Сердце Севера

​— Это этолл, — пояснил Дей, поливая из большого кувшина на голову Далвиара. Вода показалась ему прохладной, и он обхватил оловянные бока кувшина ладонями, сплетая простые, как мир, согревающие потоки. Купальни в крепости грели лишь раз в неделю, в остальные дни приходилось справляться по-другому. — О чём ты говоришь? — не понял Далвиар, и слуга пояснил: — Череп над воротами крепости, ваше сиятельство. Вы просили узнать. Это этолл, он похож на человека, но втрое больше ростом и статью. У некоторых есть рога, у иных — клыки, как у вепря, а то и длиннее. Обладают беспримерной свирепостью, но также и собственной речью, человеку непонятной. Носят одежды и обувь, как люди, используют оружие, в основном пики и топоры, но не гнушаются пускать в ход и рога с клыками. У десятника Стокла на голени шрам от рога, он мне сам показывал. Дей довольно быстро стал в крепости своим человеком. В отличие от Далвиара. В первые дни он ещё спускался на ужин к общему столу, куда приглашались офицеры крепостного гарнизона и их семьи, но вскоре увидел, что его присутствие обременяет и сковывает обитателей Медвежьего Ручья. В первый же день он навестил лазарет, принёс свои травы и предложил помощь мастеру-целителю, довольно молодому мужчине с длинным бледным лицом. Лекарь на его предложение ответил едва ли не грубостью. Да ещё и пожаловался Кайдену, в результате чего у Далвиара с мужем состоялся один из первых неприятных разговоров. Ему было указано на его место в крепости, напоминающее положение благородного узника: ни во что не вмешиваться и за стены не выходить. Возмутившемуся было младшему супругу напомнили о клятве покорности, и на том разговор закончился. А на другой день Кайден с отрядом покинул крепость, даже не поставив Далвиара в известность, и это лучше всяких разговоров объяснило ему незавидное его положение назойливой обузы, ни к чему не пригодного приживала. Впрочем, Далвиар не слишком огорчился, лишь отстранённо отметив, как не разорвалась даже, а, истончившись, растаяла последняя нить, соединявшая его с миром живых, с тем самым миром, в котором он любил, колдовал и хоронил. Жизнь ушла, а любопытство осталось. Что ж, если покинуть крепость ему не разрешалось — да и куда бы он отправился, будь у него такая возможность? — Далвиар решил исследовать это огромное мрачное пространство, в котором ему предстояло провести год, два, жизнь. Его собственные покои, достаточно тесные и мрачные, состояли из небольшой гостиной, спальни и крохотной каморки, в которой сначала устроился Дей, но которую переназначили в гардеробную, когда Дей перенёс свою узкую койку в спальню Далвиара. Эти скромные покои отличались лишь двумя приятными особенностями: огромным жарким камином и видом на заснеженные горные вершины, открывающимся из узкого окна-бойницы. Далвиар решил этот крохотный пятачок гигантской крепости принять за точку отсчёта. На хорошей плотной бумаге, привезённой из столицы, появлялись коридоры и лестницы, галереи, башни, бастионы, анфилады комнат, камеры, переходы и запертые двери. Крепость оказалась огромной. В каменные глубины уходили чёрные катакомбы, запертые ржавыми решётками, сочилась по стенам вода в пустых подвалах, уходили в небо башни, сложенные из чёрного камня, и мрачно смотрели на горные вершины слепые щели бойниц. Была в крепости библиотека с древними книжными полками под низкими сводами чертога, больше всего похожего на склеп, был и склеп с каменными плитами с полустёршимися именами воинов, давно ушедших в последний бой, был и арсенал, у входа в который Далвиара остановила стража. Пришлось вспомнить придворные манеры и, глядя вдоль носа, проговорить скучливо: — Я — супруг лорда Кайдена. Должен ли я обратиться к лорду с вопросом, отчего стража Медвежьего Ручья не подчиняется моим приказам? Стражник посторонился неохотно, и Далвиар сжалился: — Вы можете сопровождать меня, если будет вам угодно. Конечно, на королевский арсенал этот огромный, как пещера, зал не походил. Не томились на стенах гордые знамёна поверженных армий, церемониальные мечи с лезвиями в рост человека не покоились на золочёных пьедесталах, и мечи попроще не раскидывались веером с ровным расстоянием между нарядными рукоятями. Стояли вдоль стен простые деревянные козлы, в которых отдыхали ненарядные, но ухоженные мечи, лес пик поднимал остро отточенные жала к тёмному дереву галереи, гирлянды метательных ножей в кожаных ножнах-поясах свисали с перекладин. Но не оружие привлекло внимание Далвиара. В центре зала на деревянных пьедесталах стояли неподвижные фигуры. Назвать их чучелом не получалось, настолько необычными, неотразимыми и пленительными в своём очевидном уродстве казались массивные чудовища, будто окаменевшие в движении. Далвиар остановился у одного, догадавшись о том, на что именно он смотрит. Волк ростом с телёнка отличался от своих привычных сородичей более длинными ногами, мощной мускулатурой, но прежде всего — чёрной шкурой с металлическим блеском. Далвиар коснулся бока железного волка и понял, что вместо обычной шерсти животное покрыто плотными иглами, круглыми и прочными, с которых, несомненно, соскальзывают самые надёжные клинки. Рядом с волком поднималась гигантская фигура, сутулая и мускулистая, с непропорционально короткими ногами и длинными мощными руками, покрытая жёсткой рыжей шерстью, одновременно звериная и человеческая. В её приоткрытой пасти виднелись клыки, будто у вепря. — Что это? — спросил Далвиар. — Этолл, — пояснил увязавшийся за ним стражник. — Таких мы зовём кабанами. А бывают ещё медведи, жабы, лоси. Да разные бывают. Кажется, за шесть лет в крепости всех тварей уже перевидал, а нет же. Вот в прошлом месяце один попался, чисто таракан, ростом с собаку, но быстрый — это что-то. Моему коню ногу перекусил, я прямо через голову из седла и вылетел. Если б не капитан… Далвиар двинулся вдоль ряда чудовищ, покрытых шерстью или жёсткой чешуёй, рогатых, шестилапых, безглазых, уродливых… Из глубин полутёмного зала, из позабытых сказок, из постыдных детских страхов выступали свирепые твари, порождения Тьмы, искорёженные, будто миазмы больного воображения. — Зачем это? — снова спросил охрипший от волнения Далвиар. — Зачем вам эти фигуры? Ведь они… они ужасны. Зачем? — Именно что, лорд, — пояснил стражник. — Именно что страшные. А новобранцы, мальчишки, ходят мимо них каждый день, вот и привыкают, что эти тоже, как любые звери. Кости, шерсть, кровь. Их можно убить, можно и чучело сделать. Как из медведя или волка. Ничего особенного. — Да, — пробормотал Далвир, касаясь короткого острого рога, растущего изо лба приземистого монстра, похожего на быка с волосатыми человеческими руками, — ничего особенного. На другой день пришёл из Долины долгожданный обоз с приданым Далвиара. Телеги с мешками, ящиками и бочонками заполнили огромный хозяйственный двор, через чёрные ворота гнали отару овец и небольшое стадо коров, довольные конюхи принимали лошадей, запылившихся в дороге, но вполне упитанных, молодых, ладных. Далвиар воспользовался случаем и навестил амбары — прохладные подземелья, высеченные прямо в скале, огромные и пустоватые. Оставил на стене у входа простенькое плетение, внушающее всей лишней в амбаре живности немедленную жажду перемещения. Вечером того же дня в крепости закатили настоящий пир, чтобы как следует угостить пришедших с обозом людей Тёплой Долины и две дюжины парней-новобранцев. Далвиар сидел во главе стола рядом с пустующим креслом Кайдена, ему всё время подливали хорошего вина и в конце концов заставили сказать речь. Он и сказал: о том, что королевство в долгу перед защитниками северных границ и никогда не сможет этот долг выплатить, а ещё о том, что защищать родную землю — наивысшая честь. Наверное, это была не слишком хорошая речь, но приняли её с восторгом, видимо, в благодарность за еду и вино. С того дня его положение в крепости изменилось. Никому больше не приходило в голову прогнать его из конюшни или из арсенала, а когда Дей рассказал своим приятелям о том, что Далвиар составляет план крепости, вдруг объявилось небывалое количество желающих помочь, при этом знающих крепость, как другим и не снилось. Оказалось, что под склепом есть ещё один склеп, намного более древний, ведущий в подземные пещеры, которым нет конца и края. Что большая и самая старая часть крепости действительно выдолблена в скале, и там же кроме амбаров и арсенала расположены мастерские, купальни, темницы. Что хозяйственный двор вместе с кухней, кузницей и конюшнями когда-то был отдельной крепостью, не устоявшей пред натиском армий Раггеда, а потом освобождённой, отстроенной, присоединённой к Медвежьему Ручью и окружённой общей стеной. Что Кайдена никто не зовёт лордом оттого, что крепость королевская, а он ею не владеет, а просто командует гарнизоном. Услыхав это от того же неприятного медика, Далвиар сообщил, что Кайден его, Далвиара, старший супруг, а стало быть, для него он лорд. А поскольку сам Далвиар — глава рода Корделлов и граф, то и другим людям вполне пристало называть Кайдена лордом. Внимание жителей крепости оказалось одновременно и лестным, и обременительным. С большим трудом удалось оторваться от сопровождения и провести некоторое время в арсенале, пока не появились стражники, желающие рассказать о том, какое оружие имеется в крепости и в чём разница между пикой и алебардой. Далвиар надеялся, что никому не придёт в голову связать некоторое количество особо остро заточенных клинков с его недолгим уединением в арсенале. А потом Дей привёл к нему молодого, симпатичного, хотя худого и бледного стражника по имени Гвент, который надсадным кашлем мешал спать товарищам по бараку. Далвиар дал парню сонного зелья и нашёл в его груди целое гнездо чёрных нитей, сплетённых, будто змеи. Показалось ему тогда, что через какое-то время эти нити убили бы Гвента. Вытянуть каждую из них, не оборвав и не позволив прилипнуть к пальцам, оказалось делом нелёгким, и закончил Далвиар далеко за полночь. Дею пришлось под руки проводить его в спальню и помочь улечься в постель. А наутро из дозора возвратился Кайден. Далвиар слышал сердитый голос мужа в гостиной, но, обессиленный вчерашним врачеванием, с постели не встал и даже не совсем проснулся. Вышел лишь к обеду. Ему сообщили, что Кайден занят осмотром припасов, присланных из Тёплой Долины. Неприятно кольнуло: проверяет приданое, чтобы понять, не продешевил ли… Супруг нашёлся на конюшне, эхо под потолочными балками повторяло обрывки фраз: — Две дюжины рекрутов — две дюжины лошадей… полная сбруя, фураж, запасные подковы… — Все — чистокровные веллерны, по виду семилетки… — Ни к чему… к горам непривычны, к холоду непривычны… — Успеем ли продать их в Стоктоне?.. за каждого по два, а то и по три… Чуть робея подошёл, одним взглядом охватил рослую фигуру мужа, тёмную щетину на щеках, круги под глазами, недобрый взгляд. Удивился тому, как замерло на мгновение сердце, пропустив удар, как что-то сжалось в груди и сладко, и страшно. Справился с собой, поздоровался вежливо: — С возвращением, Кайден. Удачной ли была поездка? Презрительная улыбка искривила губы лишь на мгновение, потом сразу пропала, но ужалить успела. — Дозор, Далвиар. Не поездка. Я потерял двоих бойцов. Это как — удачно? — Нет, — грустно покачал головой. Пока он гонял мышей и тараканов, пока точил клинки и говорил застольные речи, его супруг подвергался опасности, терял людей. — Это очень плохо, муж. Раненые есть? — Есть, — ответил Кайден после паузы. — Четверо. Один — тяжело. — Вели своему лекарю принять мою помощь. Ллвид учил меня врачеванию. Хуже я не сделаю. Снова пауза, недоверчивый мрачный взгляд, короткий кивок. Приказ: — Сидмон, проводи лорда Далвиара в лазарет. Скажи Морпету — я велел. Пусть препятствий не чинит. — Благодарю, — коротко кивнул Далвиар и повернул прочь. Он знал дорогу к лазарету. Мальчишка по имени Сидмон семенил следом. Заступничество мальчика не потребовалось, зато понадобилась его помощь. Далвиар сразу послал его за травами и велел вскипятить воды. Между тем в большом и мрачном лазарете обнаружилось довольно много людей: кто-то ел и пил, кто-то смеялся, кто-то громко возмущался, употребляя выражения, Далвиару непонятные. Такого непотребства он не видел даже в городском лазарете при храме Негасимого Света. — Почему посторонние в лазарете? — проговорил Далвиар прежде, чем успел испугаться или засомневаться. Возмущение придало звучности его голосу. Разговоры стихли, к нему обернулись с удивлением, с неприязнью. Он и сам вообще-то был здесь посторонним. Морпет открыл было рот, чтобы напомнить ему об этом, да так ничего и не сказал. Самое странное заключалось в том, что люди, по виду бывалые воины, безо всяких споров потянулись к выходу. Некоторые глядели на Далвиара без восторга, но некоторые изображали то, что при известном воображении можно было принять за поклон. Раненый, лежавший у окна, проговорил: — Слава Свету, совсем заболтали… Далвиар подошёл поближе, заметил землистую бледность кожи, потрескавшиеся губы, усталое лицо немолодого мужчины с заметными морщинами и полуседыми коротко остриженными волосами. — Я — лорд Корделл, младший супруг лорда Кайдена, — зачем-то представился он, присаживаясь на табурет у кровати раненого. — Меня учили врачеванию в столице. Позволите ли вы осмотреть ваши раны? — Что тут смотреть, — всё же не выдержал штатный лекарь, вмешался. — Два ребра справа сломаны, лёгкие задеты. Из ляжки хороший кусок вырван, да так, что не зашить. — И всё же… — Зря только помучаете, — согласился и раненый. — Мне бы питья какого, чтоб заснуть и не проснуться. Отвоевался я, лорд… — Будет вам сонное зелье, — пообещал Далвиар. Сидмон привёл Дея. Расторопный слуга принёс и кипяток, и ларец с травами и мазями. Сонный отвар подействовал быстро. Раненый поднял на Далвиара пьяные глаза: — Какой вы… будто солнце ясное. Поцелуйте на прощание, что ли… Дей за спиной зашипел, как рассерженная гадюка, Сидмон захихикал. Далвиар взял руку раненого, заворковал, убаюкивая: — Я бы и с радостью, да не могу — замужний человек. Вероятно, ваш капитан Кайден не слишком обрадуется, если его младший супруг вдруг станет целовать его воинов, даже таких отважных и особо отличившихся в битве. Мне сказали, у нас гарнизон в семьсот пик, это же неприлично много поцелуев… Даже для свободных придворных нравов это представляется некоторым излишеством… Раненый уснул, его лицо разгладилось и стало моложе. Далвиар жестом велел всем любопытствующим удалиться. Понятливый Дей увёл мальчишку, ушёл и Морпет, хоть и с явным неудовольствием. Далвиар протянул руку над раненым, будто ожог ощутил прикосновение чего-то злого, грязного. Чуткими пальцами нащупал чёрные нити, скользкие, крапивно жалящие. Их было много, запутанных, оборванных, извивающихся тонкими щупальцами. С глубоким вдохом пришёл покой. Он сможет, конечно, сможет. Лишь бы только никто не прервал его сейчас, не нарушил глубокого и чистого отрешения… Под вечер Дей увёл Далвиара, помог добраться до скромных покоев. Раздел его, почти бесчувственного, уложил в постель, заставил выпить отвара, горячего и сладкого. Далвиар ничего этого не почувствовал: слишком глубоким оказался омут, слишком много сил отняли, выпили из него чёрные нити. Погружение в сон было мгновенным и полным, будто кто-то задул свечу. Зато пробуждение оказалось странным. Лиловый полусвет дрожал за окном, сочился в спальню неярким мерцанием. То ли утро, то ли вечер. Тёмный силуэт у окна казался призрачной тенью, порождением сумеречного сознания. Но тень зашевелилась, двинулась и оказалась совсем рядом, опустилась на край постели. Знакомый голос прозвучал будто издалека: — Как ты? Оклемался? Надо что-нибудь? — Пить… — прохрипел Далвиар, едва разомкнув наждачные губы. Тотчас же сильная рука приподняла его подушку, у губ появилась кружка с удивительно вкусной прохладной водой. — Спасибо… Как себя чувствует наш раненый? — Морпет говорит, что Тайрен поправится. Ещё он говорит, что это невероятно. Помолчали. Наконец Кайден спросил: — Далвиар, я должен знать. Ты чародей? Не будь он таким усталым или же, наоборот, измученным долгим сном, похожим на небытие, может быть, он нашёл бы лучший ответ. Такой, который позволил бы не солгать, но и правды не сказать, чтоб никого не поставить перед выбором, чтоб оставить пути к отступлению, к долгой и хитрой игре в слова, полные неясного смысла. А впрочем, о чём ещё жалеть, чего ещё бояться?.. — Да. Тень метнулась от кровати к окну, замерла на фоне темнеющего проёма. Значит, всё-таки вечер. Он проспал целые сутки. — Это создаёт тебе проблемы? — Нет… Да. Неважно, я поклялся тебя защищать и слова не нарушу. Нет на свете ничего более грустного, чем ощущение рвущихся нитей, чем прощальный звон неслучившегося. Кайден вздохнул, обращаясь скорее к себе, чем к Далвиару: — Силы Света, в крепости семьсот человек. Быть такого не может, чтобы никто нигде ни слова… Далвиару вдруг сделалось прохладно. Он поёжился, натянул на плечи одеяло. Вдруг издалека, из забытых юношеских лет приполз отвратительный сладковатый смрад горящей плоти. — Послушай, Кайден. У меня есть определённые средства. Ты можешь просто отпустить меня. И Дея. Мы доберёмся до Торгового Моря, найдём корабль. Мир велик. Скажешь королю, что я умер от лихорадки. Если он спросит, конечно. Что маловероятно. Пойми, я не хочу ставить тебя в опасное или даже просто в неловкое положение. Заставлять тебя делать трудный выбор. Свет за окном полинял из лилового в серый. Сгустились тени. — На перевалах лёг снег. Вы не сможете выехать из крепости. Вернёмся к этому разговору весной. Кайден молча, не оборачиваясь, пересёк небольшое расстояние от окна до двери и исчез, растаял в сгущающихся сумерках. Без него комната опустела. Далвиар снова закрыл глаза. Жаль, что он не подумал о побеге раньше. Теперь придётся ждать до весны. Впрочем, отчего-то он был уверен: бежать ему не придётся. Вот эта огромная, вмёрзшая в скалы крепость и есть его судьба, его настоящее и будущее, единственная реальность. Всё остальное: пышный двор, уютная и сытая Тёплая Долина, экзотические порты Торгового Моря — не более чем мираж. Может быть, кто-то где-то сейчас примеряет перед балом новый наряд, сожалея, что кружева цвета слоновой кости подошли бы лучше кремовых, кто-то с бокалом вина сидит на открытой веранде и глядит на резные виноградные листья, гадая, будет ли дождливой наступающая зима, а кто-то сходит с трапа корабля, впитывая звуки, запахи и краски новой и странной жизни, но судьба Далвиара решена, заключена в этих холодных стенах, связана с судьбой человека, который никогда не подарит ему ни тепла, ни близости. Это понимание прогнало страх. Огненная казнь показалась ему правильным завершением его короткой и нелепой жизни. Ранним утром он заставил себя подняться с постели. Он знал, что после дурно проведённой ночи, после пролитых слёз и ополовиненного кувшина вина он выглядит ужасно, но впервые за многие годы это не заботило его. Никому здесь нет дела, красив он или уродлив, эта мысль оказалась горько-сладкой. Лазарет опустел. Только чудом спасённый Тайрен дремал у стены, и ещё один раненый с рукой на перевязи пытался натянуть сапоги. Далвиар жестом отправил Дея на помощь, а сам принялся изучать запас трав, настоев и мазей, собранный Морпетом. В мрачноватом покое с низким потолком было прохладно, и Далвиар, не оборачиваясь, бросил огненное заклятие в камин. Дрова вспыхнули багровым пламенем, волна приятного тепла поплыла в стылом воздухе. Что уж теперь прятаться. Вероятно, во всей крепости не сыскать этим утром человека, не осведомлённого о его особых талантах. Завтрак ему принесли прямо в лазарет, даже не дожидаясь, когда Дей направится на кухню за едой для своего господина. За поварёнком с огромным и на вид тяжёлым подносом важно шествовал человек с тщательно подкрученными усами. Далвиар с интересом отметил его белоснежный накрахмаленный передник. — Лорд Корделл, позвольте представиться, я мастер Бринк, управляющий кухней. Позвольте также лично поблагодарить ваше сиятельство за заботу о наших нуждах. А я-то, старый болван, ещё удивился: на кухне, в амбарах, в погребах ни одного таракана, ни одной крысы, даже мышки пропали! — Рад знакомству, мастер Бринк, но, поверьте, я никакого отношения не имею… Они ещё обменивались любезностями, когда Далвиар вдруг почувствовал, что страшно голоден, а поварёнок уже накрыл на каменном операционном столе целый пир. Далвиар пригласил за стол и мастера Бринка, и появившегося немного смущённого Морпета, и даже раненых, но, конечно, никто не осмелился разделить его завтрак. Далвиар решил не огорчаться. Он теперь живет в этой крепости, а значит, всем им придётся приспособиться к новым порядкам. Новым же было всё: белый пушистый снег, за ночь засыпавший замковый двор, детвора, с криками и смехом сгребавшая этот снег огромными скребками, насыпая у стен настоящие горы, меховые шапки и меховые же сапоги, грохот близких лавин, от которого подрагивали ставни. Ставни с тяжёлыми кожаными занавесами, закрывающие окна от ветра и мороза, но и не пропускающие света. Далвиар готов был поклясться, что никогда не бывало в столице такого пушистого снега, такого жаляще прозрачного воздуха, такого пронзительно-синего неба. Конечно, в лазарет потянулись люди с кашлем, с жаром, с обмороженными пальцами. Далвиар справлялся травами и мазями, но люди отчего-то верили, что именно его могущественные чары спасают их от гибели. В чарах нужды не было, ни у кого не видел Далвиар чёрных червей — спутников смерти. Снегопады держали людей Медвежьего Ручья за стенами, пряталась от непогоды и нечисть. А когда морозы отступили и воду в замковом колодце уже не надо было добывать из-подо льда, Далвиар не заметил перемены настроения. Не заметил удвоенный караул на стенах, дозоры, каждое утро отправляющиеся в белоснежную пустыню, ночные огни на башнях. Просто в один солнечный полдень он шёл по замковому двору из лазарета на конюшню, чтобы проведать Бурана, думал о том, что в огромном волчьем плаще ему, пожалуй, жарко, что запас липового цвета следует придержать, весной он пригодится больше, что нужно спросить у мастера Бринка о бренди для настоек, о какой-то ещё мелочи… Крики донеслись издалека, от стены. Затем раздался визг, собачий лай, треск ломающегося дерева. Далвиар вспомнил о взбесившейся лошади, однажды вызвавшей жуткий переполох на хозяйственном дворе Тёплой Долины, и предусмотрительно отошёл с открытого места к стене большого холла, чтобы переждать невидимую опасность. Никому не хочется попасться под копыта испуганного животного, это очень глупая смерть… Две твари, огромными прыжками выскочившие из-за угла конюшни, разумеется, не были лошадьми, хотя Далвиар встречал пони, уступавших им в росте. Чёрная шерсть отливала на солнце металлическим блеском, а Далвиар уже знал: это не шерсть, это твёрдые, будто железные, иглы. Оцепенев, ещё не успев почувствовать страха, он прижался спиной к стене. Железные волки тоже замерли, странно лакая воздух длинными алыми языками, будто пробуя его на вкус. И одновременно, словно по команде, повернулись к Далвиару. Они встретились взглядами, человек и твари Тьмы, а страха всё равно почему-то не было. Они двинулись к нему, расходясь в стороны, приседая на длинных мускулистых ногах, подняв на затылке иглы, сделавшие их похожими на странных птиц, распушивших перья. Один из волков вдруг завизжал, споткнувшись, и Далвиар увидел арбалетный болт, косо повисший в его лапе. Раздался знакомый щелчок тетивы, за ним другой, на крыше конюшни показались люди с арбалетами. В этот момент второй волк, оставив товарища его судьбе, прыгнул. Далвиар вскинул руку. Он не успел принять решения, не выбрал заклятия, не придумал хитрых чар. Он даже не знал имени той силы, которая сорвалась с его ладони, ведь никогда ещё не приходилось ему защищаться. Это было похоже на ветер, но ни одна соломинка не пошевелилась на брусчатке, это было похоже на удар огромного кулака, удар, подбросивший зверя в воздух и впечатавший его в каменную стену конюшни. Дрогнула земля, люди на крыше с криком попадали, а огромная туша, потерявшая форму, сползла по стене на землю, оставив на каменной кладке грязно-багровый подтёк. Далвиар повернулся ко второму зверю, в железной шкуре которого застряли арбалетные болты. Подобрав раненую лапу, тот глядел на человека с опаской. В этот раз Далвиар постарался обуздать только что использованную силу, представив себе копьё, поразившее горло зверя. Сила удара сбила волка с ног, тяжелая туша по инерции проехалась по брусчатке двора, покатилась, разбрызгивая струйки тёмной крови, оторванная голова чудовища. Тьма качнулась перед глазами Далвиара, резкая боль в ладонях заставила его вскрикнуть, и, теряя силы, он опустился на землю. Успел ещё увидеть лица склонившихся над ним людей, услышать их взволнованные голоса и позвать: «Кайден…», но слишком тихо, тот его, конечно, не услышал. Он пришёл в себя в лазарете. Сначала увидел Морпета, белым полотном перевязывающего ему ладони, а за его спиной — Кайдена, мрачного и бледного. Сначала спросил о важном: — У меня ожоги? Какую мазь вы применили? Услыхав о бакторновом масле с серебром, экстракте капариса и акилеи, согласно кивнул. От боли подташнивало. Хотел попросить, чтобы заварили чая из его же собственной смеси ивовой коры, куркумина и найтшейда, но под мрачным взглядом Кайдена показывать слабость расхотелось. Супруг, едва дождавшись конца перевязки, жестом велел лекарю удалиться, потом присел на край лавки, не сводя с Далвиара мрачного и как будто больного взгляда. Глаза его казались тёмными, чернота зрачка затопила радужную оболочку, оставив лишь тонкий ободок выцветшей синевы. Он протянул к Далвиару руку, но коснуться не посмел, уронил на лавку потерявшую силу ладонь. Его голос прозвучал глухо, будто каждое слово давалось ему с трудом: — Что я могу сделать для тебя, Далвиар? Странно, но первой пришла в голову детская глупость: «Сделай меня своим супругом. Настоящим, близким, нужным. Чтобы засыпать и просыпаться в одной постели, за завтраком подкладывать друг другу лучшие куски, а за ужином рассказывать, как прошёл день». От того, каким бессмысленным и жалким оказалось это нежданное желание, на глазах выступили слезы. Далвиар прогнал их усилием воли. Кайдену не нужен супруг. Ему нужна десятина Тёплой Долины, он польстился на хлеб, вино и рекрутов. Боль сделала его голос сухим и ломким: — Выясни, как звери попали за стены. Ведь это случилось не впервые. Не так ли погибла твоя жена? Кайден слегка отшатнулся, будто от удара, несильного, но неожиданного. Лицо его заледенело. Далвиар продолжил: — Прости. Я доставляю тебе неудобства. Наверное, эти железные волки могли бы тебя избавить от такой обузы. — Я понимаю тебя, — отозвался Кайден. — Ты на меня сердит. У тебя есть для этого все основания. Я обещал… — Я не сердит, я вне себя от гнева! — перебил Далвиар. — Ты обещал мне роскошные меха, но я до сих пор хожу в волчьем плаще, милости щедрого ярла Норвика… Кайден вдруг закрыл лицо ладонями и издал короткий звук: то ли смех, то ли всхлип. — Ты с ума меня сведёшь, граф… — Иди, Кайден, — сказал Далвиар негромко, — пока я не наговорил тебе дерзостей. И пришли мне Морпета. Я всё ещё испуган, мне больно, я хочу выпить чаю, где больше бренди, чем воды, и заснуть на двое суток. Уже от порога Кайден спросил: — Почему у тебя ожоги? Это от… Договорить он не решился. Далвиар продолжил за него. — От чар? Да, от них. Представь, что я пропустил через себя молнию. Она вышла из моих ладоней и оставила след. Это обычное дело. Руки заживут. Морпет действительно сделал ему отвара и послал на кухню за бренди. Засыпая, Далвиар не думал о волках. Он думал о том, что крепость из семисот воинов не сможет сохранить его тайны. Когда растает снег, за ним приедут королевские дознаватели. Это случится не позже начала лета. За этим последует арест, обвинение в чародействе и казнь. Может быть, он успеет выпить яда. У него есть один, замечательный, погружающий человека в ласковый и сладкий сон. Вечный, как смерть. Да, так и есть, нужно держать этот настой при себе, просто на всякий случай. В конце концов, разве он — герой? Изнеженный, обласканный, привыкший к роскоши, разве выдержит он настоящее испытание? Разве сможет не задрожать, не сломаться перед лицом смерти жуткой, смерти грязной и мучительной? Да, нужно держать при себе настой… Слёзы тихие и горькие скатывались по щекам, а стыдно не было, ведь ему больно, отчего же не плакать раненому человеку? Никто не осудит. Никто…