7.
17 мая 2026 г., 20:14
Ризель почувствовала, как на шее смыкается кольцо — холодное, равнодушное, отсекающее её от привычного течения сил. Но внутри неё ещё теплился остаток энергии, крохотная искра дара, который всю жизнь служил лишь для того, чтобы затягивать чужие раны.
«Пхара» — это слово отозвалось в голове набатом. Охотники за живым оружием. Те, кто выжигает в магах личность, оставляя лишь послушный инструмент разрушения.
В отчаянной попытке защититься, Ризель рванулась всем телом и высвободила свою силу. Она не знала боевых заклятий, не умела метать молнии или воздвигать стены пламени. Она сделала единственное, что могла: рванула наружу поток чистой, концентрированной регенерации.
Комната на мгновение залилась мягким, пульсирующим изумрудным светом.
Деревянные доски пола под кроватью, напитанные соками этой жирной земли, безумно отозвались на её зов. Из сухой древесины стола, подпиравшего дверь, внезапно вырвались свежие побеги, мгновенно покрывшись нежно-зеленой листвой. Воздух стал настолько густым от аромата цветущих лугов, что стало трудно дышать.
Ризель надеялась, что эта неестественная, буйная вспышка роста собьет нападавшего с толку, заставит его отпрянуть, увидев в ней нечто более опасное, чем просто лекаря.
Но наемник даже не моргнул. Он лишь сильнее вжал её в подушку, а его напарник, стоявший в тени у окна, издал короткий, сухой смешок.
— Целительница? — голос нападавшего сочился разочарованием, смешанным с ледяным спокойствием. — Ты пытаешься напугать нас цветами, пташка?
Он посмотрел на свои руки, где под воздействием её магии затянулся старый шрам, и пренебрежительно встряхнул кистью.
Для этих людей, привыкших к лязгу стали и мощи боевых стихий, её дар был не угрозой, а досадным недоразумением. Или, что еще хуже — ценным ресурсом для тылового обеспечения их отрядов.
— Боец из тебя никакой, — заключил Пхара, и в его ладони блеснул шприц с мутной жидкостью. — Но в лазарете ты окупишь свой паек. Не трать искру, она тебе еще понадобится, когда будешь зашивать наших парней после настоящего боя.
Ошейник на её шее вдруг стал невыносимо горячим, высасывая остатки изумрудного сияния, пока свежие побеги на мебели не пожухли и не рассыпались в серую пыль.
Мир вокруг Ризель окончательно утратил четкость. Ее, скованную по рукам и с тяжелым, пульсирующим ошейником на шее, бросили в крытую телегу, дно которой было завалено грубой соломой и пустыми мешками из-под зерна. Пхара не церемонились — для них она была не гостьей, а ценным грузом, требующим надлежащей транспортировки.
Телега тронулась, подпрыгивая на ухабах, и Ризель сквозь щели в холщовом навесе видела, как мимо проплывает Королевство Вечного Лета.
Теперь, в предрассветных сумерках, бесконечные поля выглядели зловеще. Крестьяне уже вышли на работу; их согбенные фигуры в тумане напоминали тени, привязанные к земле невидимыми нитями. Никто из них не поднял головы, когда мимо прогрохотал обоз наемников. Счастливое неведение местных жителей было их броней и их клеткой.
Трое Пхара ехали верхом. Их кони, мощные вороные звери, выведенные явно за пределами этой теплицы, фыркали и били копытами, словно тоже чувствовали фальшь этого места. Наемники перебрасывались короткими фразами, обсуждая улов и то, сколько золота отвалит им интендант за живой артефакт, способный латать плоть прямо на поле боя.
Каждый оборот колеса отзывался тупой болью в затылке. Ошейник не просто блокировал магию — он словно выпивал саму жизнь, оставляя после себя лишь серую пустоту. Ризель чувствовала себя сорванным цветком, который бросили в пыль: корни остались где-то далеко, а лепестки уже начали вянуть.
Внутри неё боролись два чувства. Первое — ледяной ужас перед будущим в рядах Пхара, где её заставят лечить тех, кто несет смерть. Второе — тихая, упорная злость. Она была чужестранкой, и эта земля никогда не была для неё домом, но стать её частью в виде «полезного инструмента» она не собиралась.
К полудню климат стал еще более удушливым. Обоз свернул с наезженной тропы в сторону густой рощи, которая на поверку оказалась тщательно замаскированным военным лагерем. Здесь пахло уже не только урожаем, но и оружейным маслом, потом и застарелой кровью.
Телега резко остановилась. Полог откинулся, и яркий, бесстыдный свет Вечного Лета ударил Ризель в глаза.
— Вылезай, лекарь, — бросил один из наемников, хватая её за цепь ошейника. — Добро пожаловать в твою новую семью. Здесь тебя научат, что жизнь стоит ровно столько, сколько ты можешь её продлить для нужных людей.
Лагерь Пхара жил по законам отточенного механизма, где каждый «винтик» либо работал, либо шел на переплавку. Чужестранку вытащили из телеги и, не дав опомниться, толкнули в сторону длинной серой палатки, от которой несло кислым запахом пота и каленым железом.
Ее встретил человек с лицом, похожим на старую, плохо выделанную кожу. Это был старший лекарь отряда, чьи руки были по локоть в бурых пятнах.
— Очередная тепличница? — прохрипел он, окинув её оценивающим взглядом. — Слышал, ты умеешь оживлять столы. Надеюсь, с мясом ты работаешь не хуже, чем с древесиной.
Он указал на дальний угол палатки, где на окровавленных мешках лежал огромный мужчина — один из тех, кто входил в штурмовой отряд. Его нога была превращена в кашу из раздробленных костей и доспеха, который буквально вмялся в плоть.
— Вот тебе работа, — старик кинул ей ржавый, но острый нож и моток грязных бинтов. — Этот идиот попал под копыта тяжелой кавалерии. Магия ошейника подавлена до минимума, но для него я позволю тебе открыть кран. Твоя задача: не просто затянуть раны, а срастить кости так, чтобы он смог стоять на посту к вечерней проверке. Если он хромает — хромать на обе ноги будешь ты.
Ризель посмотрела на нож, затем на стонущую гору мышц, и, наконец, на лекаря. Несмотря на тяжесть ошейника, её ум оставался таким же острым и холодным, как северный ветер.
— О, какая честь, — процедила она, грациозно, насколько позволяли кандалы, подходя к раненому. — Я-то думала, вы здесь выращиваете идеальных солдат, а оказывается, вы просто собираете тех, кто не умеет вовремя отпрыгнуть от лошади.
Она брезгливо коснулась края развороченной раны кончиком ножа.
— И вы хотите, чтобы он стоял в строю к вечеру? Конечно. Может, мне еще отрастить ему пару лишних рук, чтобы он хотя бы ими держался за копье, раз ума не хватает держать равновесие?
Лекарь лишь сузил глаза, но Ризель уже не смотрела на него. Она сосредоточилась. Ей нужно было почувствовать грань: выдать ровно столько магии, чтобы выполнить приказ, но не показать истинную глубину своих сил.
— Ну что, герой, — обратилась она к наемнику, который в ужасе таращился на нее. — Постарайся не орать слишком громко. Моя магия не любит шума, она от этого становится… нервной. Могу случайно прирастить твою пятку к колену, и будешь всю жизнь бегать по кругу. В этом королевстве это, кажется, национальный спорт.
Она прикрыла глаза, и под её ладонями начал разгораться тусклый, болезненно-желтый свет — «экономный» режим её дара, призванный лишь выполнять черную работу, а не творить чудеса.
Слова Ризель, сочащиеся ядом пополам с усталостью, не растворились в тяжелом воздухе лазарета. Пока она, нахмурившись, пыталась сотворить хоть что-то полезное с развороченным бедром наемника, тень у входа в палатку качнулась.
— Остановить кровь и прирастить пятку к колену? Какая многогранная бесполезность, — раздался холодный, бархатистый голос, от которого старый лекарь мгновенно вытянулся в струнку.
В палатку вошел человек, чей доспех не блестел — он поглощал свет. Это был один из командиров Пхара, судя по вычурной гравировке на нагруднике в виде переплетенных змей. Он подошел вплотную, игнорируя запах гноя, и наклонился над чужестранкой, рассматривая её жалкие потуги.
Ризель даже не подняла головы. Её пальцы, испачканные в чужой крови, дрожали от напряжения. Свет, исходивший от её ладоней, был не изумрудным, а тусклым, как догорающая свеча. Кровь наемника перестала хлестать, превращаясь в густую темную корку, но раздробленные кости продолжали торчать острыми обломками.
— Мой дар так же велик, как ваше милосердие, господин, — бросила она, наконец взглянув на него снизу вверх. — Я могу сделать так, чтобы он не вытек на этот прекрасный пол до вечера. Но если вы ждете, что он пойдет танцевать — лучше сразу пристрелите его. Или меня. Второе избавит меня от вашего общества, так что это даже предпочтительнее.
Командир не разозлился. Напротив, он протянул руку в латной перчатке и грубо схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Слишком много слов для той, чья искра едва способна затянуть царапину от кошки, — произнес он, изучая её зрачки. — Но в этой теплице даже сорняк должен приносить пользу. Ты не целительница. Ты — заплатка.
Он отпустил её и повернулся к лекарю:
— Нам не нужны великие маги для ежедневной муштры. Нам нужны те, кто будет держать мясо живым достаточно долго, чтобы дотянуть до настоящего алтаря. Прикуй её к этому столу. Раз она так любит язвить, пусть делает это, пока зашивает дыры в шкурах моих псов.
— Какая высокая честь, — «заплатка» вытерла руки о подол своего когда-то чистого платья. — Быть иголкой в руках мясника. Могу я хотя бы выбрать нитки под цвет ваших глаз? Они у вас такие… пустые. Очень вдохновляет.
Командир лишь коротко усмехнулся и вышел, но Ризель заметила, как он на мгновение задержал взгляд на ошейнике. Он явно ждал, что под давлением страха её дар проявит себя иначе. Он не верил в её посредственность.
Слова командира о «заплатке» стали для Ризель пророческими. Пхара решили выжать из неё всё, что позволял её скудный дар, превратив её существование в бесконечный, изнуряющий конвейер боли.
Её не просто заставили лечить — её превратили в живой станок. Весь день через палатку лазарета гнали солдат, пострадавших на учениях, в пьяных драках или от жестокости собственных командиров.
Ризель видела перед собой не людей, а бесконечную череду рваных краев плоти, глубоких порезов и содранной кожи. Её магия, способная лишь останавливать кровь, требовала от неё колоссального сосредоточения. Ошейник при каждом использовании силы пульсировал, впиваясь в горло раскаленной проволокой.
Каждый раз, когда она прикладывала руки к ране, она чувствовала, как её собственная энергия вытекает по капле. К полудню её пальцы онемели, а перед глазами плыли кровавые круги.
Даже доведенная до изнеможения, Ризель не затыкалась. Это была её единственная форма протеста.
— Следующий! — выдохнула она, вытирая пот со лба окровавленным предплечьем. — О, какая интересная дыра в плече. Вы наткнулись на копье или просто пытались почесаться арбалетным болтом? Учитывая ваш интеллект, я ставлю на второе.
Когда очередной наемник зашипел от боли под её ладонями, она лишь прищурилась:
— Не дергайся. Мой дар сегодня работает на честном слове и вашей ненависти. Если я отвлекусь, твоя кожа срастется вместе с твоими грязными штанами. Будешь единственным в отряде, кто буквально сросся со службой.
К вечеру Пхара добавили стимул. Старый лекарь принес ведро ледяной воды и вылил его на Ризель, когда та едва не отключилась прямо над пациентом.
— Командир сказал: пока последний хромой не встанет в строй, ты не получишь ни корки, ни сна. Твоя магия посредственная? Значит, будешь брать количеством, а не качеством.
Её заставили зашивать раны обычными иглами, когда магия в ошейнике окончательно заблокировалась от перегрева. Пальцы кололись, кожа на руках потрескалась от постоянного контакта с соленой кровью и едким уксусом, который здесь использовали для дезинфекции.
Ризель смотрела на свои трясущиеся руки и думала о том, что в этом Королевстве Вечного Лета она стала такой же, как те фермеры на полях. Она пахала на этой грядке из человеческого мяса, собирая урожай чужой выживаемости, пока её собственная жизнь медленно уходила в почву.
— Какая ирония, — прошептала она, когда в палатку впихнули очередного раненого. — Я так боялась пустить здесь корни, а в итоге меня просто используют, как навоз.
***
Ризель лежала на соломе, и каждый стебель казался ей раскаленной иглой, впивающейся в измученное тело. Тьма в лагере была относительной — сквозь щели в палатке просачивался мертвенный свет магических фонарей и отблески вечного лета. Когда полог откинулся, пропуская командира, она даже не пошевелилась. Только её губы, сухие и потрескавшиеся, искривились в подобии привычной ухмылки. Командир замер над ней, возвышаясь темным монолитом. Его голос в тишине ночи звучал буднично, как у фермера, обсуждающего сорт навоза для своей грядки. — Толку с тебя мало, — произнес он, носком сапога лениво шевельнув край её грязного платья. — Твои «заплатки» едва держатся, а язык слишком длинный для простого лекаря. Но, возможно, из тебя выйдет неплохой инкубатор. В наше время даже таких ублюдочных магов днем с огнём не сыщешь. Кровь есть кровь, и нам нужно пополнять ряды. Она устало открыла глаза. В их глубине, несмотря на изнеможение, всё ещё тлел холодный, расчетливый огонек чужестранки. — О, вы предлагаете мне роль в вашем домашнем садоводстве? — она издала хриплый, тихий смешок, который перешел в кашель. — Боюсь, господин командир, ваше чутье на семена вас подводит. Не получится. У меня очень плохая наследственность. Она приподнялась на одном локте, глядя на него снизу вверх с нескрываемым сарказмом. — Мой род славится не только «посредственной» магией, но и тем, что наши дети рождаются с дурным характером и склонностью к скоропостижному убийству своих отцов. К тому же… — она сделала паузу, прижимая ладонь к пульсирующему ошейнику. — В моей крови слишком много желчи. Боюсь, ваш «инкубатор» выдаст не доблестного воина, а что-то маленькое, колючее и абсолютно неуправляемое. Вы же не хотите, чтобы ваше следующее поколение солдат вместо приказов слушало лекции о том, как плохо сидит их доспех? Командир прищурился. Его забавляла её дерзость, но в этом королевстве, где всё должно было приносить плоды, её отказ звучал как приговор самой себе. — Ты думаешь, у грядки есть право голоса в том, что на ней будут сеять? — он наклонился ниже, и чужестранка почувствовала запах крови и стали. — Мы можем сделать это по-хорошему, или я передам тебя алхимикам. Им всё равно, какая у тебя наследственность — они просто выжмут из твоей матки всё, что можно, в стеклянную колбу. — Алхимики? — Ризель картинно вздохнула. — Ну, по крайней мере, у них в лабораториях чище, чем на этой вашей соломе. И компания будет куда более молчаливой. Она знала, что ходит по краю, но сдаваться этой сытой земле без последнего едкого слова не собиралась. Командир не стал отвечать на её последнюю колкость. Он лишь холодно усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли человеческого тепла — только сухой расчет плантатора, решившего выкорчевать сорняк. — Твое остроумие скоро станет твоим единственным собеседником, — бросил он, подавая знак стражникам у входа. — В казематы к алхимикам. Раз она не хочет давать плоды естественным путем, пусть послужит науке. Ризель не дали даже подняться. Её просто волокли по каменистой почве лагеря, мимо спящих палаток, к приземистому каменному строению, которое врастало в землю, словно гнилой гриб. Внутри пахло не кровью, а чем-то куда более пугающим — едкими кислотами, застоявшимся воздухом и жженой костью. Это был запах конца всякой жизни, которую здесь пытались разобрать на составляющие. Её бросили на холодный каменный пол лаборатории. Вокруг в стеклянных сосудах пульсировали странные субстанции, а на столах лежали инструменты, больше похожие на пыточные приспособления, чем на медицинское оборудование. Из тени вышел человек, чьи глаза были скрыты за толстыми линзами очков. Он посмотрел на Ризель не как на женщину, а как на редкий, хоть и дефектный образец. — Командир прислал тебе новый материал, — буркнул стражник. — Сказал, наследственность плохая, так что не жалей её. Выжми искру, остальное — в утиль. Алхимик осторожно подошел к подопытной и коснулся её ошейника длинным тонким штырем. Кольцо отозвалось резкой болью, выжигая остатки её сил. — Плохая наследственность? — прошамкал старик, изучая её зрачки. — Мы это исправим. Мы перепишем твою кровь так, что ты сама удивишься тому, что сможешь произвести на свет. Ризель лежала на холодном камне, чувствуя, как страх впервые за долгое время начинает просачиваться сквозь броню её сарказма. Угроза перестала быть словами — она стала реальностью, пахнущей реагентами и смертью. Каменный пол лаборатории казался ей мягче пуховой перины. Когда снаружи раздался первый трубный рев, а стены содрогнулись от удара массивного тела, она лишь плотнее прижалась щекой к холодному камню. Алхимик, роняя склянки, с воплем вылетел за дверь, забыв даже запереть засовы. Под аккомпанемент криков заживо сгорающих наемников и грохота обрушившихся конструкций, Ризель провалилась в тяжелое, беспросветное забытье. Ей снилось, что она — просто семечко в этой огромной теплице, которое наконец-то оставили в покое в темной, прохладной земле. Когда она открыла глаза, в помещении было душно от дыма. Ризель поднялась, пошатываясь, и каждое движение отдавалось в теле скрежетом ржавого железа. Ошейник всё еще сдавливал горло, но без контроля алхимика он перестал пульсировать болью, лишь тяжело висел мертвым грузом. Она вышла наружу, щурясь от неестественно яркого пламени. Лагерь Пхара превратился в пылающее месиво. Виверна, чья чешуя отливала цветом запекшейся крови, кружила среди остатков палаток. Она была огромной — мышцы перекатывались под шкурой, когда она одним движением когтистой лапы вскрывала латные доспехи, как консервные банки. Воздух был пропитан запахом паленой плоти и раскаленного металла. Наемники, те самые идеальные воины, теперь бестолково метались, пытаясь достать тварь арбалетными болтами, которые просто отскакивали от её боков. Ризель замерла у входа в каземат, прислонившись плечом к обгоревшему дверному косяку. Она выглядела жалко: растрепанные волосы, лицо в пятнах сажи и засохшей крови, грязное платье… Виверна, только что раздавившая грудную клетку всадника, внезапно замерла. Её длинная шея изогнулась с кошачьей грацией. Желтый глаз с вертикальным зрачком сфокусировался на девушке. Тварь не почуяла в ней угрозы — она почуяла нечто иное. Женскую плоть, пропитанную магией, пусть и слабой, но живой и чистой, в отличие от прогорклого духа наемников. — Только тебя мне и не хватало для полного счастья, — прохрипела Ризель, даже не пытаясь бежать. Сарказм был её последним бастионом. — Что, тоже ищешь «инкубатор» или просто хочешь перекусить кем-то, кто не отдает застарелым потом и дешевым элем? Виверна издала низкий, вибрирующий звук, от которого у Ризель заложило уши. Тварь уверенно двинулась к ней, припадая к земле, словно хищник перед прыжком, но в её движениях читалось странное, почти разумное любопытство. Меч из драконьей кости вошел в плоть виверны с влажным хрустом. Командир, рискнувший всем ради одного удара, был тут же смят: массивный хвост, усеянный роговыми наростами, врезался в него, отправляя в полет через пылающую палатку. Латный доспех смялся, как фольга. Ризель не успела даже позлорадствовать. Мир внезапно схлопнулся до запаха горячей чешуи и серы. Виверна не стала рвать её на части — она сомкнула челюсти вокруг талии девушки, аккуратно, словно подбирала подраненную дичь. Ризель почувствовала, как тупые зубы впиваются в ребра через ткань платья, а затем земля просто ушла из-под ног. Резкий рывок вверх вышиб из легких остатки воздуха. Королевство Вечного Лета теперь действительно выглядело как бесконечная, упорядоченная грядка. С высоты птичьего полета не было видно страданий фермеров или жестокости Пхара — только ровные изумрудные квадраты полей под стеклянным куполом застоявшегося зноя. Ветер, холодный и хлесткий, бил в лицо, вымывая запах гари и гноя. Ошейник на шее девушки отчаянно запульсировал, реагируя на мощную природную магию существа, которое её несло, но она была слишком слаба, чтобы это её волновало. Виверна приземлилась на остром скалистом пике, возвышающемся над лесами, где влажный климат «теплицы» сменялся суровым горным воздухом. Тварь разжала челюсти, и добыча мешком повалилась на кучу костей и сухих веток. Вокруг белели остатки тех, кто был здесь до неё. Драконы этого края действительно питали слабость к женской плоти — считалось, что она слаще и мягче послевкусием магии. Виверна присела на задние лапы, складывая кожистые крылья. Её морда, испачканная кровью наемников, зависла в паре дюймов от лица Ризель. Тварь шумно втянула ноздрями воздух, пробуя «заплатку» на вкус перед тем, как приступить к трапезе. — Надеюсь, у тебя нет аллергии на сарказм и плохую наследственность, — прошептала она, глядя прямо в золотистый зрачок монстра. — Потому что, если ты меня съешь, у тебя будет очень тяжелая изжога. Я крайне плохо перевариваюсь. Виверна приоткрыла пасть, и Ризель увидела ряды острых, как бритвы, зубов. Но в этот момент ошейник на её шее, не выдержав близости к источнику такой мощи, издал тонкий звон и пошел трещинами. Ошейник звякнул и рассыпался прахом, оставив на бледной коже шеи багровый след. Свобода ударила в голову Ризель вместе с осознанием того, что виверна не спешит смыкать челюсти. Тварь тяжело дышала, и с каждым выдохом из раны под ребрами, оставленной мечом командира, на камни плескала густая, дымящаяся кровь. — Значит, бартер? — прохрипела она, с трудом садясь на груде костей. — Я затыкаю в тебе дыру, а ты не делаешь из меня десерт? Справедливо. Хотя, честно говоря, я бы предпочла просто выспаться, чем копаться в драконьих потрохах. Она потянулась к ране. Её магия, лишенная оков, хлынула наружу не жалкой струйкой, а плотным потоком. Ризель вложила в этот жест всё своё изнеможение, всю злость на Вечное Лето и наёмников. Свет под её ладонями стал ослепительно-изумрудным. Края раны виверны начали стягиваться, чешуя нарастала с сухим треском, закрывая брешь. Мир перед глазами Ризель качнулся и окончательно погас. Последним, что она почувствовала, был жар, исходящий от тела монстра. Когда она очнулась, солнце стояло в зените, но его свет здесь, на вершинах, был чистым, а не душным. Лекарка попыталась пошевелиться, но каждая мышца протестовала. — Еще раз дернешься — и я сам доделаю то, что не успели алхимики, — раздался над ней голос, похожий на скрежет камня о камень. Ризель с трудом сфокусировала взгляд. Перед ней сидел мужчина. Огромный, широкоплечий, с волосами цвета жженой меди и кожей, покрытой шрамами, напоминающими рисунок чешуи. На нем были лишь грубые кожаные штаны, а его взгляд — тяжелый, лишенный человеческой теплоты — буквально придавливал к земле. — О, — выдавила она, морщась от боли. — Так ты из тех, кто предпочитает две ноги четырем лапам? Какое разочарование. С ящерицей было проще договориться, у неё хотя бы не было такого хамского тона. Мужчина резко подался вперед, схватив её за ворот платья. От него пахло пеплом и старой кровью. — Слушай сюда, человечина, — прорычал он, обдавая её жаром. — Ты вылечила меня только потому, что твоя магия показалась мне забавной. Но не думай, что это дает тебе право открывать рот. Люди в этом королевстве — либо рабы, либо еда. Ты пока не тянешь ни на то, ни на другое. — Очаровательно, — Ризель даже не попыталась вырваться, лишь саркастично приподняла бровь. — Видимо, уроки этикета в вашем логове проводятся только по праздникам. Итак, хозяин, какие будут дальнейшие указания? Будем и дальше играть в «кто кого переглядит», или ты наконец скажешь, зачем я тебе нужна живой? Мужчина разжал пальцы, и девушка снова повалилась на кости. — Ты будешь лечить моих сородичей, — бросил он, отворачиваясь. — Внизу началась война, и зубы из драконьей кости теперь у каждого второго ублюдка в латах. Ты — моя добыча. И если ты решишь, что твой язык важнее твоих рук — я отрежу первый и заставлю тебя работать молча. «Добыча» картинно всплеснула руками, проигнорировав его ярость. Кажется, страх атрофировался у неё вместе с желанием угождать окружающим ещё в той зловонной палатке наёмников. — Из огня да в полымя! Теперь я твой питомец? — усмехнулась она. — Тогда корми меня, заботься обо мне и люби! И мне нужна новая одежда или отстирай хотя бы это платье. Дракон раздражённо зарычал: — Сколько же от тебя шума! Заткнись уже наконец! — прорычал он. — И зови меня Четори. — Заткнуться? После того, как меня полдня жевали, таскали по небу и швыряли на чьи-то недоеденные останки?! — Она вызывающе оглядела пещеру. — Если я умру от истощения или подхвачу лихорадку в этом сыром гардеробе из костей, кто будет зашивать твою драгоценную шкуру в следующий раз? Дракон сделал шаг к ней, и камни под его босыми ногами хрустнули так, словно он воображал на их месте её череп. Его зрачки сузились в вертикальные щели, а из ноздрей вырвалась тонкая струйка едкого дыма. — Ты — добыча, — выцедил он, нависая над ней всей своей мощью. — Добыча не просит чистых платьев. Она молит о пощаде. — Скучно, — Ризель зевнула, прикрыв рот ладонью. — Мы это уже проходили с наёмниками. У них тоже был пунктик на доминирование, но они хотя бы кормили своих «инструментов». А ты, судя по всему, собираешься морить голодом единственное существо, способное отличить твою печень от твоего ужина. Четори зарычал — глубоко, утробно, так что вибрация отозвалась в костях Ризель. Он явно не привык, чтобы его имущество имело наглость выдвигать требования. Он резко развернулся и одним рывком вытащил из темного угла логова какой-то тюк. С глухим стуком перед ногами «добычи» приземлился увесистый сверток. Внутри оказались шелковые ткани, расшитые золотом — видимо, остатки приданого какой-то несчастной принцессы, чья карета имела неосторожность проехать слишком близко к горам. Следом полетел кусок вяленого мяса, жесткого, как подошва сапога. — Ешь и переодевайся, — бросил он, уходя к краю обрыва. — И если я услышу еще хоть одно слово о любви или заботе, я проверю, насколько быстро твоё тело восстанавливается после падения с высоты три тысячи футов. — Грубиян, — пробормотала Ризель, жадно вгрызаясь в мясо. — Но ткани качественные. Пожалуй, я сделаю из них что-нибудь приличное. Негоже личной целительнице великого и ужасного дракона выглядеть, как огородное пугало. Она знала, что Четори слышит её каждое слово, и видела, как дёргается его широкое плечо. Это была её маленькая победа в этой бесконечной войне за выживание. Не успела Ризель примерить на себя кусок шелка, прикидывая, как превратить его в некое подобие платья, как тишину горного пика нарушил лязг железа и хриплое дыхание. Группа рыцарей в тяжелых доспехах, украшенных гербами Королевства Вечного Лета, выбралась на площадку перед логовом. Они выглядели жалко: закопченные, с помятыми щитами, но в глазах горел фанатичный блеск. Видимо, это были те самые «герои», решившие, что спасение «похищенной» — их кратчайший путь к ордену или наделу земли. — Стой, чудовище! — выкрикнул лидер, выставляя вперед длинное копье с наконечником из синего стекла. — Мы пришли освободить невесту! «Невеста», сидевшая на куче костей с куском вяленого мяса в одной руке и полоской шелка в другой, медленно перевела взгляд с рыцарей на Четори. Дракон в человеческом обличье замер, и по его коже пробежала золотистая искра — предвестник скорого превращения. — Невесту? — Ризель не удержалась и прыснула, едва не подавившись. — Господа, ваше воображение делает вам честь, но боюсь, вы ошиблись дверью. Хотя… — она лукаво посмотрела на разъяренного Четори, — если судить по его манерам, мы действительно глубоко в браке. Он уже успел на меня наорать и запретить разговаривать. Рыцари замерли в замешательстве. — Не бойся, несчастная! — пробасил второй воин. — Мы видим, что дракгольмский синдром уже овладел твоим разумом! Этот зверь опорочил тебя, заставив жить среди костей, но мы вернем тебя к свету Уробороса! Четори издал звук, средний между человеческим рыком и свистом выходящего пара. — Опорочил? — его голос дрожал от ярости. — Я притащил её сюда, чтобы она латала дыры в моей шкуре, а не чтобы слушать бред смертных в прокопчённых котелках! — Как грубо, дорогой, — вставила Ризель, поднимаясь на ноги и кутаясь в обрывки плаща. — Видите, господа? Типичный мужлан. Ни цветов, ни романтики, только угрозы сбросить с обрыва. Но, при всем уважении к вашему благородству, если вы сейчас не уберетесь, он превратит вас в хорошо прожаренный завтрак. А мне потом придется отчищать эти камни от вашего пепла. Рыцари переглянулись. Идея спасать женщину, которая ведет себя так, будто она дома, явно не входило в их героический план. — Она… она заодно с ним! — выдохнул лидер, опуская копье. — Она ведьма! Оскверненная невеста змея! — Ведьма — это уже комплимент, — Ризель сделала шаг в сторону Четори, прячась за его могучую спину. — Ну что, муженек, покажешь им, почему в твоем доме не любят незваных гостей, или мне самой их заговорить до смерти? Четори оскалился, и его руки начали стремительно покрываться чешуей. Скала содрогнулась от яростного рева, который перешел в оглушительный треск ломающихся доспехов. Четори не стал церемониться: в один прыжок он обратился в крылатый ужас, и крики спасителей оборвались захлебывающимся хрипом. Воздух мгновенно пропитался запахом жженого мяса и раскаленной стали. Ризель не стала дожидаться финала этой односторонней бойни. Пользуясь тем, что дракон занят пережевыванием рыцарей, она, придерживая подол разодранного платья, юркнула в узкую расщелину и кубарем скатилась по каменистому склону туда, где начиналась густая стена леса. Лес встретил её удушливой влажностью и неестественной тишиной. Здесь, вдали от глаз фермеров, природа Вечного Лета проявляла свою истинную, хищную суть. Каждое движение беглянки казалось ей громом. Но вскоре над кронами деревьев пронесся знакомый свист — тяжелые крылья рассекали воздух, пригибая верхушки сосен к самой земле. Когда тень виверны накрыла просеку, Ризель метнулась к вековой раскидистой липе. Она буквально вжалась в её ствол, стараясь слиться с корой, и зажала рот ладонями, чтобы сдержать судорожное дыхание. Сверху донесся торжествующий рык, от которого с веток посыпалась пыльца. Виверна сделала круг и, как показалось Ризель, унеслась в сторону гор. Выждав вечность, беглянка двинулась дальше. Она пробиралась сквозь папоротники, надеясь выйти к старой трактовой дороге, ведущей за пределы этого проклятого королевства. Лес начал редеть, впереди замаячил просвет. Но на самой опушке, прислонившись к обгоревшему пню, её ждал Четори. Он снова был в человеческом обличье, но теперь его кожа светилась тусклым золотом, а на губах играла недобрая, хищная усмешка. Он выглядел пугающе спокойным для того, кто только что разорвал пятерых вооруженных мужчин. — И куда же мы так спешим, женушка? — пророкотал он, не оборачиваясь, но Ризель почувствовала, как воздух вокруг него вибрирует от жара. — Неужели лесная прогулка показалась тебе заманчивее моего гостеприимства? — Я просто решила, что семейная сцена была слишком шумной, и пошла за хворостом, — «женушка» остановилась в десяти шагах, тяжело дыша и не пытаясь скрыть сарказм, который был её единственным щитом. — Знаешь, пятна крови на камнях очень портят аппетит. Четори медленно повернул голову. Его глаза светились вертикальным пламенем. — У тебя был шанс уйти, пока я был занят, — он сделал шаг навстречу, и трава под его ногами мгновенно пожухла. — Но ты забыла одну вещь: в этом королевстве всё, что растет, принадлежит либо королю, либо мне. А ты — мой самый строптивый сорняк. Он молниеносно сократил расстояние и перехватил её запястье. Его пальцы обжигали, как каленое железо. — Больше никаких прогулок. Теперь ты будешь лечить не только раны, но и мою скуку. И поверь, второй раз я тебя ловить не стану — просто перекушу пополам, чтобы не бегала. Ризель дернула рукой с такой силой, будто действительно надеялась вырваться из хватки существа, способного дробить гранит. Её глаза сверкали искренней, бешеной злостью, которая на мгновение перекрыла даже страх перед смертью. — Отпусти меня. Сейчас же! — прошипела она, тыча свободным пальцем ему в грудь. — Иначе… Я с тобой развожусь! Слышишь? Забираю детей, которых ты мне еще не сделал, и уезжаю к маме на Север! Там хотя бы климат не такой приторный, как твоя физиономия! Четори замер. На его лице отразилось такое искреннее недоумение, что на секунду пламя в его глазах дрогнуло. Он явно не ожидал, что «добыча» начнет делить с ним имущество и угрожать визитом к теще. Но замешательство быстро сменилось холодной, расчетливой жестокостью. — К маме, значит? — Четори наклонился к ней так близко, что она почувствовала жар, исходящий от его кожи. — Раз уж ты так рвешься играть в семью, я подберу тебе роль по вкусу. Он не стал бить её или тащить обратно за волосы. Вместо этого он схватил её за загривок и одним мощным рывком забросил себе на плечо, как тюк с сеном. — Ты жаловалась на грязное платье? — прорычал он, направляясь вовсе не к уютной пещере, а к скрытому в ущелье термальному источнику, где вода кипела и пузырилась, пахнущая серой и медью. — Раз ты у нас такая хозяйственная, то вымоешь моё логово. Своими руками. Без магии. Он швырнул её на скользкий камень у самого края бурлящей воды и бросил к её ногам ту самую гору доспехов, оставшуюся от рыцарей. — Отчистишь каждое пятно крови с этого железа. И если я найду хоть одну каплю ржавчины к утру — ты будешь спать не на соломе, а в этом самом источнике. Живьем. И самое главное, — он коснулся её губ когтистым пальцем, от которого пахло жженой плотью. — Пока работа не закончена, ты не скажешь ни слова. Если я услышу хоть один твой язвительный комментарий, я приращу твой язык к небу. Навсегда. Посмотрим, как ты будешь разводиться в полной тишине. Четори уселся на выступ скалы чуть выше, сложив мощные руки на груди. Он собирался наслаждаться зрелищем того, как гордая чужестранка борется с грязным металлом в удушливых парах серы. Ризель открыла было рот, чтобы выдать тираду о правах пленных лекарей, но, поймав его обещающий взгляд, лишь яростно захлопнула челюсть, издав звук, похожий на рычание обиженного котенка. Она схватила тяжелую кирасу и с остервенением погрузила её в воду, представляя, что на месте металла — шея этого чешуйчатого тирана. Ризель небрежно сбросила доспехи в источник, после устроилась на траве и уснула. Четори резко поднял её и встряхнул. Девушка устало зевнула, сонно потирая глаза. Она висела в его хватке, как тряпичная кукла, но в её глазах не было ни капли раскаяния — лишь бездонная, сонная безмятежность. Когда Четори, вне себя от ярости, снова встряхнул её так, что зубы клацнули, она не закричала. Вместо этого она мягко, почти нежно, подалась вперёд. Их губы соприкоснулись всего на мгновение. Это не был поцелуй любви или страсти. Это был укус зимы, облечённый в плоть. В ту же секунду Четори замер, а его пальцы, сжимавшие плечи Ризель, одеревенели. Жар, вечно бурлящий в его груди, внезапно наткнулся на глухую, непроницаемую стену холода. Огонь, который был его сутью, не просто погас — он замерз, превратившись в хрупкие янтарные искры. Четори попытался вздохнуть, но горло сковало льдом, а из ноздрей вместо привычного дыма вырвалось облачко белого пара. Та самая плохая наследственность, о которой она твердила, наконец показала свой оскал. Это была магия Истинного Хлада, дремавшая в глубине её крови. Она проснулась на краткий миг, среагировав на ярость дракона как на идеальный противовес. Ризель отстранилась, её губы были синеватыми, а дыхание — ледяным. Она сама не до конца понимала, что произошло, но, увидев ошеломление на лице этого чешуйчатого тирана, не смогла удержаться от слабой, торжествующей улыбки. — Кажется… — она осеклась, голос звучал так, словно она наглоталась битого стекла, — у тебя… технические неполадки с обогревом, дорогой. Четори выпустил её, отступив на шаг. Он схватился за горло, пытаясь выдавить хоть каплю пламени, но из его груди вырывался лишь сиплый, морозный хруст. Великий и ужасный дракон, хозяин вершин, теперь не мог даже обжечь муху. Ризель, пошатываясь, снова опустилась на траву. Магический выброс опустошил её окончательно, но выражение лица Четори — смесь первобытного страха и полного непонимания — стоило каждой секунды этого ледяного оцепенения. — Теперь мы можем поговорить о моём выходном? — прошептала она, закрывая глаза. — Или ты предпочтёшь подождать, пока у тебя в желудке оттают вчерашние рыцари? Четори не на шутку перепугался. Для дракона потеря внутреннего пламени — это не просто неудобство, это медленная смерть, ведь их тела работают как огромные печи. Если огонь погаснет окончательно, его кровь превратится в густой деготь, а сердце просто остановится. Первые несколько минут Четори вел себя как безумный. Он выскочил на самый освещенный уступ, подставляя грудь палящему солнцу Вечного Лета. Он надеялся, что жара «теплицы» хватит, чтобы растопить лед в его легких, но магия Ризель была иного типа — она была не от нехватки тепла, а от избытка Смерти. Солнце лишь грело его чешую, пока внутри него расцветали ледяные цветы. Он пытался вызвать пламя через ярость. Он бил хвостом о скалы, кроша гранит в пыль, надеясь, что физическое напряжение разожжет искру. Но вместо рыка из его пасти вылетали лишь ледяные щепки и хрип, похожий на стон замерзающего леса. Когда он понял, что само не пройдет, он вернулся к Ризель. Девушка лежала в полузабытье, бледная, как смерть, но с тенью той самой самодовольной улыбки на губах. Четори подошел к ней, дрожа всем телом — зрелище для дракона позорное. Он опустился на колени, и его зубы начали выбивать дробь. — Верни… — прохрипел он, и его дыхание осело инеем на её щеке. — Верни как было… ведьма. Ризель приоткрыла один глаз. — О, мы снова перешли на ведьму? А как же женушка или хотя бы уважаемая целительница, спаси мою холодную задницу? — Она с трудом села, глядя на то, как великий хищник буквально покрывается изморозью. — Я же говорила: плохая наследственность. Мои поцелуи обычно не ведут к алтарю, они ведут к обморожению. Четори протянул к ней руку, его пальцы были синими. Он не угрожал — он почти просил, хотя его взгляд всё ещё обещал ей все муки ада, как только он согреется. — Я не умею этим управлять, Четори, — уже серьезнее сказала Ризель, видя, что он действительно на грани. — Этот холод живет сам по себе. Но… если ты обещаешь, что в ближайшую неделю я буду спать не на костях, а на шелках, и ты перестанешь на меня орать, я попробую втянуть его обратно. Дракон часто закивал. Сейчас он был готов пообещать ей даже корону Вечного Лета, лишь бы этот ледяной нож в груди перестал проворачиваться. — Ну, иди сюда, ледышка, — вздохнула Ризель, раскрывая объятия. — Попробуем метод клин клином. Только не надейся, что это войдет в привычку. Командир Пхара был из тех людей, кого сама Смерть брезговала забирать с первой попытки. Весь в копоти, с обожженной половиной лица и в доспехах, которые превратились в искореженное крошево, он возник на краю уступа, как мстительный призрак. В его руках был не меч, а тяжелый алхимический арбалет, заряженный болтом с черным наконечником. Такие штуки стоили целое состояние и предназначались для одной цели — убивать магических существ, блокируя их регенерацию. Ситуация для семейной идиллии была хуже некуда. Четори все еще содрогался от озноба, его внутреннее пламя было сковано льдом, а реакция замедлилась. Он был подобен огромной печи, в которую вылили ведро ледяной воды — пар шел, а толку ноль. Ризель была истощена магическим выбросом, ее руки дрожали, а в голове шумело. — Я же говорил тебе, девка, что ты — ценный ресурс, — прохрипел Командир, наводя арбалет на Четори. — А ресурсы не разбрасывают. Особенно те, что могут заморозить дракона. Теперь я заберу и твою искру, и голову этой ящерицы. Ризель поняла, если дракон сейчас получит этот болт под ребра, его замерзшее сердце просто расколется. — Эй, кочегар! — выкрикнула она, хватая Четори за плечи. — Слушай меня внимательно. Я не могу забрать холод, но я могу направить его! Сейчас будет больно, но, если ты не выдашь хоть каплю жара, мы оба станем украшением его кабинета! Она не стала целовать его снова. Вместо этого она с силой впилась ногтями в его ледяную кожу, вливая остатки своей целительской магии прямо в замерзшие каналы его силы. Она пыталась создать искру трения между своим льдом и его скрытым огнем. Командир спустил курок. Болт свистнул, рассекая горный воздух. В этот же миг дракон, издав нечеловеческий хрип, широко распахнул пасть. Вместо чистого пламени из него вырвался ледяной шторм вперемешку с раскаленными углями — дикая, нестабильная смесь двух стихий. Арбалетный болт просто застыл в воздухе, облепленный инеем, и бессильно упал на камни. Командира Пхара накрыло волной температурного шока. Его доспехи, раскаленные жаром, мгновенно остыли и лопнули от резкого перепада, превратившись в острые осколки. Его самого отбросило назад, к самому обрыву. Ризель рухнула на колени, тяжело дыша. — Ну что… — выдавила она, глядя на то, как Командир пытается подняться. — Развод отменяется? Кажется, у нас появился общий повод для ненависти. Четори медленно поднимался, его глаза горели уже не просто золотом, а странным, бело-голубым пламенем. Он посмотрел на Командира, затем на девушку, и в его взгляде впервые промелькнуло нечто, похожее на одобрение. — Ты… сумасшедшая ведьма, — прохрипел он, и на этот раз из его ноздрей вылетел не дым, а колючий снег. — Но ты права. Сначала мы закончим с этим мусором. Четори швырнул обломки командирского доспеха в пропасть, даже не удостоив поверженного врага последним словом. Его движения стали стремительными, в них вернулась хищная грация, но теперь она была окрашена странным, лихорадочным блеском. Он подхватил «добычу», чей магический резерв был вычерпан до дна, и почти бегом направился вглубь пещеры, подальше от холодного ветра вершин. Внутри логова царил полумрак, разбавляемый лишь затухающим сиянием чешуи дракона. Четори опустил её на кучу шелков — ту самую, что раньше служила лишь насмешкой, а теперь стала его признанием. Он навис над ней, и Ризель почувствовала, как от его тела исходит нестерпимый жар, боровшийся с остатками её ледяного поцелуя. — Ты понимаешь, что я должен сделать после случившегося? — его голос вибрировал, заставляя камни свода тихо подпевать этому низкому гулу. — Догадываюсь, — выдохнула Ризель. Её сарказм наконец-то иссяк, уступив место тяжелому, обволакивающему осознанию. Она смотрела в его глаза, где золото теперь навсегда смешалось с инеем. — Девка, способная укротить и направить пламя дракона, — Четори коснулся её щеки, и его когти были непривычно осторожны, — это не просто случайность. В этом проклятом королевстве, где всё лишь имитирует жизнь, ты оказалась настоящей. Это значит лишь одно: ты достойна того, чтобы выносить моё потомство. Ризель молчала, чувствуя, как её собственная магия Хлада, до этого дикая и одинокая, вдруг запульсировала в такт его огненному сердцу. Для дракона это не было вопросом любви в человеческом понимании. Это был высший акт признания силы. В королевстве Вечного Лета, где магия вырождалась, их союз становился не просто браком, а рождением новой, грозной стихии. Ризель понимала, что инкубатор, о котором твердил наемник, и мать драконов, о которой говорил Четори — это две разные бездны. И вторая манила её куда сильнее, чем она готова была признать. — Значит, «к маме на север» отменяется? — прошептала она, и в её голосе промелькнула последняя, слабая искра прежней дерзости. — Твой дом теперь здесь, — отрезал Четори, склоняясь к её шее. — Там, где лед встречается с огнем. И поверь, наши дети заставят это Королевство Вечного Лета содрогнуться от настоящего мороза. Он прижал её к шелкам, и в этот миг стены пещеры вспыхнули ярким, бело-голубым пламенем, закрепляя союз, который не смог бы расторгнуть ни один алхимик и ни один король. Соитие с драконом было мучительным, но Ризель была так опустошена, что не могла сопротивляться. — Подожди, я!.. Первый толчок причинил боль. Ризель вскрикнула. — Да ладно тебе, ни одна девка не жаловалась на меня. — А много из них… — простонала она. — выжило после этого? — Подо мной ещё ни одна не сгинула! Правда, ни одна не смогла родить мне наследника… Тьма в пещере сгустилась, превращаясь в вязкий кисель, пропитанный запахом серы и разогретого камня. Ризель чувствовала себя сломанной куклой в руках существа, чья страсть была сродни стихийному бедствию. Каждый его вдох обжигал её кожу, а тяжесть его тела казалась неподъемной скалой. Она лежала на шелках, глядя в неровный свод пещеры, и её мысли, обычно острые и быстрые, теперь ворочались медленно, словно замерзающая вода. Слова Четори о «выживших» и «не сумевших выносить» отозвались в ней ледяным звоном. Она вдруг поняла истинную причину его одержимости. Великий дракон был заперт в своем величии. Десятилетиями он искал ту, чья искра не погаснет от его жара, ту, кто не сгорит изнутри в первые же недели. Все те невесты, о которых шептались рыцари, были лишь короткими вспышками в его бесконечной жизни. Её магия Хлада, которую она считала проклятием и плохой наследственностью, была единственным, что могло создать равновесие. Она была не просто заплаткой для его ран — она была единственным сосудом, способным выдержать пламя драконьей крови, не превратившись в пепел. Ризель закрыла глаза, слушая, как её собственное сердце бьется в унисон с тяжелыми, глухими ударами сердца Четори. Её унижение постепенно сменялось холодным, расчетливым спокойствием чужестранки. — Значит, я — твой последний шанс, — прошептала она в пустоту, когда он, наконец, затих, придавив её своим весом. — Не потому, что я достойна, а потому, что я — единственная, кто не превращается в уголь в твоей постели. Четори ничего не ответил, лишь сильнее сжал её плечо. Его кожа была горячей, но Ризель чувствовала, как её внутренний холод мягко окутывает это пламя, создавая внутри неё хрупкий, пугающий кокон новой жизни. Она больше не пленница и не лекарь. Она — точка опоры, на которой держится будущее этого существа. И если она выживет, если её кровь справится с его мощью, то это Королевство Вечного Лета действительно узнает, что такое настоящий шторм. — Постарайся не разочаровать меня, Четори, — добавила она едва слышно, засыпая в кольце его рук. — Потому что, если я сгину, ты останешься один в своей пустой теплице навсегда.***
Сон не шел. Лунный свет пробивался сквозь узкую щель меж камней, очерчивая контуры тяжелых чешуйчатых крыльев, укрывавших постель вместо одеяла. Ризель лежала неподвижно, слушая мерное, рокочущее дыхание, от которого подрагивали устилающие пол валуны. Каждая секунда в этих объятиях казалась ей медленной пыткой. Его амбиции требовали её жизни, её покорности, её полного растворения в чужой яростной воле. Она осторожно, едва дыша, выползла из-под его тяжелой руки. Кожа горела от чужого жара. Ризель опустилась на колени у изголовья. Рука потянулась к холодной рукояти клинка, выточенного из кости его собственного сородича. Оружие казалось невесомым, словно сама судьба подталкивала её пальцы. Один резкий, отчаянный толчок. Тьма пещеры мгновенно впитала в себя звук — сухой, надсадный хруст, с которым клинок из драконьей кости вошел в плоть, для которой он и был создан. Кость к кости, магия к магии. Костяное лезвие вошло точно между чешуйками, прямо в бушующее огнем сердце. Дракон даже не успел вскрикнуть — лишь тяжелый, хриплый выдох содрогнул его массивное тело, и золотые глаза, на мгновение вспыхнув, медленно гасли. Ризель отшатнулась, тяжело дыша. На её руках была кровь ящера, но в груди впервые за долгие месяцы разлилось дикое, пьянящее чувство. Она не собиралась умирать жертвой на алтаре его великого завоевания. Она хотела жить. Девушка стояла над ним, тяжело дыша. Её руки, испачканные в его густой, обжигающе горячей крови, дрожали, но взгляд оставался ледяным. Она видела, как в золотых глазах дракона, только что полных собственнического триумфа, вспыхнуло ошеломление, сменившееся агонией. — Ты говорил, что подо мной еще ни одна не сгинула, — прошептала она, и её голос в тишине логова звучал как приговор. — Но ты забыл спросить, скольких из них ты заставил хотеть твоей смерти больше, чем жизни. Я не грядка для твоих семян и не сосуд для твоих амбиций, Четори. Я — Ризель. И я иду домой. Кровь дракона, хлынувшая на камни, не просто текла — она шипела и прожигала шелка. Но там, где она касалась пальцев Ризель, её собственный внутренний Хлад вступал в реакцию, превращая драконью кровь в тусклые, мертвые кристаллы. Четори попытался поднять руку, чтобы сомкнуть пальцы на её горле, но сила покидала его вместе с жаром. Огонь в его зрачках подернулся серой пеленой инея. Он умирал от оружия, сделанного из его собственного рода, в руках женщины, которую он считал лишь ценным трофеем. Ризель не стала дожидаться последнего вздоха. Она знала, что смерть такого существа может вызвать магический выброс, который обрушит своды пещеры. Она сорвала со стены свой старый, прожженный плащ, не заботясь о чистоте или одежде. Главное — в её руке был клинок, а в груди — пустота, которую не могла заполнить никакая магия. Она смотрела на свои дрожащие ладони. Весь её прошлый мир рухнул в ту секунду, когда клинок пробил плоть. Ей казалось, что стены пещеры вот-вот рухнут, погребая её под обломками чужих несбывшихся надежд. Девушка подошла к краю обрыва. Впереди, за темными лесами, занимался бледный, холодный рассвет. — Наслаждайся своим вечным урожаем, — бросила она в пустоту, глядя вниз, на далекие огни столицы. — А я поищу место, где идет снег. Будущее больше не было предрешено чужой волей. Оно пугало своей пустотой и безграничностью. Ей придется скрываться, менять имена, вздрагивать от каждого шороха крыльев в небесах и спать вполглаза, сжимая рукоять кинжала. Её ждала жизнь изгоя — голодная, опасная, полная лишений. Но это будет её жизнь. Она больше не игрушка в политических играх ящеров. Пусть впереди неизвестность, пусть за её голову назначат награду — она встретит эту бурю лицом к лицу. Затянув туже пояс походного плаща, Ризель сделала первый шаг в темноту, навстречу своей пугающей свободе.
