Изморозь

Дождь сходит на нет к тому моменту, когда Анна покидает лабораторию, и небо постепенно заливается чернилами ночи. Ей не хочется идти домой. На улицах города теперь безопасно, и с наступлением вечера люди больше не прячутся по домам. Мондштадт похож на себя впервые за несколько лет, шумный и живой, и Анна даже улыбается слегка, смотря на вечерние огни. Всё благодаря ему. Ей не хочется идти домой. Она стоит у штаба Ордо Фавониус в нерешительности, и думает, как здорово было бы, умей она переводить время вспять. Как здорово было бы вернуться в тот проклятый день, когда Кэйа не вернулся с дежурства домой. Хотя бы обнять его покрепче напоследок, хотя бы поговорить с ним в последний раз, увидеть его улыбку. Анна не хочет идти домой, не хочет чувствовать себя покинутой среди пустоты стен. Она хочет к нему. Тяжелый вздох. Её боль проявляется усталой отстранённостью. Хочется выплакать поскорее свои слезы и забыться, забыть обо всём произошедшем. Тот, кто сказал, что нельзя бежать от своих проблем, верно, никогда не сталкивался с проблемами настоящими. За Собором Барбатоса совсем маленькое кладбище, и одна могила выделяется среди нескольких других пышностью венков. Воздух влажный и густой после дождя, и трава сочится росою. Анна садится на колени перед каменным надгробием, и портреты Кэйи смотрят на неё его коронной ухмылочкой. Она улыбается в ответ, и губы её дрожат. — Ты такой дурак, — говорит тихо, смотря в глаза одного из портретов, — такой дурак… Смеётся так тихо, как смеются люди, когда нервничают, хотя смешного ничего не было сказано вовсе. Анна молчит какое-то время, сложив руки на коленях, и ткань её брюк промокает и липнет неприятно к телу холодною тряпкой, но она чувствует, что он будто бы рядом, и от этого становится чуточку легче. Слезы смешиваются с росой. — Прости меня, — говорит внезапно, — я так и не осмелилась подойти к тебе, пока ты был…дома. Прости, это было так тяжело и больно, а я никогда не была сильной, что бы ты там ни говорил. Это ты был сильным, а я так, просто…снежинка. Она усмехается по-горькому, вспоминая это его прозвище, отдающее горечью на языке. Что-то внутри расползается по швам. Чернильница ночи опрокидывается на небо, а она всё сидит на траве возле его надгробия, всё сидит, сжимая его повязку, потому что теперь это — самое дорогое, что есть у неё. Да, дома осталась его одежда, его подушка и прочие вещи, но именно эта повязка была с ним до самого конца, именно она застала…его последний вздох. Плечи Анны ссутуливаются, трясясь в беззвучном плаче. Она никогда не была сильной, никогда, никогда, никогда. Это она должна была погибнуть в ту ночь, а не он, это она, она должна была… Анна обмякает, ложась на мокрую траву и подтянув колени к груди, плачет, плачет, плачет так горько и безутешно, как не плакала ещё никогда, выпуская всё те слезы, что сдерживала весь день. Утро застаёт её на том же месте, лучи солнца заставляют открыть глаза. Портрет Кэйи смотрит с такой же ухмылкой, а её ответная улыбка получается неестественной и натянутой.