Сердце Севера

К утру дождь прекратился, но тучи так же низко висели над головой, свинцовой ладонью закрывая небо. Далвиар тщательно оделся в простое и тёплое бельё, в охотничий костюм мягкой кожи, стянул волосы тёмной лентой, надел шляпу с широкими полями, защищающую лицо от непогоды и любопытных взглядов. Супруг уже ждал во дворе, глядел, как садятся в седло его люди, как тюки с поклажей грузят на вьючных лошадей. Поздоровался мрачно, с недоверием взглянул на лошадей Далвиара: чёрного жеребца, которому хозяин так и не дал имени, и белого красавца по имени Буран, уже знакомого ему по соколиной охоте. Сказал, будто ни к кому не обращаясь: — Поедем быстро. Осень выдалась ранняя, нужно успеть в крепость до снегопадов. Не заметив протянутой руки, Далвиар вскочил в седло. Он никого не задержит, никто ещё не жаловался на его мастерство наездника. Город провожал его закрытыми ставнями, серым небом в лужах под копытами, плачущими бойницами на тёмных башнях. Он прожил в этом городе полжизни, но никто не вышел попрощаться, никто не плюнул вслед, не нажил он в этом городе ни друзей, ни врагов. Немного жаль было старого мрачного дома, где чудак Ллвид учил его магии, а дворец он покидал без сожаления. Дворец так и не стал ему домом. За городскими воротами поехали быстрее, крупной рысью. Редкие встречные путники торопливо уступали дорогу дюжине всадников в лёгком доспехе, среди которых затерялись неприметные слуги и такой же неприметный Далвиар. Никто не узнал бы блестящего королевского фаворита в фигуре, укутанной в тёмный плащ без гербов и пышных мехов. За городскими окраинами, за теряющими листья деревьями простирались по-осеннему неуютные поля. Далвиар вдруг увидел их по-другому, совсем не так, как на охоте, на ярком и пёстром празднике, когда в конце осеннего дня ждёт тёплая ванна и сытный ужин, когда слуга разведёт в камине огонь и подогреет шёлковые простыни. А к вечеру он понял, что красиво проскакать по лесу в погоне за оленем, оставляя свиту далеко за спиной, — это одно, а провести в седле целый день, чередуя быстрый шаг с крупной рысью, — это совсем-совсем другое. Остановились на ночь на постоялом дворе, большом и многолюдном. Далвиар устал и продрог. Он велел подать ванну и ужин в комнату, но тут же выяснилось, что бани устроены в подвале и каждый желающий помыться с дороги должен делать это в присутствии других таких же желающих, а в комнаты ванну подать нет никакой возможности. Дей принёс ему кувшин с горячей водой и таз, что Далвиар принял стоически. Это первая трудность из многих, и он справится с ней как мужчина. На ужин подали большой кусок свежего хлеба, острое жаркое из баранины и яблочный пирог, ещё тёплый и душистый. А когда Дей унёс остатки ужина, в комнате появился мрачный Кайден и бросил на пол походную скатку. В ответ на молчаливое изумление Далвиара пояснил: — Мы супруги. Если я сниму отдельную комнату, мои люди не поймут. Вернее, поймут по-своему. Я даже не хочу предполагать, как именно. Далвиар задул свечу. В полной темноте, какой никогда не бывало во дворце, среди звуков, доносящихся из общего зала, он различал тихое дыхание Кайдена. Почему-то этот звук показался ему уютным, успокаивающим. Этажом ниже в общем зале пьяные голоса затянули песню, и хоть слов было не разобрать, хохот, сопровождающий пение, говорил о непристойности. Никогда ещё Далвиар не слышал таких песен и не ночевал в таких местах. Но казалось ему, пока его супруг тихо дышит и мягко похрапывает совсем рядом, стоит только руку протянуть, никакое несчастье не коснётся его, и здесь, в этом странном и неприветливом месте, он в большей безопасности, чем в королевском дворце. Назавтра путь показался ещё труднее. После полудня пошёл холодный мелкий дождь, и дорога раскисла, превратилась в скользкую жёлтую глину с глубокими мутными лужами, в которые то и дело проваливались лошадиные копыта. Они не проехали положенного расстояния и заночевали в небольшом поместье, похожем на дом обычного фермера с соломенной крышей и белёными стенами. Хозяин уступил гостям свою спальню, крохотную комнату под самой крышей, где в стенах и в покрывающей пол соломе копались мыши, шурша и попискивая. Но Кайден всё одно предпочёл устроиться на полу, и Далвиар этому обрадовался, потому что жёсткая кровать, накрытая пахучими шкурами, и без того была слишком узкой, а он смертельно устал и продрог. Утром завтракали простоквашей и овсяными лепёшками, только Далвиару подали крохотную плошку мёда. Но он, увидев, что ему единственному предложили угощение, к лакомству не притронулся. Он заметил несколько любопытных мордашек, заглядывающих в окна, и решил, что бедный помещик, приютивший их на ночь, обременён большой семьёй и не в силах накормить отряд в дюжину всадников. Едва усадьба осталась позади, Кайден нагнал его и поехал рядом. — Почему ты не ел мёда? — спросил он, заглядывая ему в лицо, под широкие полы шляпы. — Я не люблю мёда, — соврал Далвиар. Не объяснять же, что малыши, подглядывавшие за ними в окна, с удовольствием оближут крошечную плошку. — А золота ты тоже не любишь? Я видел, как ты положил две золотые кроны под кружку. Далвиар только улыбнулся. Дальше ехали молча. Дождь прекратился, над полями висел плотный туман, тронутый акварелью солнечного света, едва сочившегося сквозь тучи. — Знаешь, я не думал, что так близко от столицы, всего в двух днях пути, можно увидеть такую бедность, — задумчиво проговорил Далвиар. — Бедность? — удивился Кайден. Видимо, он не отличался наблюдательностью и не заметил, насколько их отряд обременил небогатое поместье. — Я вырос в Майрене, это в двух днях пути от Барлеона, — продолжал между тем Кайден. — Мой отец носит титул барона, но наша усадьба едва ли больше той, где мы провели ночь. У меня было одиннадцать братьев и сестёр. Весной, когда кончалась солонина и зерно, мы мастерили пращи и били ворон, грачей, сорок — кого придётся. Когда прилетали перелётные птицы, мы лазили по деревьям и собирали яйца. Находили ростки дикого лука и листья заячьей капусты. Но тогда уже было получше: оттаивали озёра и можно было поймать лягушек, а то и рыбу. — Вы их ели? — ахнул Далвиар, догадавшись. — Вы ели лягушек, сорок и… это всё? Кайден только засмеялся, но невесело. Продолжил, будто не услыхав вопроса: — Но если бы кто-то сказал отцу, что он не в состоянии купить всё золото Барлеона, он тотчас же вызвал бы наглеца на поединок. Когда началась война с Илларией, Майрен выставил самое большое ополчение во всём графстве. И отец, тогда почти шестидесятилетний, его возглавил. — Мне хотелось бы познакомиться с твоим отцом, — сказал Далвиар вежливо и очень удивился, услышав решительное: — Не надо! Кайден как будто смутился и пояснил чуть виновато: — Он может тебя оскорбить, и что мне тогда делать? Драться с ним на дуэли? Далвиар только засмеялся: — Да, это было бы неловко. Пожалуй, лучше избежать такого положения. Ведь я поклялся ценить твою честь превыше моей. — Знаешь, — проговорил Кайден задумчиво, — мне кажется, мы перепутали слова. Возможно, я должен был это говорить, про честь. — Какая разница, — пожал плечами Далвиар. — У нас с тобой теперь одна честь на двоих. Ночевали снова на постоялом дворе, меньше и грязнее прежнего. Когда Кайден опять постелил себе на полу, Далвиар взмолился: — Пожалуйста, ложись в кровать! Во-первых, я боюсь, что ночью тебя загрызут крысы. Во-вторых, здесь холодно, как в склепе. Подумав, Кайден согласился. Поверх облезлой шкуры неизвестного зверя они укрылись его шерстяным одеялом, и стало почти тепло. Далвиар заснул очень быстро. Этому его научила дорога: быстро засыпать и, проснувшись поутру, сразу вставать. В прежней своей жизни он мог часами нежиться в постели, читать, пить горячий чай со сдобными булочками или же лёгкое белое вино со льдом и лимоном… Проснулся он среди ночи, в кромешной тьме. Далвиар понял, что его разбудили звуки быстрого дыхания и ещё другие — влажные и ритмичные. Догадка поразила. Он понял, чем занимался его муж, понял и затих не дыша, чтобы только не спугнуть Кайдена, не смутить его позорным открытием. Прислушиваясь к тихим звукам в темноте крохотной спальни, он и сам почувствовал возбуждение, но соблазну не поддался, лежал неподвижно, когда его супруг с чуть слышным стоном вздрогнул в последний раз, мягко выпрямился, помещая своё крупное тело на самом краю неширокой кровати, и вскоре задышал глубоко и спокойно, заснул. А Далвиару не спалось. Снова он не понимал. Его муж — молодой и здоровый мужчина, конечно, у него есть желания. Отчего же он предпочитает удовлетворять их сам, когда законный супруг совсем рядом, только руку протяни? Неужели он настолько ему противен? Это было, пожалуй, обидно. Конечно, провести день в седле после ночи любовных утех ему не хотелось бы, но ведь есть и другие способы доставить друг другу удовольствие! Далвиар знает таких немало. Но вспомнились некстати слова короля: «Он польстился не на тебя, а на твоё зерно и шерсть». Наутро Далвиар всматривался в лицо супруга, пытаясь прочесть хоть какие-нибудь отголоски ночных эмоций в строгих и холодных чертах. Но Кайден был, по обыкновению, мрачен и собран, отдавая приказы слугам и солдатам, а Далвиара поприветствовал коротким поклоном и сухим пожеланием доброго утра. Утро между тем было совсем недобрым, влажным и холодным. С низкого серого неба сочилась холодная влага, забиралась за воротник, оседала на лице, на полях шляпы, на коже седла и перчаток. К полудню Далвиар промок и продрог, и только тепло, поднимавшееся от лошадиной спины, помогало ему не замёрзнуть всерьёз. Кайден поравнялся с ним и сообщил неприятное: — На обед останавливаться не будем, хочу до темноты добраться до замка ярла Норвика. Там можем задержаться на целый день, просушить одежду, позаботиться о лошадях. Оттуда до самой границы места не слишком населённые, и подковать лошадей, пополнить запасы будет негде. Кстати, ты заметил, что твой вороной хромает? Пришлось всё же остановиться, чтобы сменить коня. Пока седлали его Бурана, Далвиару удалось подкрепиться куском влажного хлеба с сыром и сделать несколько глотков крепкого вина из фляги Кайдена. Тот выглядел озабоченным, тревожно заглядывал в лицо и, наконец, спросил: — Ты сможешь потерпеть до вечера, Далвиар? Не слишком замёрз? Если хочешь, поставим шатёр и остановимся прямо здесь. Далвиар оглядел пустынную раскисшую от дождя дорогу, чахлые кусты у обочины, за ними — неуютное поле, скрытое серой дымкой, и передёрнул плечами. — Нет, поедем к Норвику. Здесь не слишком приятное место для ночлега. В замок Беркли-Холл, родовое гнездо ярла Норвика, приехали уже в темноте. Но Кайден послал вперёд гонцов, и в замке подготовились к приёму гостей. В каминах горел огонь, господ ждал ужин в столовой, слуг и солдат — на кухне, горячей воды нашлось для всех. Далвиару и Кайдену выделили апартаменты, состоящие из гостиной, комнаты для слуг и большой спальни с отдельной туалетной, где обнаружилась небольшая, но зато очень горячая ванна. Далвиар впервые за неделю пути с удовольствием помылся, переоделся в сухое и тёплое, украсив простой костюм коричневой шерсти родовой цепью Ллвида с крупными рубинами. Только после этого он позволил проводить себя в столовую, где за ужином к Кайдену присоединилось семейство Норвиков: сам ярл Шоан с супругой леди Норвенной и двумя дочерьми, старшей из которых могло быть восемнадцать или двадцать, а младшая выглядела угловатым подростком. Появление Далвиара в столовой вызвало некоторый переполох: мужчины торопливо вскочили на ноги, будто при появлении дамы, а дамы замерли и уставились на него с таким изумлением, что он с трудом подавил желание проверить, зашнурован ли его гульфик и застёгнут ли камзол. — Простите моё опоздание, дамы и господа, и прошу вас, садитесь, к чему эти церемонии! — проговорил Далвиар со смущённой улыбкой и почувствовал, как жар приливает к его щекам. — Ну как же, граф, мне и положено приветствовать ваше сиятельство стоя, — заявил ярл Шоан, седовласый и краснощёкий человек с лицом весельчака и выпивохи, — ведь ваш покойный супруг ярл Ллвид был моим добрым другом, а отец моей супруги, да пошлёт ему Свет долгих лет, имеет честь быть вашим вассалом! — Неужели! — удивился Далвиар лишь слегка притворно. Вассалами Корделлов являлась добрая дюжина дворян разного уровня родовитости и достатка. Когда-то домашние учителя геральдики заставляли его заучивать имена всех благородных родов, а также их историю, гербы и девизы, но это было так давно, что все эти знания утратили значение и были заменены другими, более важными в жизни королевского фаворита. — И к какому же достойному роду принадлежит миледи Норвик? — Я из рода Маркевиллей, ваше сиятельство, — ответила дама серебристым голоском, подходившим её внешности нежного цветка. Небольшого роста изящная блондинка с белой кожей и голубыми глазами, вероятно, была в молодости хороша, да и в зрелом возрасте сохранила девичью фигуру и хрупкое очарование. — О, это удивительно приятно увидеть даму Маркевилль так далеко от дома! — воскликнул Далвиар. Он вспомнил этот род и название их поместья, живописно заросшего диким виноградом, и оттого восторг встречи дался ему легко. — Я ещё ребёнком бывал в Наре и до сих пор помню очарование этого поистине волшебного места. Но я вынужден просить вас о милости, леди Норвенна, давайте оставим титулы, ведь мы в кругу друзей, не так ли? Ему представили дочерей, имени их он не запомнил, но удивился, что старшая при этом покраснела, а младшая побледнела. Слуги подали новую смену блюд. Далвиар положил на стол полотняный мешочек и обратился к слуге: — Любезный, распорядитесь, чтобы эти травы заварили и подали всем людям в нашем отряде. Мы все промокли и продрогли, этот отвар поможет избежать простуды. Нам с бароном подайте это питьё в спальню после ужина. Кайден добавил смущённому слуге: — Скажи: мой приказ. Если кто-то откажется пить, будет иметь дело со мной. Естественно, разговор перешёл на лечебные травы. Далвиар вполне правдиво рассказал о том, как ярл Ллвид учил его разным сборам и их целебным качествам, разумеется, при этом промолчав о другой его науке, намного более интересной. Ввернул слово и Норвик, припомнив увлечение его друга целительством, и даже рассказал о том, как во время Идлианской кампании тот вылечил грудную горячку, прикладывая к груди больного полотно, пропитанное растопленным воском. Далвиар только улыбнулся про себя: как же, растопленный воск… Тепло, сытный ужин и хорошее вино сделали своё дело, и Далвиар почувствовал смертельную усталость. Деликатно спрятав зевок за кружевным носовым платочком, проговорил: — Прошу меня простить, господа, день выдался длинным. Надеюсь, мы сможем продолжить беседу завтра? Мой господин сэр Кайден изъявил желание воспользоваться вашим гостеприимством ещё на одну ночь, если не ошибаюсь? Его уверили, что нет, он не ошибается, и да, завтра все будут наслаждаться беседой, и конечно, час поздний. На этот раз, когда Далвиар встал из-за стола, вскочили на ноги все, включая женщин. В спальню, жаркую от прогоревших углей в камине, Кайден за Далвиаром не последовал, остался в гостиной. Дей помог своему господину раздеться и принёс обещанное питье, приятно пахнущее цветами липы. — Кайдену тоже подали? — спросил он слугу. — Да, ваше сиятельство. Подали его милости в гостиную. Далвиар заснул, не дождавшись супруга. А когда проснулся довольно поздним утром в пустой холодной комнате, понял, что Кайден так и не ночевал в их общей постели. Что ж, оба они люди подневольные. Обоих к этому браку принудили. Значит, нет необходимости разыгрывать бурные страсти. День в большом и богатом замке можно и нужно было использовать с большей пользой. Далвиар поймал одного из многочисленных слуг, мальчишку лет двенадцати с плутоватым взглядом тёмных, почти чёрных глаз и спутанной копной пшеничных волос, приманил его мелкой серебряной монетой и на целый день заполучил в своё распоряжение. С его помощью нашёл конюшню. Оказалось, что его вороной сбил себе копыто. — Видимо, ваше сиятельство, камешек попал между копытом и подковой, — пояснил мастер конюший. — Я велел подкову снять, теперь, пока не заживёт, придётся ему босиком походить. Далвиар погладил ладонью тёплый и мягкий нос ласкового жеребчика. Что ж, это хорошо, что он так и не дал ему имени. И не успел к нему привязаться. — Мастер конюший, я оставлю вам этого жеребца. Он чистокровный шарденец, можете использовать его на племя, а впрочем, как вам будет угодно. Взамен попрошу у вас другого, можно мерина, выносливого и с верным шагом. Конюший явно обрадовался, засуетился, всполошил всю конюшню. Во двор на осмотр Далвиара вывели полдюжины лошадей, каждую мастер расхваливал, будто на ярмарке. Он выбрал гнедого мерина, не слишком рослого, но с широкой спиной и крепкими ногами. Довольный немыслимым обменом, мастер конюший заверил, что даст в приданое мерину уздечку и тёплую попону, а также лично проверит всех лошадей их отряда и приготовит им в путь по два мешка овса на каждую. Далвиар проведал Бурана, угостил белого красавца яблоком, заплёл в косички длинную гриву. От привычного тёплого запаха защипало в носу, навернулись на глаза слёзы. Вот и всё, что осталось ему от прошлой жизни: две родные души — Дей и Буран. Покинул конюшню, ступая по чужому двору твёрдо и уверенно. Не будет больше ни слёз, ни сожалений. Теперь он мог себе признаться в том, что Кайден ему небезразличен и, пожалуй, приятен. Его непонятная холодность необычна и интересна. Он предпримет ещё одну попытку сделать их брак настоящим, отвоевать у судьбы хоть немного близости и тепла. Только одну, а там — будь что будет. Прощальный ужин с господами Беркли-Холла вышел странным. Далвиар ловил на себе неожиданно сочувственные взгляды, будто уходил он на войну, а скорее, даже представлял собой одну из тех несчастных принцесс, предназначенных в жертву злобному дракону. Эти взгляды настораживали и одновременно раздражали. Настало время прощальных подарков. Далвиар подарил юным дочерям ярла Норвика по паре изящных серёжек с бриллиантами хорошей чистоты и огранки, а даме Норвенне — жемчужное ожерелье. От семейства же Норвик получил неожиданный подарок — плащ с капюшоном, подбитый волчьим мехом, огромную тяжеленную вещь, похожую на попону. — Вы, вероятно, не знаете, граф, как жестоки зимы на севере. Вы найдёте этот плащ весьма полезным, — пояснила леди Норвенна, слегка стесняясь провинциальной практичности подарка. — Несомненно, леди, ведь эта вещь хранит тепло ваших сердец, которое согреет меня в любые морозы, — ответил Далвиар учтивой банальностью, получив в награду за любезность три восхищенные улыбки. Супруг, однако, остался подарком недоволен. Едва за ними закрылась дверь их покоев, он проворчал: — Вот только приедем в крепость, я дам тебе такие меха, которых Норвики и не видели. А этого драного волка едва ли на одеяло пустить, и то много чести. Далвиара тронула внезапная ревность Кайдена, его желание позаботиться о нём получше, чем это сделали люди едва знакомые. Он даже постарался не заметить, что супруг снова устроился на ночлег в гостиной. Жаль, конечно, но придётся набраться терпения. Это как в соколиной охоте: нельзя пускать птицу слишком рано. Спешить некуда. У них впереди сколько угодно времени. Выехали из замка поздно. Прощание затянулось. На тягловых лошадей грузились новые тюки, мастер конюший лично вывел мерина Далвиара, снова расхвалил его резвость и ни с чем не сравнимую выносливость, а заодно пообещал, что ни одна лошадь в королевской конюшне и не мечтает о таком уходе, который ждёт его вороного. Знакомый черноглазый мальчуган приторочил к седлу Далвиара небольшой мешок и исчез с хитрым: «В дороге пожуёте, ваш-сияцво». В мешочке обнаружились сушёные яблоки. А когда Далвиар уже сидел верхом на красе и гордости конской породы, к нему неожиданно подошла старшая хозяйская дочь и, заговорщицки блестя глазами, прошептала: — Вы увозите с собой клетку с нашими голубями. Я стану проверять голубей многократно, каждый день. Если граф пожелает отправить послание, оно попадёт в самые верные руки. Любое послание, ваше сиятельство! Покидая гостеприимный Беркли-Холл, Далвиар с удивлением понял, что Норвики его жалели. Они глядели на него, опального фаворита, заранее представляя ужасы его жизни в пограничной крепости, замужем за мужланом и солдафоном. И даже предполагали, что он, вполне возможно, пошлёт голубя с просьбой о помощи. И некая юная особа, как всё же жаль, что он не запомнил её имени, уже представляла себя в роли такой спасительницы! Но ведь это не так, не правда ли? Кайден холоден и бесстрастен, но он заботится о нём как может. У Далвиара нет причин считать его жестоким или подлым. Норвики придумали себе ужасов, но он не ребёнок, чтобы пугать самого себя глупыми фантазиями. Тепло и уют богатого замка остались далеко позади, и следующую ночь им пришлось провести в убогой деревне, в доме старосты, на полу в общей комнате. Далвиар оценил подарок Норвиков: нелепый плащ оказался мягким и тёплым, к тому же достаточно большим, чтобы служить и периной, и одеялом. Спалось ему так сладко, как редко бывало в королевских покоях, а поутру оказалось, что тучи растаяли и на ярко-синем небе засияло яркое солнце, какое бывает лишь золотой осенью. Мерин с широкой спиной и ровным шагом бодро трусил по деревенской улице, прихваченной утренним морозцем, а сухие травы по обочине дороги блестели от инея. Когда ранним вечером отряд остановился в чистом поле у неширокого ручья, Далвиар даже не сразу понял, что они выбрали место для ночлега. Только когда солдаты стреножили лошадей и принялись разжигать костёр для кашеваров, когда у ручья развернулось сооружение из плотной холстины, стало понятно Далвиару, что впервые в жизни ему предстоит ночевать на голой земле. В шатёр внесли небольшую жаровню с углями из костра, и её неяркий огонь просвечивал через холстину. Ужин у костра — это тоже было приключение, может быть, и не слишком приятное, но необычное. Сидеть пришлось на бревне рядом с Кайденом, а некоторые из солдат устроились прямо на земле. Из большого котла над костром разливали по плошкам что-то вроде густого супа или жидкой каши с кусками мяса, и это странное кушанье неожиданно оказалось вкусным и очень сытным. Далвиар одолел едва ли половину предложенного, остальное досталось Дею. Сытость, тепло костра, усталость долгого дня в дороге и кубок красного вина погрузили Далвиара в подобие транса, лёгкого обволакивающего сна наяву. Кто-то из солдат, Далвиар не знал его имени, затянул негромкую и протяжную песню, её подхватили, нестройно, но удивительно уместно. Песня поднималась к ночному небу вместе с искрами их костра, тихим туманом стелилась над ночной землёй, и казалась она дымом костра, и ночной прохладой, и дыханием земли, уже готовой к зимнему сну, а Далвиар не разбирал слов, лишь чувствовал, как протяжная мелодия проходит через него течением глубокой и медленной реки. Он прислонился к твёрдому плечу Кайдена и прикрыл глаза. Если такой будет его жизнь, он сможет к ней приспособиться. Далвиар как-то не осознал, что шатёр предназначен не только для них с Кайденом. А когда восемь солдат, Дей и слуга Кайдена, молчаливый северянин по имени Ерин, принесли в шатёр свои постельные скатки и принялись устраиваться на ночь, задавать вопросы и тем более предъявлять претензии стало неуместно. Далвиар завернулся в свой волчий плащ и устроился между Деем и Кайденом, стараясь не замечать тесноты, близости чужих мужчин, их звуков и запахов, жёсткости земли под боком и в целом нелепости, непристойности такой ситуации. Силы Света, пусть он больше не королевский фаворит, но он граф Корделл, лорд Тёплой Долины, этого у него никто не может отнять! Если бы его мать, которая ни одной служанке не позволяла сидеть в своём присутствии, которая никогда не являлась к завтраку и обеду в одном и том же платье, увидела его сейчас… Он проснулся среди ночи, как ни странно, от жары. Выпутал руки и плечи из тёплых глубин волчьего меха, огляделся, в кромешной тьме шатра различая едва заметное свечение остывающих углей в жаровне и очертание широких плеч супруга, лежавшего к нему спиной. Кругом похрапывали солдаты, за холстиной шатра переступали кони, слышались шаги часовых, но его муж лежал слишком неподвижно, слишком бесшумно. Подчиняясь инстинкту, не успевшему превратиться в догадку, Далвиар придвинулся к Кайдену. Тот коротко вздрогнул. Далвиар осмелел, прижался к широкой спине, коснулся носом затылка под коротко остриженными волосами, глубоко и медленно вдохнул. Кайден пах кожей и немного потом, молодым и сильным телом, и запах этот показался Далвиару приятным и знакомым. Конечно, так пахнет возбуждённый самец, в этом не было сомнений. Он просунул ладонь под одеяло супруга, ловко забрался под тунику тонкой шерсти, провёл по груди, приятно жёсткой и гладкой, будто нагретый солнцем камень. Кайден сделал движение, словно желая отстраниться, но Далвиар не уступил, обнял крепче, плотнее прижался к спине. Поглаживая чуть влажную кожу, легонько цепляя ногтями, ощутил под ладонью крепкие дуги рёбер, впалый живот, жесткую адамову дорожку, завитки мягких волос. Кайден снова двинулся, словно собираясь перевернуться на спину, но Далвиар сцепил зубы на шее супруга, будто удерживая на месте добычу, и Кайден опять замер, не решаясь поднимать шум, сдаваясь. Ладонь наконец нашла свой приз, и был он каменно твёрдым, горячим и даже на ощупь прекрасным: длинным и ровным. Желанным. Осторожно, по кругу погладил подушечкой большого пальца истекающую влагой головку, медленно двинул ладонью. И добился желанного отклика: едва различимого толчка, короткого движения бёдрами навстречу его ласке. А дальше всё было очень тихо и осторожно, чтобы не выдать себя ни шорохом, ни вздохом, чтобы никто не проснулся и, не приведи Свет, не догадался, что происходит между ними в тесноте и темноте шатра… Далвиар ускорил движения, чуть сильнее сжав зубы на шее Кайдена, и тот мелко затрясся, глотая беззвучный стон. Он отпустил шею мужа, широко провёл языком, зализывая укус. Испачканную ладонь мстительно вытер о чужую тунику и с довольным вздохом повернулся на другой бок, спиной к Кайдену. Рассчитывал ли он на ответную услугу? Пожалуй, это было бы неплохо, хоть и не обязательно. Его тело давно требовало ласки, хотя бы такой же нехитрой. Он ждал. Несколько ударов сердца, осторожное движение за спиной… А потом полог шатра распахнулся, повеяло прохладой. Шорох, шёпот, тихий разговор. Смена часовых. Кто-то вышел из шатра, кто-то другой, сладко зевая, завозился, устраиваясь на ночь. Далвиар ещё немного подождал, но никто не пытался его коснуться, будто в тесном и душном шатре был он совсем один. А дорога всё не кончалась. Далвиар только и делал, что считал дни, ел, пил и спал. На четырнадцатый день пути на горизонте появились тучи, странно неподвижные. Далвиар приглядывался к ним, когда петлявшая между холмами дорога распахнула перед ним неизвестные дали, а на вечернем привале спросил у Кайдена: — Это горы? Там, впереди. — Да, — коротко ответил супруг. Они больше не разговаривали и не дарили друг другу знаков внимания. Может быть, Кайдена оскорбила допущенная Далвиаром вольность, а может быть, дорога всё расставила по своим местам. Чужим людям, случайно оказавшимся вместе, нет нужды занимать друг друга беседой. О скудных новостях их отряда Далвиар узнавал от Дея, легко нашедшего приятелей среди солдат. Сегодня на ужин будет оленина: отличный лучник Матрим подстрелил добычу. Вот этот ручей и есть Медвежий, он течёт с гор мимо крепости и впадает в речку Дарею, а уж та — в Индар. До крепости осталось пять дней пути, если не задержит снегопад. Четыре. Три… А горы поднимались, будто встающие из земли великаны в белых шлемах, с тучами на широких плечах, и на семнадцатый день пути закрыли собой весь горизонт. Похолодало, будто здесь, так близко к краю земли, уже наступила зима. Каждую ночь иней покрывал сухую траву и не таял до полудня. Однажды ночью выпал снег, Далвиар слышал, как снежинки шуршали на холстине шатра, а наутро весь мир превратился в белую пустыню. А ещё на снегу обнаружились следы, похожие на волчьи, но странно большие, с ладонь величиной. Далвиар видел, как хмурый Кайден спрашивал о чём-то солдат, стоявших в карауле той ночью, а потом Дей принёс новость: железный волк кружил возле лагеря. Весть о чудовище не испугала Далвиара, а скорее, увлекла, напомнив Тёплую Долину и страшные сказки кормилицы о лесовиках-людоедах, покрытых мхом и корой и оттого похожих на старые деревья, о мёртвых детях, что обитают в болотах и заманивают путников в трясину, и, да, о волках с железной шкурой и человечьими глазами, рыскающих в ночи в поисках запоздавшего прохожего. Встретиться с этими сказками здесь, на краю света и, кажется, на краю жизни, было, пожалуй, отрадно. Страха почему-то не было. Далвиар погрузился в странную полудремотную отрешённость, будто со стороны наблюдая за серыми камнями, превращёнными ветрами и дождями в причудливые и уродливые фигуры, за мелкими ручьями, слезами стекающими по отвесным скалам, за туманной дымкой, скрывающей бледное солнце. И казалось ему, что он уже умер, и это было, пожалуй, к лучшему. Можно уже ничего не бояться и ни о чём не жалеть, можно избавиться от желаний и от утомительной привычки глядеть на себя чужими глазами. Теперь он существовал в посмертии, в чужой недоброй сказке, в которой от него ничего не зависело, но и не требовалось от него ровным счётом ничего. А значит, он никого не может подвести и разочаровать тоже никого не сможет. А когда их долгий путь закончился у ворот огромной, будто вырубленной в скале крепости, Далвиар понял, что сказки закончились и превратились в быль, а значит, и жизнь его сплелась с одним из тех кошмаров, которыми пугают детей мирных и сытых долин. Над воротами крепости скалил жёлтые клыки человеческий череп размером с колесо телеги, а над его височными костями поднимались прямые острые рога.