Сердце Севера

Да, не того ждал Далвиар от их с супругом первой близости. Он думал об этом и думал немало, то с предвкушением, то с нетерпением, а иной раз и с опасением. Он старался представить себе Кайдена в постели: будет ли он торопливым или неуверенным, грубым или ласковым? Он ожидал от их первой ночи неловкости, может быть, холодности, но насилие стало для него неожиданностью. Нельзя сказать, что в его жизни с королём не случалось подобных событий, но были они нечастыми, в основном вызывались ревностью и всегда заканчивались бурным примирением, громким раскаянием и богатыми подарками. Далвиар старался вести себя разумно, прежде всего чтобы неосторожным словом, ласковой улыбкой или иным знаком внимания не накликать беду на чужую невинную голову. Сам он, однако, не слишком пугался монаршего гнева, подозревая в его проявлениях некоторую долю лицедейства. С Кайденом всё было по-другому. Непонятно, непривычно, немного пугающе и очень по-настоящему. Всё в нём было настоящим: гнев, боль, отвага, даже жестокость. Значит, может быть настоящей и его любовь или хотя бы преданность и забота. Заживляющая мазь ощутимо пощипывала, но Далвиар знал: он не особенно пострадал, назавтра он и не вспомнит о синяках и ссадинах, а если и вспомнит, то ненадолго. Рана Кайдена была намного серьёзнее, но и она не могла сравниться​ с его раной душевной. Два десятка воинов увёл с собой в дозор капитан, а вернулся он один. И гибель их оказалась напрасной. Как же трудно, должно быть, Кайдену выдерживать ношу этой вины, этого бесславного поражения! Конечно, его гнев вызван этим. К нему, Далвиару, он не имеет никакого отношения. Просто он попался ему под руку. В таком состоянии люди крушат мебель и забивают слуг до смерти. Кайден изнасиловал мужа. Отчего-то казалось Далвиару, что такое поведение не станет для них обычным. Что Кайден больше никогда не опустится до насилия. У него не было основания для такого убеждения, была лишь надежда. Но нужна ли она тому, кто считает себя мёртвым? Пожалуй, она опасна. Пожалуй, она — внезапно обнаруженная слабость. Заснул лишь под утро и оттого проснулся поздно. Проснулся с ощущением беды. Расхворавшегося Кайдена к тому времени уже перенесли в его покои, и Далвиар, едва одевшись и плеснув в лицо холодной воды, поспешил к мужу. К своему удивлению, он нашёл целый клубок чёрных нитей, опутавших рану на бедре и протянувшихся по невидимой дороге крови к печени, лёгким, сердцу. Он взялся за работу тотчас же. Нити впивались в пальцы и ладони, резали нежную кожу, едва успевшую затянуть недавние ожоги, но Далвиар не чувствовал боли, сливаясь со спящим супругом в особой близости, похожей на медленную и полноводную реку, подхватившую их обоих, протекающую по тёмным венам, по страхам и сомнениям, по обидам и надеждам. Казалось тогда Далвиару, что он сплетался с Кайденом невидимыми корнями, а в строгих чертах бледного лица читал знакомые линии, удивительно тонкие, единственно важные. А ещё казалось ему, что их настоящая встреча впереди, и оба они стоят на пороге того, для чего Силы Света и привели их в этот мир, и от этого пророческого знания загорался в крови хмельной и радостный ужас… Стебли лаванды с хрупкими лиловыми цветами и засушенные лепестки чайной розы плавали в тёплой воде, куда Далвиар окунал пальцы, чтобы стряхнуть, смыть с них чёрные нити. От сладкого запаха кружилась голова, и думал тогда граф Корделл, что непременно привезёт супруга в Тёплую Долину. В один погожий весенний день они расстелют клетчатый плед на траве в тени виноградных лоз, и Далвиар напоит своего капитана лёгким молодым вином, и разнежит под ласковым солнцем, и откроет секреты магии, древней, как сама жизнь, простой, как поцелуй, самой главной… На груди Кайдена лежал скромный медальон, тускло-красный камешек темнел капелькой запёкшейся крови. Когда Далвиар протирал бледную кожу смоченной в настойке кипрея тканью, тонкая цепочка, на которой держался медальон, разорвалась. Далвиар опустил камешек в карман и забыл о нём. К рассвету третьего дня силы его были на исходе. Магия едва грела его израненные ладони, когда Далвиар вдруг встретился со взглядом серых глаз Кайдена, таких внимательных, таких серьёзных. И он не отвёл взор, не позволил ни улыбке, ни пустому слову прервать их безмолвного, безмысленного диалога. На следующий день, когда Далвиар открыл глаза, первым, что поймал его взгляд, было сияние белоснежных мехов, отражавших свет полуденного солнца. В восторге он ахнул, мгновенно стряхивая сонную паутину, пропустил пальцы через густую и шелковистую шерсть неведомого зверя и в восторге прижал к лицу драгоценную опушку тёмно-синего зимнего плаща, пряча в белом сиянии не менее ослепительную улыбку и даже скользнувшую по щеке глупую слезинку: его муж вспомнил пустячное обещание! Значит, не забудет и важного. Далвиар не ошибся: их с Кайденом отношения изменились. Теперь они завтракали вместе. Их разговоры, не слишком оживлённые или непринуждённые, напоминали осторожные шаги по весеннему льду, но Далвиар видел, что каждый шаг делает их ближе. Он рассказывал о Тёплой Долине, стараясь не упоминать богатства их рода или власть, которую его отец крепко держал в руках. Рассказы о столичной жизни не должны были напоминать о царственном любовнике или же об излишествах двора, ведь пока они охотились, танцевали на балах или наслаждались концертами и мистериями, Кайден убивал, терял друзей и чуть ли не голодал. О раннем замужестве тоже приходилось говорить с опаской, чтобы не вызвать ревности нового супруга к покойному. О произошедшем между ними они не вспоминали. Лишь однажды Кайден, глядя на крепко сцепленные на столе руки, проговорил, с трудом произнося угловатые слова: — Далвиар… как мы с тобой дальше… будем?.. Он ответил сразу, не задумываясь. Прикрыл ладонью крупные руки Кайдена с побелевшими костяшками и сказал просто: — Дальше мы будем супругами. Кайден поймал его пальцы и молча поднёс их к губам. Других поцелуев не было ещё между ними, ведь Кайден лишь начал вставать с постели и с трудом ходил, опираясь на костыль. Далвиар больше не лечил его, доверив лекарю Морпету выздоравливающего пациента. Он видел, что супруга его волнует не рана, но тревога более глубокая. Тревога эта эхом звучала в гулких шагах ночных караулов, дрожала в огнях на стенах, её несли на пиках уходящие в белое безлюдье патрули. Замковая кузница теперь работала днём и ночью, старики и дети мастерили стрелы, чинили сбрую, латали доспехи и кольчуги. С грохотом, в грозовых облаках пыли обрушивались стены дряхлой древней башни, огромные каменные блоки, некогда составлявшие её изъеденные непогодой стены, складывались в пирамиды у оснований катапульт, похожих на гигантских одеревеневших насекомых. Не осталось в крепости ни одного праздного слуги, конюха или мальчишки-оруженосца, но в то же время крепость притихла, сжалась приготовившимся к атаке зверем. Не звучали в большом холле громкие и нескладные песни, поутру не смеялись у колодца женщины, и на каждом лице застыло выражение мрачной готовности. Повисшую над замком тучу объяснил Дей: с каждой весной приходили из-за перевала враги, твари Тьмы, жуткие и беспощадные. Далвиар заговорил об этом с Кайденом, разыскав его у парапета дозорной башни. — Как мне сказали, твари приходят каждую весну и каждую весну вы отбрасываете их обратно за перевал. Отчего же ты так тревожен? Да и не ты один… Это всегда так, будто в последний раз? Кайден глядел мимо него, не отводил прищуренных глаз от узкого ущелья, где острой буквой V сходились тёмные, почти чёрные скалы, уже утратившие снеговые уборы. — Не хочу пугать тебя, Далвиар, но в этом году всё по-другому, — проговорил он неохотно. — То, что мы видим в Долине по эту сторону перевала, больше похоже на передовые разъезды. На разведку, понимаешь? А наши разведчики, что поднялись над перевалом, сообщают о том, что слишком напоминает концентрацию войск. Что-то происходит на севере, что-то гонит их сюда, понимаешь? Какой-то враг, ещё более страшный, чем мы с тобой. Далвиар смотрел на весенние проталины, обнажившие берега Медвежьего ручья, чёрные с прозеленью, на серебряные струйки водопадов, перечертивших тёмные скалы, на птичью стаю в по-весеннему неярком небе, а в лицо супругу отчего-то глядеть не решался. Сказал неуверенно: — Но ведь замка они не возьмут? Пока мы за стенами, нам ничто не грозит. Если, конечно, у них нет осадных орудий. Ведь нет?.. Кайден усмехнулся невесело: — Толку от нас было бы, если бы мы отсиживались за стенами. Мы каждую весну даём им бой, и каждую весну я не знаю: удастся ли их остановить, выстоим ли? Хватит ли сил? А может, они нас просто сметут с дороги и прорвутся дальше, в предгорья? Кто их там встретит, как искать их среди холмов и в лесах? Далвиар вздрогнул, будто от холода, потуже стянул на груди синий плащ, спрятал подбородок в белый мех. От одной мысли о страшных тварях из арсенала, охотящихся среди покатых холмов, среди тихих приветливых ферм с тёплыми огнями в окнах и пчелиными ульями в цветущих садах, по коже проходил мороз. Снова спросил глупое: — А нельзя ли ущелье как-нибудь… закрыть? Может быть, устроить камнепад или, не знаю… Обвал? Кайден ответил той же улыбкой. — Шесть лет назад я так и сделал. Обрушил на тварей хороший камнепад. Год спустя падать было уже нечему. Голые скалы. Гранит. — Да, конечно, — пробормотал пристыженный Далвиар. Умница какой выискался. Будто такая простая мысль кроме него никому и в голову не пришла. — Но ты прав, бояться нечего, — обернулся к нему Кайден с поддельной уверенностью. — Замка они, конечно, не возьмут. За стенами будет безопасно. Далвиар понимал, что супруг пытается успокоить его, утешить. «Уж тебе-то бояться нечего, ты отсидишься в крепости, тебе опасность не грозит», — вот что пытался сказать ему Кайден. Но Далвиар отчего-то не боялся. Вернее, не так: боялся, до сдавленного дыхания, до горечи во рту, до темноты в глазах боялся, да только не за себя. И даже не только за Кайдена, а за каждую ферму в предгорьях, за овец на склонах, за светлые берёзовые леса, за всё, чему угрожает закипающая в ущелье неминуемая гибель. Захотелось вдруг поговорить о чём-то неважном: о Буране, о вине из Долины, о стрижке овец, будь они неладны. Нашлась и подходящая тема. — Кайден, когда ты был ранен, я взял себе твой медальон. Цепочка порвалась… Сейчас принесу. Супруг ответил улыбкой: — Не стоит, оставь себе. Говорят, этот амулет удачу приносит. Хотя Кейтлин не слишком помог… Далвиар подосадовал: не слишком лёгкой оказалась тема разговора. Но Кайден снова улыбнулся, провёл ладонью по камням парапета, вгляделся в синеющие горы. Продолжил рассказ: — Такая легенда местная. Говорят, в наших горах жил дракон. Звали его без затей — Север. И, конечно, влюбился он в местную девушку. Стал приносить ей самоцветы, золотые монеты, ожерелья. Ей это лестно было, но и страшно: а ну как чудище рано или поздно потребует плату? К тому же у неё и суженый в деревне был. Он и составил план: девушка разведает логово дракона, а они всем миром придут и убьют зверя. А на его золото заживут припеваючи. Так и вышло. Девушка сходила на разведку, подивилась на драконий клад немыслимый, спела зверю песенку, ленточку на гребень повязала. Да и рассказала своему жениху, как найти драконью пещеру. Собрались они, удальцы деревенские, кто с рогатиной, кто с вилами, да и пошли на зверя. Вышла у них битва, но не вышло победы. Дракон это крестьянское войско одолел без труда. А когда прошло упоение победой, понял зверь, кто привёл людей в его логово. И тогда сердце его не вынесло предательства, разбилось, разлетелось на мелкие осколки. С той поры люди стали находить в наших горах такие вот камешки. Они и в самом деле необычные: разбить их невозможно ни одним клинком, в кузнечном горне не горят и не плавятся. Вот, пусть будет тебе на память осколок сердца Севера… Далвиару рассказ не понравился. Что означало это: пусть будет тебе на память? Вероятно, супруг и вправду собирается отпустить его. Мысль о бегстве от королевских дознавателей вызвала досаду: он здесь живёт, здесь его муж и дом, уезжать он никуда не намерен. Однако в тот же день нашёл невзрачный камешек и с немалыми стараниями заменил им мелкий бриллиант в простенькой серёжке. Серёжку повесил на цепочку, получился кулон, который удивительно удобно устроился на груди, чуть ниже яремной впадины. Раздеваясь на ночь, Далвиар любил поглаживать его, очерчивать пальцами неровные грани. Камень всегда казался ему живым, чуть тёплым, наполненным дремлющей магией. Шли дни, наливались мощью водопады на скалах, грохотал Медвежий ручей, превратившись в бурную реку, вскипающую на камнях, пропал с замкового двора последний бурый снег. Далвиар ждал. Кайден заменил костыль на что-то похожее на посох и уже без особого труда пересекал двор и поднимался на стены по крутым винтовым лестницам. Пожалуй, он мог бы уже навестить покои супруга и остаться там на ночь или же призвать Далвиара к себе, но отчего-то делать этого не спешил. «Потому что всему своё время», — говорил себе Далвиар. Это при дворе не было большей заботы, чем выбор наряда, рана любимого сокола или близость с любовником. Здесь, на окраине цивилизованного мира, на грани войны, есть заботы поважнее. Время любви ещё придёт. Сейчас — время страха. А завтра, быть может, настанет время смерти. Ждала и крепость. Притаившаяся, притихшая, чёрными зрачками бойниц вглядывающаяся в провал между враждебными скалами. Сдержанно, вполголоса передавались слухи: разъезд, посланный разведать местность за ущельем, пропал без следа. Из деревни сбежали все собаки, что не сидели на цепи. Птичьи стаи, прежде селившиеся в заброшенных башнях старой крепости, теперь минуют замок, продолжая путь на юг. Ни в деревне, ни в крепости не осталось уже ни одного гусиного пёрышка, которое не пошло бы на оперение для стрел. Из кузницы не доносился больше весёлый и грозный перестук молотов: каждый кусок проржавевшего металла был уже обращён в наконечник стрелы или пики. И был порезан на бинты каждый локоть льняного полотна, который смогли найти Далвиар с Морпетом. Каждый день всё туже натягивал тетиву ожидания, а когда затрубил на дозорной башне боевой рог, казалось, сигнал тревоги застал всех врасплох. По крайней мере, Далвиара. Белые стены пустого госпитального покоя, странно исказившие и как будто усилившие тревожный сигнал, сомкнулись удушливыми сводами склепа, и он едва нашёл странно сузившуюся и покосившуюся дверь, и выбежал на внутренний двор, где спешно выводили из конюшни уже осёдланных коней. Неяркое солнце отражалось от кирас, от шлемов всадников и наконечников их копий. Далвиар попытался различить Кайдена в сплошной веренице одинаковых щитов, в железной чешуе кольчуг, в мелькании закованных в латы фигур, но войско Медвежьего Ручья уже выстроилось в грозном, неведомом порядке, тревожный голос рога смешался с криком, хрипом, воплем сотен глоток. Утробно вздрогнули наружные стены, когда распахнулись тяжёлые створки главных крепостных ворот и подъёмный мост обрушился на каменный край рва. Прогрохотали копыта по гулким доскам деревянного настила, взметнулся влажный ветер за последним всадником, а охрипший голос рога всё звучал, обещая погибель всему живому, и кровь, и смерть, и славу, что превыше жизни. С сердцем, застрявшим где-то в горле, взбежал Далвиар по крутым ступеням, пронёсся по бревенчатому настилу галереи и взлетел на плоскую крышу Дозорной башни. И увидел, как конница Медвежьего Ручья растекается по долине и летят на копьях сине-белые флажки, а в глубине ущелья вскипает тёмная лавина. Собирались на стенах лучники, с глухими стонами натягивались верёвки катапульт, но Далвиар глядел лишь туда, где в тени нависших над долиной скал пропали светлые всадники. Внезапно угас огонь, то ли страхом, то ли восторгом превративший холодную кровь Далвиара в кипящую ртуть, и он обессилев опустился на колени, цепляясь дрожащей ладонью за шершавые камни. Онемевшие пальцы метнулись к перехваченному судорогой горлу, запутались в звеньях тонкой цепочки и обхватили гладкую маленькую бусинку. Скромное украшение давно умершей женщины, сохранившееся лишь чудом, не потому что кто-то любил или помнил, не потому что была она как-то особенно красива или умна, даже не потому что пропала, не оставив после себя следа. Сохранившееся лишь затем, чтобы в самый последний миг отчаяния придать силы, напомнить… О чём? О зове невозможного, о горечи неслучившегося, о жизни, о смерти. О любви, которой не было, но которая могла, могла быть! Встал на ноги, пошатываясь от горя, усилием воли отгоняя слабость и страх. Поднёс к губам внезапно заледеневшие пальцы, сжал кулаки, чувствуя, как из средоточия силы, где под льняной рубашкой, под тёплой кожей и горячей кровью сходятся тревожно дышащие рёбра, зарождается мощное течение, божественное золотое сияние, обжигающее, губительное и прекрасное. А потом это течение коснулось амулета на груди, сердца Севера, и взревело мощной рекой, разрывающей ледяной панцирь, сметающей на своём пути вековые сосны и прибрежные валуны. Никогда ещё не знал Далвиар такого опьяняющего восторга, такого потрясения и ужаса перед собственной силой, перед тем, в кого превращался он, робкий, покорный и слабый. Руки вскинулись сами собой, сорвались с ладоней прозрачные тени, и далеко в тёмном ущелье сорвался с отвесного склона первый камень. Далвиар не видел, как во внутренних покоях замка взорвались серебряными брызгами зеркала, а огонь в каминах взметнулся и заревел потревоженным зверем, как пронеслись по коридорам ледяные сквозняки, как взмахи невидимых крыльев погасили масляные светильники. Боль обожгла его грудь, горло, виски, судорогой скрутила руки, незнакомые, почерневшие. Он закричал, и его крик обратился порывом ураганного ветра, пригнувшего к земле кривые деревца у ручья и разметавшего соломенные крыши деревенских лачуг. Вздрогнула земля, застонала, будто ожил, заворочался в недрах гор закованный каменными цепями дракон, и содрогнулись скалы, отзываясь на голос муки и гнева. Крик помогал, с криком выходила боль, с которой немыслимая сила, проходившая через его тело, ломала кости, и выворачивала суставы, и прожигала себе дорогу через податливую плоть. Казалось Далвиару, что стал он фронтом урагана, страшным смерчем, затягивающим в бешеную воронку силу камня и неба, ярость горных потоков, безумие лесных пожаров, неудержимый жар подземных вулканов. Теперь он не мог остановиться, даже если бы этого пожелал. Он уже не владел вызванной им силой, он лишь служил её проводником, и всей его воли едва хватало на то, чтобы направлять её свирепые потоки, чтобы сотнями невидимых плетей хлестать чёрные стены ущелья, шатающиеся, дрожащие, осыпающиеся. Он больше не видел, вернее, видел не так, как это доступно людям, а будто отделившийся от тела дух, воспринимающий плоскую чёрно-белую реальность иначе, чем позволяют человеческие органы чувств. Он видел-слышал-ощущал всполохи жестокой битвы в долине, мечущиеся тени тварей Тьмы, бесформенных и безобразных, умирающих воинов, он чувствовал их ужас, боль, ярость и божественное кровавое безумие боя. Дрожала под ногами земля, и камни выпадали из кладки старых башен, и осыпались вековые стены, и летел над долиной, над полем боя, над оседающими скалами крик того, кто был когда-то Далвиаром, а нынче стал никем и всем, всем миром, и смертью его, и жизнью. Но прежде чем осыпались прахом обессилевшие руки, прежде чем погасло странное видение, он успел ещё заметить, как покачнулись и обрушились гранитные стены ущелья, похоронив под собой войско Тьмы и навеки преградив дорогу в долину Медвежьего Ручья.