Океан и кофе перемешались

«Ты прекрасен, однако. Взял и разгадал меня.»

«Вот Вы, сударь, когда-либо задумывались, зачем мы живём? Что же Вы молчите? Ваше молчание ни к чему. Если Вы так и будете молчать целую вечность — Вас никогда не поймут. Ах, как это глупо мыслить, как Вы! Вы всё думаете, что вот Вы такой одинокий, Вас никто не понимает. Вы всё мечтаете, что найдётся человек, который станет «другом». Как глупо! Куда уже глупее? Право, и в моих возмущениях есть доля глупости. Это пожалуй частое явление (я говорю о Ваших мыслях). Люди, они ведь эгоисты, мало того ещё и романтики. Исходя из этого, Ваши заблуждения очень очевидны. Не смотрите на меня столь непонимающим взглядом! Что тут непонятного? Ваш эгоизм говорит Вам, что Вы особенный, что виноват мир, который Вас не понимает, а не Вы сами. Ваша романтичная натура, говорит, что в Вашей трагедии должен найтись спасатель — «друг». Но, сударь, как же он найдётся, если Вы молчите? Никак. Слова, они ведь очень важны! Словами Вы можете передавать свои мысли. И уж поверьте не найдётся того, кто прочтёт, что в Вашей голове и начнёт ценит Вас и считать другом. А даже если и не друг, за такое молчание Вас не начнёт уважать общество. Обществу нужна харизма и речи. Поэтому людям, Вам в том числе, и нужно научится говорить. Это очень важное умение! В наше-то время, чуть-ли не одно из самых важных. А сейчас, сударь, не молчите. Я повторю свой вопрос: зачем мы живём?..» Прозвучал звонок в двери. — Чёрт! Кого занесло ко мне домой?! Не видно, чтоли, что я занят?! — злобно прошипел Дазай. Город накрыли сумерки, тучи зависли над головами прохожих, а жара так никуда и не уходила. Весь растрёпанный, в старой одежде, с мешками под глазами он открыл дверь и увидел Солнце. — Чуя?.. Что ты здесь делаешь?.. — неуверенно спросил шатен. Ему было стыдно за свою злость. — Я?! Осаму, я тебя убью и меня оправдают! Что за чёрт?! Я тебе уже второй день пишу, звоню, а от тебя ни одной вести! Что с твоим телефоном, или верней с головой?! Вообще уже сошёл с ума?! В ответ последовало молчание и потупленный взгляд. В следующие несколько секунд гость почувствовал запах кофе в перемешку из запахом затхлости. Он увидел, что в квартире темно и лишь желтоватый свет настольной лампы пробивался из шоколадной комнаты. Дазай всё так же стоял. Он заметно исхудал. Прошла где-то неделя с последней встречи. Кареглазый писал, что много дополнительных и не может встретиться, похоже это был обман. Чуя перестал сердится и теперь на него напал испуг. Прошла минута Дазай всё так же стоял. Растрепанные волосы, всё те же мешки под глазами и мятая одежда — заставляли ужаснутся. — Эй, всё хорошо?.. — в каком-то замешательстве спросил Накахара. Шатен продолжал всё так же стоять. Рыжеволосый поднял на себя лицо друга и в его руках оказалась будто голова мертвеца. Страх, неопределимый страх напал на Чую. Пустые глаза съедали всего его изнутри. — Дазай, давай зайдём. Он еле ходил. Чуя усадил его на кровать и с кофейных глаз потекли тихие слёзы. — Прости. — еле услышал гость. Накахара обнял шатена, боясь отпускать. — Что случилось? — спросил он уже добрым и мягким голосом. — Я не знаю, мне просто плохо, Чуя. Просто плохо. Я опять устал. — сказал Дазай и начал ещё больше плакать. Всё так же сидя, голубоглазый заметил новый стих над кроватью и от этого пожалуй стало ещё страшней. «Обострение» Я ночью слышу голоса: Порой это пугает. Они сведут меня с ума. Они об этом знают. В углах сидят чьи-то глаза: Их взгляд меня съедает. Они, как шпаги из огня, Всё тело обжигают. В окне стоит чия-то тень. Она что-то читает: «Ты знаешь, ты уже мертвец, Тебя не вспоминают.» Еда стоит всё на столе, Уж пятый день сплывает. Когда отпустит меня тень? Когда она завянет? Дазай уснул, что часто бывает после долгих слёз. В это время Чуя открыл окна, немного убрался и наконец заметил блокнот в свете жёлтой настольной лампы. «Тебе можно» — прозвучало воспоминанием в голове гостя. Тут же Накахара удивился, чем он заслужил такое позволение от кофейных глаз. Ведь стихи это внутренний мир Осаму, а он так просто на второй же день ихнего знакомства открыл его рыжеволосому. Так вот — блокнот. Он его открыл. Было вырвано много первых страниц и всё же написано:

Глава 1

Вот Вы, сударь, когда-либо задумывались, зачем мы живём?…. Много вырваных страниц… Чуя опустил глаза под кровать. Бинго! Они все там! Прочитав, что было написано в «Главе 1», он принялся смотреть на вырваные листы. На них было много зачёркнутого и он не всё мог разобрать: «Вот посмотрите в окно — там жизнь. Там ходят люди, поют птици. А если бы за окном было кладбище, там была бы жизнь?» «Сегодня очень кстати это дождливое небо, не считаете?» «К нашему разговору всё же не хватает кофе. Вы любите с молоком или без?» «Вы не понимаете, что я говорю. Точнее, Вы даже не слушаете. От чего же? Вот сейчас скажите мне правду: Вы считаете меня безумцем? Да, считаете.» «Жизнь… Да, жизнь… Порой она утомляет, не так ли?» «Так почему же Вы сразу не сказали, что хотели зелёный чай? Вы всё же считаете меня безумцем, а от того и боитесь. Жаль. Я устал от этого клейма.» «А я ведь просто устал. Разве другие не устают?» «А может я всё же безумец?» «За окном всё же кладбище. Почему? Все эти люди когда-то умрут. Они ходячие трупы. И я в ихнем числе. Вы в ихнем числе.» Чуя почувствовал какое-то угнетение. На него будто бы что-то давило. Ужасное чувство. Его мысли молчали, они не хотели говорить. Сказали лишь одно: пора сделать чай. Квартира залилась запахом мелиссы, мяты и лимона. Спустя часа два он проснулся. — Сколько времени? — спросил уставший и сонный голос. — Около двух часов ночи. Будешь чай? — Пожалуй, не откажусь. Опять тишина. — Чуя. — Слушаю. Кареглазый не мог найти слов. — Я не обижаюсь, но, чёрт, Дазай. Молчание. — Ты прочёл? — Да. — Что скажешь? — Не понимаю, почему ты пошёл на физмат. — со смешком ответил рыжеволосый. — Я не умею говорить, от того и пишу, не более. — Более. Ты ведь это любишь, да? — Я ненавижу писать. — Ложь. Тебе нравится это чувство угнетённости, грусти и безысходности. Когда ты долго ощущаешь лишь радость и покой, тебе становится некомфортно. Тебя всё время тянет к этому состоянию. Я прав? Испуганный и удивлённый взгляд устремился в небесные глаза. — Ты прекрасен, однако. Взял и разгадал меня. Прочёл, как книгу. — Ничего я не разгадал. — Может и так. — шатен замолчал на пару секунд — Ты согласен с тем, что на бумаге? — Не важно согласен ли я, важно согласен ли ты. Ты согласен с этой мыслью? — Нет. Точнее да, но она не верна для меня. Мне лучше молчать, может за умного пойду. — со смешком ответил Дазай. — Понимаешь, говорить лучше тем, кто не просто умеет это делать, а кто эрудирован и умеет мыслить. Вот к примеру таким, как ты. Я бы слушал тебя вечность. Если говорить обо мне, то я к своему сожалению не так уж и эрудирован и мыслю, кажется, не достаточно глубоко. У меня постоянно чувство, что я до чего-то всё же не дошёл, не додумался. — Ты идиот, Осаму. После сказанного Чуя пошёл мыть чашку и старался не взбесится от того, что Дазай буквально сьедает его взглядом. — Та хватит так палить на меня! Что уже не так?! Он взорвался. — Чуя, о чём ты думаешь? — О том, какой ты идиот. — Грубиян! — недовольно фыркнул кареглазый. — Идиот! — фыркнул в ответ голубоглазый. Желтый свет настольной лампы погас. Они уснули. За окном темень, лишь одинокие и редкие прохожие пугают своим маршрутом. Впрочем, лучше даже не думать откуда и куда они. — Чуяяя — шёпотом протянул шатен. — Чуяяя — Чего тебе? Дай поспать. — Хочу в туалет. Рыжеволосый повернулся лицом к своему полуночному «будильнику» и стал недовольно всматриваться. — Вот инструкция: встань, пройди к дверям, выйди в прихожую, поверни голову на право и увидишь двери в уборную. — Ты просто гений. Мне страшно самому идти. — Тебе 18, Дазай. Какое страшно? Тут Чуя вспомнил последний стих Дазая. — Тебя пугают глаза? — спросил Накахара. — Мне кажется, что кто-то стоит возле кровати и всё время смотрит. Меня пугает присутствие этой «тени». — Ты поэтому так мало спал последнее время? — Да. — Ладно, давай руку и идём. <Где-то в мыслях Дазая> *Вот чёрт! Что по сердцебиению?! Куда так быстро?! * — Я туда не пойду. — Осаму застыл на месте. — Оно там. — Дазай, ты мне доверяешь? Кареглазый всё всматривался в голубые глаза. Ответ очевиден. — Да. — Тогда ставай за мою спину и пойдём, ещё немного и я включу свет. Одной рукой он продолжал крепко держать долонь Чуи, а другую положил ему на талию, уткнув лицо в плечо рыжеволосого. — Ты тёплый. — Заткнись и иди. — Справедливо.

«Я тебя люблю.»

~Из дневника Дазая Осаму~ «Просыпаться возле Чуи пожалуй лучшее, чем могла одарить меня жизнь. Я открыл утром глаза и передо мною была жизнь. Да, жизнь во всех её красках! Я ощутил тепло солнца и о Боже, как же это оказывается приятно! Как я скучал за этим ощущением! Я скучал за счастьем и вот оно лежит близь меня со своим неповторим лицом. Да, я жив! И всё благодаря тебе, Чуя… Думаю, тут уже каждый поймёт — я влюблён. Симпатия это, иль любовь может поведать только время. Но тогда меня эта умная мысль не посетила, я просто его обнял и уснул, прижимаясь к его тёплой шее, вдыхая аромат его волос…» Около девяти утра, по своему обычаю, Чуя начал просыпаться и удивляться одновременно. *Как до этого дошло? * Вопрос — хороший. Даже очень хороший! *Что мне делать? * Чудеснейший вопрос, Чуя, чудеснейший! *Дазай, скумбрия, ты забинтованная, прошу проснись.* Очевидная мысль. Очень очевидная! Молитвы Накахары каким-то образом были услышаны спустя минут 10. — Доброе утро. — опалило что-то сзади ухо рыжеволосого. *Так, Чуя, тебя учили не использовать нецензурную лексику, держись.* Да, не спорю, манеры прежде всего! — Доброе. — Можно ещё полежать?.. Я так устал от сна… — протянул сонно шатен, прижавшись к спине Накахары, всё крепче обнимая того. *Блять, ну и что я должен сказать? * Это никуда не годится! А как же сдерживать гнев?! А как же манеры?! — Неужели Чу краснеет и не знает, что ответить? — ухмыляясь спрашивает Дазая. — Осаму, если не замолкнешь, я тебя задушу твоими же бинтами! Кареглазый приподнялся на локте и начал смотреть на лицо Накахары. Он скользнул рукой по талии, плечу и шеи прямо к лицу и повернул к себя. — Чууу, та ты прям весь пылаешь, какая же ты милашка! — Ну, всё, Осаму, напросился! Мгновение секунды, и кулак прилетает по рёбрам Дазая, он сваливается на подушки, скручиваясь от боли. — Задолбал, романтик неудавшийся. Голубоглазый уже пошёл был на кухню делать кофе, как услышал мычание от боли и совесть заставила всё же вернутся. — Дазай, я действительно так сильно ударил? — уже заволновавшись спросил он, наклонившись над скорчившимся телом бинтованного. Шатен лишь повернул лицо и начал смотреть на рыжеволосого. А потом негромко молвил такую простую фразу, которая пробирается куда-то очень глубоко: — Я тебя люблю. — Пойду я сделаю кофе. — Чудесная мысль! Чуя быстрым шагом направился к кухни, думая, как бы провалится под землю. *Чёртов Дазай, кто же так говорит?! Нельзя так с беззащитным и маленьким Чуей! Нельзя! * — Как же нервно ты делаешь кофе, не беспокойся, я имел ввиду, что люблю тебя в том смысле, что не могу я не любить своего друга. У слова «любить» много значений, конечно я планировал посмотреть на нервного тебя, но пожалуй пора тебе успокоится. Я люблю тебя, ты мне дорог, как друг естественно. — Фух, блин, Дазай, тогда и я тебя люблю. — Ты, как дитё малое. — смеясь сказал шатен. — Ты не лучше, сам, как маленький. Разве что, мы с тобою по-разному мелкие. — ставя на стол кофе, говорил Накахара. — По-разному? — Да. — Ты прав, двое детей, но каждый по-своему ребёнок ведь. — Чуя. — спустя какое-то молчание начал Дазай. — М? — Как думаешь, когда дети становятся взрослыми? — Где-то слышал, видимо от кого-то умного, что когда умирают родители. Но я думаю иначе. — Как же? — Думаю мы все дети в какой-то степени. Всем когда-то хочется смеяться просто так, хочется чтобы кто-то за нас делал выбор, хочется говорить правду, даже если выгодно и даже нужно солгать. Хочется ведь не думать о том, как прокормить себя и семью завтра, хочется просто проводить время с друзьями. Хочется той беззаботности. Взрослый? Сейчас так говорят только судя из возраста. — Понятно. — шатен начал просто пить кофе. — Ты-то, как думаешь? — Я? Я даже и не знаю. — Чуя почувствовал, что кареглазый нервничает. — Всё ты знаешь! — резко вскричал Накахара. — Дазай, кто тебя запугал? — Ты о чём? — Ты знаешь. Шатен вздохнул и со смешком молвил: «Я ведь говорил, что читаешь ты меня, как открытую книгу.» — Прочесть книгу может каждый, а вот понять, что хотел донести автор очень малое количество. — услышал в ответ Осаму. — Ты пожалуй, как всегда прав. — Не переводи тему. В голубых глазах рисовалась картина: маленький мальчишка, сидящий на стуле, что в разы больше его самого. С немного кудрявыми волосами, что спадали на лоб и потупленными вниз глазами. — В последнем классе средней школы в нашу школу перевелась девушка из семьи тесно связанной с моей. И родители постоянно говорили, какая она умница. Она была прекрасна и воспитана, много читала и была для меня идеалом эрудированного и умного человека. Нельзя сказать, что она была заучкой, нет, ни в коем случае: она училась ради удовольствия. Ей это нравилось. Наружностью была так же идеальна: чёрные густые волосы, что мягко ложились на её плечи, зелёные, как лес глаза и нежные, в то же время правильные и даже угловатые черты лица. Что ж я был противоположностью: книги ненавидел, одно лишь в соц сетях сидел и с ребятами гулял до ночи, всё время в синяках и ранах, с растрёпанными волосами. Как ты мог понять — мне пришлось поменяться, потому что я очень хотел угодить родителям. Они меня как будто не замечали, вот я и подумал, что если буду, как она, то тоже стану «умничкой». Я начал читать, учится, старался с ней заговорить. Впрочем у меня получилось. В её компании было ещё несколько ребят и вскоре я стал их частью. Разве есть что-нибудь глупее, чем меняется ради других. Чуя, во мне ничего не осталось от прежнего меня, я вообще начал сомневаться, кто я сейчас: настоящий я, или плод её влияния. Мои друзья, которым впрочем она не нравилась, скажу более они её терпеть не могли, говорили, что я стал очень походить на неё. Нет, я не говорил, зачем я связался с ней. Друзья, враги — неважно, им лучше о некоторых вещах не рассказывать. Но не заметить, что я больше начал общаться с ней и её компанией было невозможным. Что ж, друзей я утратил, а знаешь, что получил взамен? — на этом моменте у шатена в глазах заблестало безумие — Слова её друзей: «Помолчи, может за умного сойдёшь», «Боже, как этого можно не знать? Лучше б не со своими дружками гулял, а читал больше»; её слова: «Ммм, Дазай, молчи, просто молчи» ну и так далее. Дошло до того, что я начал боятся отвечать на уроках, даже если знал правильный ответ. Я и до сих пор боюсь говорить, лишь ты как-то позволяешь мне быть услышанным и лишь тебе я могу высказывать, что действительно думаю. А самое обидное: «умничкой» для родителей осталась лишь она. Теперь молчал Чуя. Слов временами так мало чтобы выражать мысли и чувства. — Насчёт нашей прошлой темы. — продолжил кареглазый — Думаю дети становятся взрослыми тогда, когда от них этого начинает требовать общество. Ведь человек навеки связан с другими себе подобными.

«И утону я на дно!»

«Да, я и Дазай два ребёнка. Я неумелый в общении с другими и непонимающий многих действий человека. Осаму, боящийся говорить, придумывающий монстров ночью и нуждающийся в любви. Друг друга стоим так сказать.» ~Из дневника Чуи Накахары~ Знаете, всё же сейчас лето, ну и без пляжа никуда. С горем пополам рыжеволосый доехал к морю на этом мотоцикле живой. Шатен же единственное, что делал так это подшучивал над художником. Да, позже ночью, с волнующим вдохновлением Чуя изобразил дома вечерний вид пляжа масляными красками. Они приехали, встречая сумерки, так и людей меньше, не жарко и романтичнее, как ни как. Что ещё нужно душе подростка, если не постоянная романтизация мира вокруг. Так, кажется, в разы легче жить. Лёгкий ветер волновал море, Луна, как большой фонарь светила в сине-фиолетовом небе, а чайки собирались группами на береге. — Ты же с пирса прыгать не боишься? — с ухмылкой спросил Дазай. — Нет, конечно, что за глупый вопрос? — Ну знаешь, ты на мотоцикле боишься кататься. — с большей улыбкой продолжал он. — Не боюсь я! И вообще, пирс и мотоцикл — разные вещи! — со злостью отвечал Чуя. — Ухты, какая злая тюлька! Интересно, догонит ли она скумбрию в воде? — шатен с широкой улыбкой скрылся в толще воды и, не долго ожидая, за ним прыгнула ещё одна рыжеволосая рыбка. Дазай вынырнул довольный жизнью, увидев облипшее рыжими прядями лицо Накахары. Не просто довольный, а очень даже смеющийся от такого вида. — Если продолжишь смеяться, то сделаю из тебя подводную мумию! Не зря же ты в бинтах. — Ну ладно-ладно, не злись, греби сюда. — с этими словами шатен начал убирать волосы со злого лица Чуи. — Подожди. — художник нырнул и под водой убрал волосы, всплыв близь поэта. — Вот, так в разы лучше. *Ой, в самое сердце. Так близко и так красиво, держите меня, я тону. Тяжело любить Чую, слишком шикарен.* — подумал Дазай, краснея. — Ты чего такой красный-то? — Реакция кожи на морскую воду, не бери в голову. — солгал шатен. — А, хорошо, на пляже дам тебе крем. — Благодарю. А теперь, Чую накрывает волна! — крикнул радостно Дазай брызгая водой на Накахару. — Что б тебя бинты на дно затянули! Как ты не люби человека, но от него нужно отдыхать. Да, без этого никак. Поэтому приход в пустой дом оказался для Осаму очень приятным. Ночь, темнота и тёплый зелёный чай с молоком, куда уж лучше. Но до кухни он так и не дошёл, он упал на пол. Температура поднялась. — А ведь я такой обманщик! Люблю, как друга! Как банально! А главное какое враньё! Впрочем, лучше бы держал язык за зубами. Да, лучше молчать, потом меньше жалеть! Боже! Заткнись! Заткнись! — Дазай сидел уперевшись спиной на входные двери и ударяя голову об двери. Секунды спустя он обнял колени и заплакал. — Не смотрите на меня прошу! Уйдите! Это ведь не сложно… И захлебнусь я в слезах! И утону я на дно! Там никто не услышит, Там спокойства тепло.