя любят? Её синие глаза становятся прозрачно-голубыми. Тускнеют. Но пылающий гнев остаётся. В меня втыкается ещё один бычок, прямо в грудь, прожигая ткань кофты. Нечто напротив все ещё выглядит как Лара, но смотрит на меня глазами Тоши. Те чувства, испытанные на даче июльским днем, накрывают меня с новой силой так, будто я всем телом ударилась о воду. Будто я вся — синяк. Я вся — ожог. Маленький, но глубокий сигаретный ожог. Стыдно. Страшно. Некуда бежать, вокруг лишь деревья, чёрная вода реки, грохот поезда, мокрая трава, синие сумерки, из которых не выбраться на свет. Бледные губы шепчут мужским прокуренным голосом. Его голосом: — Тик-так, Сашенька.

* * *

А потом что-то мягко коснулось моего плеча. Выдернуло из ужаса. Я проснулась. Конечно, все оказалось сном, но от этого не легче. Не успев открыть глаза, я нашла руками в темноте мою Лару, схватилась за неё там, куда смогла дотянуться. — Тише, Сашенька, я же здесь, — шептала она, сама задыхаясь, — Ну, я же здесь. А потом я поняла, что надрывно кричу. Наверное, соседи вызовут полицию. Хватаю ртом воздух, захлебываясь страхом, сжимаюсь до того, что мышцы сковывает, вместо крика изо рта вырывается уже только хрип. И я резко отскакиваю от Лары, заглядываю ей в глаза, что видны в стелющемся из коридора свете. Синева спокойная, тёплая. В ней сострадание и любовь. Желание оградить меня от кошмара. Измотанная, я тряпичной куклой падаю в её руки, позволяя качать меня, как ребёнка. Для Лары происходящее не является чем-то необычным. С приходом весны у меня, кажется, началось обострение, дни её глубочайшей депрессии тоже не прошли для меня без следа, и вот уже целую первую мартовскую неделю меня мучали ночные кошмары. Они делились только на две категории. В первой происходило примерно все то же, что этой ночью, во второй меня по разным причинам и из разных ситуаций увозили в психбольницу. Каждый раз, засыпая, я знала, что примерно мозг подкинет мне. Но меньше боли это знание не приносило. Ночи пугали, одна мысль о заходе солнца проезжала по мне катком. А вот дни больше не тянулись. Они шли, ровно и стройно, один за одним. Больше не были скучными и тоскливыми. Я открывала глаза, видела её, сопящую рядом — одна ладонь под щекой, другая обнимает плечо — и благодарила вселенную за этот дар. К середине марта начал таять снег, солнце стало приятно пригревать, лицо Лары обсыпало веснушками. Мир целовал её. Извинялся, может. Любил. Но не сильнее, чем я. Итак, я почти привыкла к своей новой жизни, к дому, где обо мне заботятся, любят и всячески лелеют. Привычки Лары стали родными, я начала их перенимать. Её жесты, мимика, характерные фразы, до смешного нарочито старушечьи присказки и любовь к фразеологизмам. Мы прятались. Конечно, мы прятались, мы каждый раз боялись, что Алиса сболтнет бабушке лишнего о том, что я на постоянной основе ошиваюсь у Лары. Девочка не понимала что к чему, но держала рот на замке. Ощущать себя в безопасности не было тем, к чему я стремилась сильнее всего. Скорее, мне хотелось безопасности для Лары. А у неё вошёл в привычку страх быть уличенной в том, что для одних любовь, а для других аморальное извращение. Может, бытие моё стало бы и вовсе сказкой, грезой наяву, но все всегда упирается в финансовый вопрос. А денег у нас было так мало, что мы питались исключительно картошкой, которую ещё в конце осени привез отец Лары. Закупались чем-то вкусным только тогда, когда брали к себе Алису. И после этого по два дня не курили — экономили последние двести рублей. Лара подрабатывала то там, то здесь, я искала постоянную работу, но меня везде посылали то за опытом, то за дипломом о высшем. Хорошо, наверное, что нищета нам обеим была привычна, иначе окончательно крыша бы съехала. Но ситуацию нужно было исправлять. Мы завтракали на залитой весенним солнцем кухне. Сонное воскресенье начиналось тихо и ровно, без суеты, приятным дурманом окутывало Лару, ещё не до конца проснувшуюся. Она сидела на своём привычном месте, клевала носом в тарелку и выглядела такой прекрасной в своём утреннем виде — волосы встрепаны, чёлка заколота невидимкой, лямка белой майки сползла с плеча, кожа покрыта мурашками от сквозняка из окна. Но, оторвав взгляд от своей женщины (так я любила её называть, наполовину шутя), я вернулась к мыслям, что вертелись в голове беспрерывно уже как дня три. Нашу жизнь можно было бы описать одной фразой: «Всё хорошо, но». И это «но» то совсем незначительное, то такое огромное, что утягивает в себя и «все», и «хорошо». Как я уже говорила, нельзя найти правильный момент для сложного разговора, потому ждать особенного знака я и не стала. — Надо уезжать, — вдруг выдала я, резко отодвинув тарелку, — В Ярославль. Тут ловить нечего, с голоду подохнем скоро. Лара подняла голову, в миг проснувшись. И посмотрела на меня так, словно я предложила кого-то убить. — Зачем? — спросила она обеспокоенно, — Чего удумала, Сашуль? — Я серьёзно. Там будет работа. А если у тебя будет постоянный доход, если ты не будешь кататься в дурку по два раза в год, а ты не будешь, — я сделала упор на последнее словосочетание, — Тогда сможешь вернуть опеку над Алисой. Полную. Лара замотала головой. Я клялась не касаться всей этой темы с Алисой, понимая, какую боль приносит простой разговор об этом. Но теперь отступать не хотела, уверенная в том, что Лара слишком рано смирилась с поражением. Потому я продолжила, невзирая на то, как исказилось ее лицо: — Мы найдём свидетелей, что Алиса по факту живёт с Софьей Станиславовной, а она ведь не официальный опекун. Получается, это даже не законно толком. Найдём свидетелей рукоприкладства. И ты её заберёшь. В другой город. От них от всех подальше. Лара горько рассмеялась, качая головой, словно бы я все это озвучила, чтобы поиздеваться, ещё раз надавить на рану, что никогда не залечится. Но мои намерения были вполне серьёзны, нервная система слегка окрепла за недели спокойной жизни — и теперь это обостренное чувство справедливости вновь тянуло меня на подвиги. Или, может, все это магия весны. — Ой, ты, конечно, хорошо придумала, — фыркнула Лара, — Но у меня все ещё есть соседи, которые каждый день видят тебя. У меня все ещё есть бывший муж, который сделает все, чтобы Алису мне не отдали. Все ещё есть свекровь. — А ещё у тебя есть дочь. И ты ей нужна. — Пожалуйста, Саша… Но я была непоколебима. Аж сама себе удивилась. Подавшись вперёд, протянула через стол руку и сжала ладонь Лары. И заглянула прямо в глаза. — Можно хотя бы попробовать. Я найду денег на первое время, — я старалась звучать максимально убедительно, — Не знаю где, но найду. Доверься мне. Лара цокнула языком, закусила губу. — И оставить здесь Алису? — Только на время! — затрясла я её руку, — Совсем ненадолго оставить ради того, чтобы потом она никогда не была от тебя отдельно. Лара освободила свою ладонь и встала, ей очевидно что-то срочно понадобилось на плите. Она поставила греться и без того горячий чайник. Повисла напряжённая тишина. Я знала, что она спиной ощущала мой пытливый взгляд. И, вздохнув, Лара наконец ответила: — Я доверяю тебе. Но я не могу… вот так, — она развернулась ко мне лицом, опершись о столешницу, — Я всю жизнь здесь. Я закатила глаза. — И? Некоторые и в шестьдесят лет меняют жизнь от и до. Ну, Лара! — я начала терять терпение. А её смешило моё детское недовольство. Злиться на неё я не могла, обижаться и раздражаться тоже — и это однозначно играло ей на руку. Лара подошла ближе, погладила меня по волосам с каким-то сочувствием, что ли. И сказала без всякой печали в голосе: — Я слишком давно сдалась, Сашуль. И тебе советую. Тут иначе не получится. — Но… Я замотала головой, на ходу пытаясь сгенерировать побольше аргументов, чтобы убедить её сбежать со мной. Ага, вот оно. Сбежать. Не уехать. Не в этом дело. Я снова бегу оттуда, где не получилось, но теперь ещё и Лару с собой тяну. Если с первого раза не удалось — бросай, начинай все заново в другом месте, с другими людьми, новую личность себе создай, но не тронь замаранный черновик, пытаясь что-то в нем исправить. Моё глупое кредо. Иначе я не умею. — Лара, что нам делать здесь? — в отчаянии задала я риторический вопрос, — Тут нет работы, тут нет возможностей, тут ничего нет! А она произнесла то, что резануло по коже острым лезвием, прямо в плоть его вогнали эти жестокие слова: — Ты поезжай, Саш, в Ярославль, — она грустно улыбнулась, — Тебе так лучше будет, ой, а я… — Лара! Я впервые повысила на неё голос от неожиданной боли внутри. Лара вздрогнула, но не испугалась. Её, скорее, удивила моя резкость. А мне мгновенно стало совестно, я опустила голову и пробурчала: — Не говори так больше. Руки Лары обвили мою шею, она присела на корточки рядом со мной, заглянула в глаза. Мне стало страшно от одной мысли, что я могу уехать от неё куда-то на срок больше, чем день. Оставить её, потерять, оказаться порознь — нет! Как я буду без синевы её открытого взгляда, без её веснушек, которыми усыпана нежная кожа, без мягких волос, без касаний шершавых ладоней, без поцелуев? Зачем мне Ярославль? Зачем мне без неё Москва, Петербург, да хоть Париж, не в хостеле, а который «увидеть и умереть»? Ничего не надо. Мне интересны только созвездия веснушек на её плечах, только обкусанные губы, смазанные сладкой гигиеничкой, только взмахи пушистых ресниц, только… Но как же хочется, чтобы она была счастлива. Меня мало для её счастья — я давно приняла это. А все пути к этой моей мечте она сама же и обрубила своим «не могу» и «сдалась». Полжизни проведено мною в попытках найти свою гавань. Бегу сначала от себя, от привычного графика «школа-дом» по притонам и впискам, потом бегу из родного города, ныряю в алкогольно-наркотический угар, в постели к незнакомцам, в объятия чужих и нелюбимых. Но и оттуда бегу в руки к мужчине, которому, казалось, я единственному нужна настоящая. А от него побег один — на тот свет. И вот я здесь. И вроде бы гавань найдена. Тихая, моё мирное пристанище в бесконечном воскресном утре. Но и здесь не то. Мне нигде нет места. Но бесконечное воскресное утро спокойное и сонное. Стучит капель, напоминая о том, что зиму мы пережили, а значит дальше уже ничего не случится. Стало легче, когда снег начал таять. Солнце высушивало асфальт, сгоняло лужи и слякоть, и если зажмуриться и дать волю воображению — и вовсе можно представить, что уже лето. Но весна всегда лучше, она как пятничный вечер, когда только радостно предвкушаешь выходные — спокойные или весёлые. Они ещё впереди, но до них рукой подать. А лето и есть бесконечное утро воскресенья. Я смотрю в глаза напротив и не знаю, что делать и куда идти. Март целует меня тёплыми лучами в щеки. Мой девятнадцатый март меня любит. Я в нем застряла намертво. Он не закончится, я почему-то явно ощутила это. В полдень приехал Марк, без предупреждения привез Алису. Девочка выглядела растерянной, что я списала на сонливость — её даже в выходные вечно будили рано, а ещё казалась какой-то дерганной, что ли. Нет, в ней почти всегда прослеживались признаки того, что стараниями родни годам к двадцати из Алисы вырастет невротик. Но сегодня особенно. — Лисенок, кушать будешь? — спросила Лара, помешивая суп на плите, — Успели позавтракать? Алиса подняла потерянный взгляд на маму. Сглотнула. — Не буду. Марк, попивающий чай, чтобы скоротать время до внезапно заставшей его в воскресенье работы, бросил на девочку строгий взгляд. Я наблюдала за этим краем глаза, уже с пять минут натирая губкой одну и ту же тарелку в раковине. В воздухе висело напряжение, казалось, чиркни спичкой — и комната полыхнет. — Поесть её не заставишь, мать вся извелась, — раздражённо бросил мужчина, с неприятным звуком делая глоток, — Треплет нервы. Это все ты её балуешь. Лара вздохнула, поворачиваясь к бывшему мужу. Я поняла — она тоже заметила странности в поведении дочки. Но при нем поднимать этот вопрос смерти подобно. Мы обе делали вид, что все хорошо, но обе были как натянутые струны, это всегда видно в мелких деталях. — Кому же еще её баловать? — Никому, как вариант, — он глянул на часы над столом, — Поеду я. Вернусь часа в три-четыре, пусть хотя бы русский сделает. Лара покорно кивнула. Ей не терпелось его спровадить. Мне тем более. — Пока, Лисён, — он по пути потрепал дочку по волосам, — Я ненадолго. Наверное, это вызывало у девочки больше негатива, чем радости. Но она слабо улыбнулась и ответила: — Пока, папа. Как только захлопнулась входная дверь, я выглянула в коридор, чтобы удостовериться, что Марк ушёл. Затем рывком придвинула стул к Алисе и села напротив. Впившись взглядом в замутненные изумрудно-синие глаза, я спросила: — Что случилось? — взяла крохотную ладонь девочки, — Алиса, скажи. Лара быстрым шагом вошла на кухню, по тому, как она нервно теребила пояс от халата, я поняла — она уже все знает, но боится озвучить. Боится, что догадки правдивы. А девочка молчала, в упор глядя на меня. Нужно было действовать решительнее. Сердце бешено заколотилось, когда я произнесла, с трудом выталкивая слова из горла: — Алиса, покажи спину. Пожалуйста. Но я не хотела видеть. И Лара не хотела. Мы обе боялись, что вот сейчас случится непоправимое, необратимое, после чего нельзя уже будет молчать и счет пойдёт на секунды. Секунды до возвращения Марка. А ещё страшнее было думать о том, что время уже упущено. Девочка в тишине поднялась. Выправила футболку из-под пояса голубых джинсов с вышивкой. Вышивка в виде мордочки котёнка, а футболка розовая, с издевательской надписью округлыми жёлтыми буквами: «Happy». Под утрированно-милой детской одежкой, которая так и кричит: «Мы очень любим своего ребёнка, мы покупаем ей самое лучшее!» скрывалась истина. Жестокая по-обыкновению. Алиса осторожно стянула с себя верх, будто каждое движение приносило боль. И осталась стоять лицом ко мне. По тонкой, точно папиросная бумага, коже побежали мурашки. Я обратилась к Ларе: — Лучше ты. Лара подошла и, легонько прикоснувшись к плечам девочки, развернула её. Сказать, что у меня глаза на лоб полезли — не сказать ничего. — Твою-то мать, — вырвалось из моего рта. — Не ругайся, — с детским недовольством попросила Алиса, ежась от холода. Ладони Лары осторожно коснулись продольных синеющих полос под лопатками. Но в кончиках её пальцев искрил гнев. Больше даже не на свекровь и Марка, наверное. На себя. Я видела, как сбивается её дыхание. Как белеет и без того бледное лицо. Как в руках проявляется дрожь. Алиса повела плечом, на котором красовался ещё один фиолетовый ушиб. Следы от ремня. От чего-то тоньше, вроде шнура или провода. От пряжки. Следы от пряжки. Я зачем-то задала такой дебильный вопрос, поняв, что не могу больше переносить эту тишину: — Очень больно? — Не очень, — храбро помотала головой девочка, — Только где ребра. Но это я упала. Я резко обернулась на Лару, аж шея хрустнула. Я пыталась найти в её лице ответ на вопрос о том, что мы будем делать, но она даже на меня не смотрела. Только обводила краснеющими глазами изувеченную спину ребёнка. Своего ребёнка, которого она не смогла защитить. — Ты упала или тебя толкнули? — подала голос Лара, — Когда они это сделали? — Вчера и сегодня утром. Это бабушка. — Папа видел? — Нет, он не знает. Он бы стал ругаться с бабушкой, а наказывают всегда меня все равно. Лара выпрямилась. Часто заморгала, стараясь не показывать дочке подступающие слезы. — Одевайся, — отстраненно и холодно бросила Лара, — И садись делать русский. Я опешила от такого заявления. Неужели она и в этот раз просто все проигнорирует? Неужели у неё настолько нет воли к тому, чтобы спасти самое дорогое, что может быть в жизни женщины — собственное дитя? Вот настолько искажено её восприятие? Чем? Болезнью, многолетним контролем, чувством зависимости и безысходности? Но Лара, явно из последних сил сохраняя спокойствие, перевела взгляд на меня и кивнула в сторону коридора. Мы вышли, быстро прошли в спальню, стоило двери закрыться — и воздух затрещал от напряжения. Зазвенел от боли. Пропитался ею, стал солёным и разреженным. Её трясло. Хуже, чем трясет от галоперидола внутримышечно. Она зажала рот обеими руками, сдавленно скуля и силясь не закричать. Осела на кровать — на ту кровать, где спала Алиса, пока её не забрали. Я мгновенно подлетела в Ларе, сгребая её в охапку, как тогда, на кафельном полу туалета, прижимая к себе и силясь самой не слететь с катушек от осознания увиденного. Я никогда особенно не умела сохранять хладнокровие в подобные моменты, но теперь поняла, что если не я — точно все пропало. Ларе сейчас не нужен ещё один ребёнок, за которого надо брать ответственность. Ей нужна такая Саша, какой я никогда не была. — Тише. Успокойся, — голос чуть подрагивал, но хотелось думать, что это останется незамеченным, — Ты только больше её напугаешь. Соберись. Непонятный вой мне в плечо, истерика и трясучка продолжались. А время стремительно утекало, на принятие решения и воплощение его в жизнь оставалось все меньше. Сама я думать не то чтобы могла. Лара тем более. А за стенкой сидит Алиса, сидит над учебником и тетрадкой, что так нелепо сейчас, так не к месту. Её мама буквально сходит с ума от боли и самоненависти, а я понятия не имею что делать. Я ненавижу ответственность. Я ненавижу принимать решения. Но сейчас сбежать не получится, Саша. Я быстро вспомнила, как еще лет в четырнадцать во время панической атаки звонила по телефону доверия, и что мне там говорили. Вспомнила приятный немолодой голос доброй женщины на том конце провода. Я приподняла красное лицо Лары, поглаживая мокрые щеки, и произнесла, глядя в глаза: — Дыши. Вместе со мной. Вдох. Мы одновременно вдохнули. Обе рвано, прерывисто, но вместе. — Выдох. И ещё раз. Ты молодец. Она закивала, все ещё захлебываясь и цепляясь за меня ледяными пальцами. А я продолжала: — Вдох. Но она опять сорвалась в истерику. Всё, что мне оставалось — держать её руки, чтобы она не дергала себя за волосы. Крепко держать. Синяки останутся. Прими решение, Саша. Видит бог, я не хотела. Видит бог, мне жаль. — Соберись! — злобно прошипела я, встряхивая ее за плечи, больно сжимая, — Хватит ныть! Заткни рот и думай! Хлопок, разрезавший воздух. Хлесткая пощёчина, оставившая красный след на лице. На её лице. На лице, которое я люблю больше жизни. На лице, которое я покрывала поцелуями. На лице, которое было единственным, что удерживало меня здесь. Я как Тоша. Точь в точь.

* * *

Декабрь меня покалечит. Январь меня убьёт. Февраль укроет белым саваном снега мёртвое тело. А март не наступит. Так показалось в ту минуту. До прихода хозяина квартиры, этого странного мужика в красной кофте, который, если честно, пугал меня, оставалось чуть меньше получаса. А я, абсолютно голая, скрючилась на холодной плитке в ванной. Заливала пол и дебильный пушистый коврик слезами, не помня себя от рвущей изнутри боли. Она множилась, множилась, казалось кожа сейчас порвётся, и эта чёрная смола вытечет наружу через трещины, через поры и дыры глазниц. Хлопнула дверь кухни. Показалось, что стекло в ней раскололось на мелкую пыль. — Еб твою мать! Тупая сука, тебя же просили, просили! Страшно. Шаги приближаются. Тяжёлые, не сулящие ничего хорошего. Я зажмуриваю глаза, стискиваю зубы до скрипа, до боли. Дурацкая дверь-гармошка рывком сдвигается, а потом, сорванная с хлипких креплений, падает на стиральную машину. Чуть задевает меня — и я взвизгиваю от грохота. В моих ушах, через призму страха, он звучит в три раза громче, чем есть. Большие ладони стискивают мои обнажённые плечи, поднимают, прижимают к ванной. В его глазах безумие. Ненависть. Но она пройдёт, я знаю, нужно лишь подождать. — Я тебя люблю, — скулю я сквозь потоки слез. — Соберись, блять, — цедит Тоша, — Заткни. Свой. Рот. Встань! Я послушно поднимаюсь, борясь с дрожью в коленях. Нужно одеться. Вернуть дверь на место. А потом с улыбкой встретить хозяина.

* * *

Я потерялась в пространстве. Лара смотрела на меня с нескрываемым ужасом, отпрянула, врезавшись спиной в стену. Я поняла, что она боится. Меня боится. Меня. Что я натворила? Одними губами я шепнула: — Прости. Её глаза закрылись на миг, а когда веки вновь распахнулись — я прочла в них привычное синее тепло. Искаженное болью, подернутое льдом, но родное, то самое. Я же пребывала в ступоре от всего — от ран на спине Алисы, от слез Лары, от своих действий и слов, от нахлынувших воспоминаний, от непонимания в какую сторону воевать, что делать, кого спасать? — Саша. Её голос спокойный. Ровный. Мой хриплый, дребезжащий, как посуда в серванте: — Да. Лара, прости. — Не извиняйся. Так было надо. Она вскочила рывком, одернула халат, растерянно обвела взглядом комнату. И забегала — распахнула шкаф, вытащила откуда-то сверху сумку, старый советский чемодан, пакет с документами и какими-то фотографиями, все это кучей свалила на пол. Я продолжала сидеть, безучастно наблюдая. Похоже, силы меня оставили. Хочется спать. Хочется отмотать время назад и не знать ничего. Наверное, это эгоизм. Наверное, я ужасный человек. Лара обернулась, посмотрела на меня. Голос звучал, словно меж нами стекло: — Собирайся. Надо съебывать, — она скинула в сумку стопку одежды, моей вперемешку с её, — Мои таблетки в ящике у окна, собери документы и все деньги, какие найдёшь в карманах. Я помню — Лара не любит мат. Я помню — Лара не хочет уезжать. Сбегать. Съебывать. — Сашенька, — она опустилась рядом со мной на корточки, сжала ладонь почти до боли, — Мы уезжаем. И Алиса тоже. Нам никто не поможет. Все не должно было быть вот так. Я смотрю на Лару, взявшую ситуацию и себя саму в руки. Я смотрю в окно, за которым стелется дым из труб завода. Я знаю, что готова ещё раз бежать.