Изморозь

Анне не хочется возвращаться домой, и она оттягивает этот момент до последнего, потому что запах Кэйи, верно, въелся в эти стены и стал частью фундамента, и осознание его смерти будет казаться совсем невозможным. Всё в этом доме будет обязательно напоминать о нём: оставленная одежда, не вскрытые ещё бутылки его любимого вина, подушка, пропахшая им. Нет, Анне не хочется возвращаться домой. И она прижимает колени к груди, пряча лицо, и ветви дуба шелестят скорбною песнью над ней. «Сначала тебе кажется, что сможешь вынести её, а на деле оказывается, что не можешь. И когда это происходит, ты либо находишь причины жить дальше, либо…» Анна не знает, как воспринимать это, но искренне задумывается над значением сказанного. Либо находишь причины жить дальше, либо? Вспоротое брюхо неба разливается сначала розовым цветом, потом алым, а потом темнеет пролитыми чернилами ночи, а Анна всё сидит под этим деревом, и ветер треплет ласково её волосы. Возвращаться домой всё ещё не хочется. — Снежинка, — она вздрагивает, когда слышит его голос. Она рада. Ей не хочется, чтобы он снова пропадал. Голос Кэйи вздыхает устало. — Иди домой. Анна отрицательно мотает головой. — Ты не можешь вечно оттягивать этот момент, — и его замечание кажется вполне резонным, и она почти видит, как он разводит руками в обычной своей манере, но в душе поднимается то самое чувство, что обычно испытывают подростки, сталкиваясь с непониманием взрослых. — Я знаю, — тянет жалобно, тоном будто бы прося, чтобы он перестал издеваться над ней и проявил простое человеческое сочувствие. — Тогда почему вдруг решила заночевать на улице, м? Анна вздыхает, закрывая глаза. — Я не… Кэйа хмыкает, перебивая. — Я же в твоей голове, ты меня не обманешь. Её губы дрожат. Она хочет, безумно хочет, чтобы он остался с ней спасительною соломинкой, но чтобы был он просто Кэйей, а не уничтожающим гласом рассудка здравого, но слишком жестокого и бесцеремонного. — Почему ты просто не можешь дать мне время? — голос ломается, и она закрывает лицо ладонями, чувствуя себя загнанным ягнёнком. — Ты же…ты же знаешь, как сильно я тебя любила, раз ты в моей голове? Тогда просто не будь подонком и дай мне побыть со своей болью. Эти слова сбивают несколько его спесь. Тишина длится секунд девять, и Анне кажется, что теперь Кэйа умолк насовсем, но она всё ещё чувствует его. — Я знаю, — начинает он вдруг тише и печальнее, чем раньше, — поэтому и хочу помочь. Тебе не станет лучше, если ты будешь сидеть здесь и грызть себя. — Мне не станет лучше в ближайшее время, — устало отвечает, болезненно улыбаясь, — в ближайшие месяцы. Может, годы. Ты ничем не можешь помочь. Тебя нет. Она понимает это, и её сердце разбивается снова. Внутри ломается что-то, увы, важнее костей. Его больше нет. — Тебя нет, — повторяет, вздыхая, — а я ещё живу. Она готова поклясться, что Кэйа горько улыбается в ответ. Усталость накатывает волной, и его голос слышится будто бы сквозь толщу воды. Его больше нет. Такая простая фраза, такой примитивный факт, а она всё не может смириться.