Сердце Севера

Рыхлый поздний снег хранил следы. Лапы железных волков оставили ясные отпечатки, и было их много, может, дюжина зверей кружила у стен. Кайден взял с собой два десятка бойцов, а надо бы больше. Отчего же не сотню? Парни засиделись за стенами. Людей, как и лошадей, надо проминать, давать им немного простора, немного неба и воли, немного земли под ногами, острой щекотки опасности под горлом, ветра, страха, жизни. Важного дела. Просто отчего-то никого не хотелось видеть и говорить ни с кем не моглось. Но в обжитой и многолюдной крепости уединение было роскошью недосягаемой, зато долг пребывал в избытке. Далвиар сказал: «Выясни, как звери попали за стены». Легко сказать. Все ворота и калитки крепости оказались закрытыми, стража стояла на стенах, решётки опущены, откуда же взяться зверям? Два железных волка могли убить дюжину тяжело вооруженных бойцов, а уж мирных обывателей — не счесть. Но не повезло им встать на пути одного. Красивого и нежного, до боли желанного, юного, беззащитного, кроткого… Беззащитного? Чародея немереной силы, одним движением тонкой ладони обратившего в прах двух жутких чудовищ Тьмы. Но в другой раз на их пути попадётся ребёнок, женщина, старик. В другой раз их будет дюжина, две, сотня. Нужно удвоить стражу. Нужно посылать за стены вдвое больше разъездов. На плоском подветренном плато снег лежал пушистым покрывалом. Почему он не приказал пошить мужу шубу из меха снежных лисиц? Связки этого меха висели у него в погребе, а может, и ещё где-то в крепости, он этого не помнил, да и какая разница? Пообещал и забыл. Взял в супруги и оставил одного в чужой и холодной крепости. Но что же ещё он может сделать? Только сохранить его до того дня, когда король пошлёт за ним. Только не привязать себя к этой невозможной мечте сотнями кровоточащих вен, только не стать заложником этого обмана. Пусть глупый, легкомысленный мальчик Далвиар не помнит его, но король ничего не забыл и ничего не простил. И пусть. У каждого из них своя дорога. Его — по рыхлому снегу, по следу чудовищ, несущих смерть. Но можно сказать и так: во главе его отряда. Людей верных и стойких. Таких, что не бросят и не отступят без приказа. Это не так уж мало. Семь лет Медвежий Ручей мыл своё золото и ковал свою сталь. И теперь вот оно — чистое золото и крепчайшая сталь. Его люди. Его крепость. Его земля и его война. А всё остальное — миф, предрассветные грёзы, туманная зыбь. Плато полого опускалось к западу и заканчивалось крутым обрывом с серебряной лентой никогда не замерзающего водопада. С края обрыва открывался вид на горное озеро, огромное зеркало, окружённое заснеженными вершинами. Кайден всмотрелся в лежащие под ногами верхушки гигантских кедров, в нетронутый снег между высокими стволами. Красиво до боли, холодно, сурово. Нет, оттуда волки прийти не смогли бы, если только они не научились летать. Значит, нужно вернуться обратно к восточному краю плато и уже там распутать узел волчьих следов, вытянуть из них нитку, ведущую к логову, и другую — к стенам крепости. Кайден обернулся к отряду, жестом показал: «поворачиваем» да так и застыл с поднятой рукой. На краю плато, граничащем с лесом, появились на белом снегу чёрные точки. Двигались они неспешно, рассыпаясь веером. Три, пять, нет, шесть. Шестеро железных волков подступали к ним медленно и неотвратимо, как судьба, как смерть. А от неё не спрячешься и не сбежишь: за спиной — бездна. — Строимся клином! — скомандовал Кайден. — Прорываемся к крепости! Ран, Кесслер, за мной, Брент, Эйлерт, Сторк — замыкающие! Самые сильные бойцы у него за плечами, да ещё самые сильные — позади, а слабых не было среди них. Мысли метались испуганными птицами. Может быть, стоило побежать, чтобы до атаки добраться до груды камней справа, но снег глубокий, бег вымотает силы… Мурашками по коже, холодом вдоль хребта прошла не мысль даже — понимание: не увидит он весны, этот снег растает, вздыбят пену водопады, раскроются пушистые котики на тонких жёлтых ветвях у реки, а он этого всего не увидит… О Далвиаре не думал. Железной стеной отгородился от него, живого, тёплого, желанного. Шли не медленно и не быстро, глотали напоследок острого морозного воздуха, небесной сини, солнечного сияния. Оседал под ногами подтаявший снег, дыхание вилось над головами прозрачной дымкой. Не спешили и волки, лакали воздух, приседали на слишком длинных ногах, двигались по снегу и как будто даже над снегом, не проваливаясь. С железным шелестом вздыбились чёрные иглы, присел, готовясь к прыжку, ближний зверь, уронил на снег нить слюны с вываленного удивительно красного языка. А камни ещё так далеко, а крепость и того дальше. Повезло, принял первого волка в прыжке, на острие меча, лезвие верно нашло незащищенное горло прямо под челюстью. Едва успел освободить клинок, как раз вовремя, чтобы полоснуть второго зверя, схватившего Рана за плечо. Удар вышел неловким, пришёлся лишь бы куда, но волк тявкнул, скорее от неожиданности, чем от боли, и выпустил жертву. Рана тотчас же втянули в центр клина, а на его место встал молодой Лейс и нанёс зверю серию быстрых ударов, сталь звенела, скрежетала о твёрдые, будто и вправду железные иглы. И думать стало некогда, и некогда стало бояться. Он вёл их вперёд, шаг за шагом, удар за ударом. За его спиной кто-то с криком упал на колени, и тотчас же крупный волк схватил раненого и потянул за собой по снегу, оставляя на белом грязно-красную полосу. Лейс рванулся следом, но Кайден успел схватить мальчишку за шиворот и бросить его в строй. Только так, плечом к плечу, ощетинившись острой сталью, и могли они выстоять, одиночки были обречены. Мгновенная заминка не обошлась даром: быстрый, видимо, молодой зверь полоснул Кайдена клыками выше колена, его ответный удар отбросил волка, но вреда не причинил, клинок лишь завизжал, скользнув по шкуре, железом по железу. Они всё же дошли до заветных камней, прижались спинами к ледяной корке. И было их шестеро, и дымился снег под их ногами, окрашиваясь кровью. Трое тварей, настигшие их у камней, тоже не были целыми, один волк чуть слышно повизгивал, поджимая перебитую лапу, с игл других сочилась кровь, то ли своя, то ли чужая. — Силы Света, они переговариваются! — выдохнул Лейс и тоже издал звук, очень похожий на скулёж. — Слышите, лорд, они говорят! — Не паниковать! — рявкнул Кайден. — Они безмозглые твари, не разумнее наших собак. Они не то что говорить… Закончить ему не дали, все трое зверей атаковали разом, почти на брюхе, прижимаясь к снегу, метнулись тремя огромными чёрными копьями, махом смяв Кесслера и Брента. Не удержался на ногах и Лейс, опрокинутый на снег ударом мощной лапы. Клыки зверя уже сомкнулись на шее мальчишки, когда упал и Кайден, но лишь затем, чтобы, просунув клинок между телами, полоснуть по незащищённому брюху зверя. Умирая, волк завизжал почти по-человечески, пополз, волоча по снегу сизо-багровые внутренности. Их осталось четверо, а волков двое. Зверь с перебитой лапой, обессилев, опустился на снег. Кесслер и Брент дорого продали свои жизни. Не встал на ноги и Лейс, судорожно зажимая ладонью рану на шее, кровь сочилась между пальцами, а на лице его застыло выражение беспомощного удивления. Ран, едва державшийся на ногах, вдруг приказал: — Беги, лорд! Бери Лисёнка и беги, ему к лекарю надо, а лучше к лорду Далвиару. Согласился с ним и Сторк, коротко кивнув в сторону зверей: — Беги, лорд, мы их задержим. — Силы Света да будут с вами, — кивнул Кайден. Он оплачет их всех потом, изойдёт болью и виной, если, конечно, и сам выживет. А пока нужно делать что должно. Он закинул руку Лейса себе на плечо и потащил его, почти бесчувственного, прочь от того места, где на горящем от крови снегу остались его люди, особенные, бесценные. Каждый шаг давался с трудом, как будто снег становился всё глубже, да подгибалась раненая нога, да всё тяжелее становилась обмякшая на плече ноша. Лейс потерял сознание, и теперь его ноги волочились по снегу, пропахивая неглубокие рыхлые борозды. Пришлось остановиться, подхватить бесчувственное тело, чтобы взвалить его на плечи. Так стало легче, да только слишком быстро уходили силы, да слишком бойким ручьём вытекала из мальчишки жизнь. А когда сквозь просвет в деревьях он увидел ещё далёкие стены крепости, за спиной у него послышался тихий шорох. Ему и оглядываться не пришлось: он знал, что за ним гонится волк. Причём тот самый, трехлапый, с шагами неровными и не слишком скорыми, ну да ему и от таких не уйти. Кайден побежал. Он уже не выбирал себе дороги между стволами сосен и заснеженными валунами, хрипел от натуги, проваливаясь в невидимые под снегом ямы, цепляясь непослушными ногами за поваленные деревья, продираясь напролом через заросли кустарника. Жёсткие ветви хлестали его по лицу, цеплялись за одежду, норовили сбросить с плеч ношу, ставшую уже неподъёмной, но он не замечал боли. Одна лишь мысль билась в мозгу обезумевшей птицей: не упасть! Он знал, что встать ему не удастся. И колотилось в горле сердце, разрывалось отчаянным: не упасть! И воздух, которого вдруг стало так мало, вырывался из горла глухим хрипом: не упасть! Когда он выбежал спотыкаясь, вывалился из леса на широкую белую пустыню мёртвой зоны, окружающей крепость, его, слава Свету, заметили со стен. Кайден видел, как отворились ворота и из них высыпались на белое полотно чёрные фигурки всадников, как заклубился над ними пар и брызнули из-под копыт комья подтаявшего снега. Это придало ему сил. Он опустил на землю бессильное тело Лейса и вытянул из ножен меч. Стоявший перед ним волк поводил боками, ронял на снег розовую слюну, с бока, где железные колючки висели обломанными ветками, тоже капало красным. Теперь, когда зверь загнал свою раненую добычу, он в бой не спешил, осторожничал, поскуливая и приседая брюхом на землю, пытался обойти Кайдена, чтобы добраться до тела Лейса на земле, подбирался для прыжка и оскаливал клыки, но атаковать не решался. Кайден не сводил со зверя глаз, не смея обернуться на стук копыт, приближающийся, спасительный. Кто-то из всадников бросил копьё, не попал, но скользнувшее по снегу древко напугало волка. Зверь шарахнулся в сторону, зашипел, прижав к голове уши, а потом повернулся прочь и поскакал к лесу неровными прыжками. — Оставьте его, — приказал Кайден окружившим его всадникам. — Он ранен, сам подохнет. Ему помогли подняться в седло. Раненая нога стала тяжёлой и бесчувственной, будто привязанная к телу колода. Подняли на коня и Лейса, рослый хмурый Берт усадил его перед собой, обхватил поперёк туловища. Голова Лейса свесилась на грудь, болталась с каждым шагом лошади, будто у мёртвого. Перед глазами Кайдена замелькала чёрная метель, земля закачалась под копытами коня, но он вцепился в луку седла, и удержался, и глаз не закрыл. Сам въехал в ворота крепости, сам спешился и, опираясь на чьё-то плечо, дошёл до лазарета на своих ногах. Лишь там, вдохнув тёплый воздух с запахом трав, повалился на лавку у стены и позволил себе скользнуть в беспамятство, как в тёмную и густую воду, и уйти на дно тихо, без плеска. Очнулся лежащим на столе. Сел, свесив ноги, заметил на бедре белую повязку. Немного мутило, но боли не было. Тотчас же показался Далвиар, протянул ему кружку с дымящимся питьём. — Лейс, — скомандовал Кайден. — Ему сначала помоги. У него горло… Бледный Далвиар спрятал глаза, собрал между бровями тонкую складку. Ответил тихо: — Он потерял слишком много крови. Я ничего не смог… Кружка с грохотом раскололась о стену, оставляя на чистой побелке багряный, будто кровавый подтёк. Кайден закрыл ладонями лицо, захрипел, зарычал в бессильной злобе, в гневе на себя, на зверей, на проклятую эту жизнь, где гибнут лучшие, и никому не помочь, и не спасти никого, и даже нет смысла посылать в лес за телами, ведь они не найдут ничего, кроме истоптанного кровавого снега с мерзкими следами звериного пиршества. Прохладные ладони легли на запястья, запах мяты и лаванды, тихий голос: — Не надо, Кайден… Ты сделал всё, что мог. Не бросил его, принёс на себе. Сам едва жив остался, не надо… Он слышал этот голос, ощущал этот запах и ласковые прикосновения, и что-то душное, тёмное поднималось из самой глубины его сути, распирало грудь, удавкой перехватывало горло, и походило это на слёзы, а ещё на ненависть и ярость. Что он, Далвиар, холёный и избалованный фаворит, королевская изнеженная подстилка, может знать о вине, о долге, о боли? Какое он имеет право утешать его, разве может он понять, разве он когда-нибудь терял вот так, как он, как сейчас?.. Уронил руки, трясущиеся от ярости, и увидел прямо перед собой его лицо, очень бледное, с тёмными, почти чёрными глазами. Хотел ударить, а вместо того зажал в кулак мягкие пряди и поцеловал, крепко прикусив подрагивающие губы, впиваясь, причиняя боль, наказывая. За долгие годы ссылки, за холод одиноких ночей, за погибших друзей, за то, что отверг тогда, за то, что сейчас принял. За строптивость, за покорность, за любовь, которой не было, за то, что так этой любви хотелось. Далвиар застонал, попытался вырваться, но Кайден лишь крепче прижал его к себе, зверея от вкуса крови на губах, от тёплой и гладкой кожи под ладонями, от звука рвущейся ткани, от слабости его сопротивления, нерешительного, словно не серьёзного, а чтобы только раздразнить, раззадорить… Не выпуская Далвиара из железных тисков, сполз со стола, острая боль в раненой ноге не отрезвила, плеснула огня, смешавшись с гневом, с кровавым безумием проигранного боя. Резко развернул Далвиара лицом к столу, сдёрнул с плеч остатки батистовой рубашки, впился зубами в нежнейший изгиб, где шея переходит в плечо, где пахнет особенно сладкой покорностью. А тело жило своей жизнью, будто стая зверей, ведомых инстинктами, жаждой, злобой. Дрожащие пальцы путались в шнуровке штанов, рвали, стягивали с узких бёдер непослушную ткань прочного сукна, колено вклинивалось, просовывалось между бледными ляжками, ладони раздвигали упругие полушария, горячо пульсирующий от болезненного желания член злобно и беспомощно тыкался то в мягкое, то в упругое и узкое и наконец-то втискивался, преодолевая сопротивление сухой плоти, разрывая, вторгаясь, вбиваясь сильно и быстро, пронзая до самых заветных, самых желанных и недоступных глубин, взрываясь в бешеных судорогах, дрожа и обмирая в блаженном иссушенном бессилии… Когда Кайден расцепил объятия и отпустил супруга, тот не сказал ему ни слова, не издал ни звука. Молча скользнул между его телом и столом, подобрал что-то с пола, не поднимая глаз, исчез за дверью. А Кайден опустился на лавку и уронил лицо в ладони. Он достиг своего предела и, будто погасший огонь, подёрнувшийся белым пеплом, затих, остыл. Не было больше ни боли, ни вины, ни желания, лишь вставала перед закрытыми глазами белая простыня снега между лесом и стенами крепости, а на ней — ни следа, ни морщинки. Лёг там же, на жёсткой лавке, прижавшись щекой к гладкой и прохладной поверхности. Окружившая его пустота не была сном, да и жизнью, вообще-то, не была: холодное оцепенение поместило его между явью и сном, между миром живых и обителью мёртвых. Под утро у него поднялся жар, и пустота постепенно наполнилась, раздулась, вскипела звуками, красками и образами, правдивыми и лживыми, болезненно яркими, назойливыми и страшными. Сильными толчками била из раны Лейса кровь, заливая землю и небо, снег и стены замка, вскипая вулканической лавой, захлёстывая горизонт океанской волной. Ран и Кесслер — два высеченных из камня великана — вставали из распаханной земли, их жёсткие лица покрывались сетью трещин и рассыпались в пыль, а из облаков пыли выходили на свет железные волки, выходили медленно и неотвратимо, как встаёт над землёй солнце, как приходит к человеку смерть. Проступало в жарком тумане и другое лицо: тонкое и бледное, печальное, невыразимо прекрасное, и Кайдену становилось бесконечно горько, оттого что никогда это лицо не взглянет на него с любовью, теперь уж точно никогда. Мрачными грозовыми тучами ползли у него над головой теряющиеся в темноте дубовые балки, далёкими зарницами вспыхивали огоньки свечей, нестерпимым раскалённым жаром дышала распахнутая пасть камина. Прохладная ладонь ложилась на грудь и вытягивала, высасывала из него ядовитый огонь, липкую слабость и нервную лихорадку, впитывала болезнь, как губка впитывает разлитое на стол пойло. Иссушенных губ касалась прохладная вода, и Кайден тянулся к ней всем существом, израненным телом и душой, заблудившейся в сером беспросветном безвременье. А потом, Свет знает сколько дней и ночей спустя, он очнулся ранним утром, очнулся в своей постели. Свежее дыхание рассвета просачивалось в окно, не закрытое ставнями, а на груди его лежала лёгкая и тёплая ладонь. У его постели сидел Далвиар, и Кайден сначала решил, что быть этого не может. Он не сразу вспомнил почему, но отчего-то твердо знал, что не мог его супруг сидеть рядом с ним, и держать ладонь у него на груди, и глядеть на него потемневшими и запавшими от бессонницы глазами. Но сидел, и держал, и глядел. Глядел так, будто видел его насквозь и всё о нём понимал, даже то, чего сам Кайден понять не мог. Понимал и всё ему прощал, и даже то, чего он ещё не сделал, но по глупости своей и слабости сделает непременно, даже это супруг заранее прощал ему в то раннее весеннее утро. И это было невыносимо. Кайден рождался заново, а рождение всегда болезненно.