ОАЗИС

      Приятный дым от сигар медленно растворялся, но богатейшая гамма вкусов всё равно оставалась в воздухе. Именно эти шоколадные, пряные и ореховые запахи нравились ему больше всего. За качественные сигары можно было и убить, причём даже в мире до всего этого безумия, что уж говорить про ситуацию сейчас. Достать можно, конечно, всё что угодно, тем более с такой армией, но в ограниченном количестве, поэтому он старался экономить, хотя это давалось ему нелегко. Слишком сложно не поддаться искушению, когда очень сильно хотелось и любилось.       Вообще мужчина был довольно падок до низших страстей и всевозможных излишеств. Это вряд ли можно было назвать его достоинством, но самого его подобное мало волновало. Последние года все его мысли находились лишь в одной области и только наслаждения чем-либо помогали немного отвлечься. Так что сигары уходили быстро, как и крепкий алкоголь, чёрный кофе и любые сладкие фрукты. Ещё он любил слушать классику и бесконечно долго смотреть на то, как тупоголовые подчинённые могли часами кого-то бить, насиловать или убивать. К слову, не важно, что именно, главное, чтобы крови было побольше, а криков поменьше.       — А где мой брат? — спросил он, резко вспомнив, что давненько не видел его недовольного лица во время всеобщих развлечений.       — Да, шляется где-то, — вяло ответил один из верзил, которого сейчас больше интересовала не до конца допитая бутылка коньяка.       Ответ его не устроил, всё-таки за младшим братом нужен был глаз да глаз…       Их родители были весьма оригинальными людьми. Имея императорскую фамилию, они решили назвать сыновей в честь великих правителей. Так он стал носить имя того, кто прорубил окно в Европу, а брат носил имя того, кто в шестнадцать лет не побоялся сесть на престол. По мнению Петра, это был полный бред, и они уж точно не имели никакого отношения к династии императоров, но отец считал иначе.       — Было у отца три сына, — медленно проговорил Пётр. — Старший умный был детина, средний был так и сяк, а младший вовсе был…       — Дурак! — засмеялся бугай за его спиной.       — Я средний, — послышался недовольный голос Михаила у самой двери.       — Явился, — негромко фыркнул Пётр, а потом махнул рукой, и подчинённый удалился. — Где тебя всё время носит?       — Ты знаешь, где, — Михаил плавно прошёл вглубь кабинета.       — Мне не нравится эта церковь.       — Мне тоже много чего не нравится.       Пётр устало выдохнул, а потом выпрямился и потянулся к бутылке.       — Будешь? — брат лишь махнул рукой. — Я почти сел на хвост Шастуну…       — Господи, как я устал это слушать, — тихо сказал Михаил и покачал головой. — Ты хоть понимаешь, что происходит? Ты ведь одержим. Одержим своей местью!       — А что в этом плохого? — Петр рывком встал.       — Это ничего не изменит! Чужая смерть не вернёт нам родителей! И потом, чем ты лучше этих тварей? Посмотри, что ты делаешь!       — А тебе напомнить, что они сделали?! Как долго они мучали нашу мать? Как они отрубили отцу руки? Как они убили нашего младшего брата?! Ему было всего семь! Мы чудом остались в живых!       — Я помню, — спокойно ответил Михаил. — Но боюсь, что ты сам стал тварью. Хуже, чем они.       Секунда, и Пётр зарядил ему сильную пощёчину тыльной стороной ладони. Кольцо на его руке больно прошлось по нижней губе, там точно останется ссадина.       — И это после всего… — начал говорить Петр, но резко замолчал, когда брат поднял на него волчий взгляд.       Михаил провёл большим пальцем по месту удара, а потом развернулся и стремительно покинул кабинет, оставив старшего брата одного.

***

      Он любил это место за возможность побыть в одиночестве, за тишину и покой, а ещё за ясное понимание, что кроме брата сюда никто не зайдёт. Запах свечей и лица святых с икон не угнетали его, а наоборот вдохновляли и давали чувство защищённости. Поэтому Миша практически жил в церкви, посвящая почти всё время воспоминаниям о прошлом и скрупулезно описывая его на бумаге. Иногда он пытался вспомнить уроки художественной школы и делал зарисовки воображаемых пейзажей, портретов и каких-то мелких деталей. Все его записи можно было обозначить одним словом: «дневник», который Миша перечитывал, переписывал и снова перечитывал.       Вот и сейчас он отыскал несколько старых записей и, сгорбившись на стуле, начал разбирать собственный корявый почерк. Получалось с большим трудом, но мысль улавливалась всегда.       «Нам повезло. По крайней мере, так постоянно говорил отец. Мы все оказались иммунными. Такое странное распределение судьбы. Мамины младшие сестры с мужьями и детьми умерли всего за две недели, да и родственники отца слегли быстро. Мы же впятером остались живыми и относительно здоровыми. Отец решил, что собираться в лагеря смысла не было. Тогда военные ещё имели власть и гнали всех выживших в одно место, а мы сбежали в старый дом деда в уже пустой деревне, где и остались на долгое время.       Удивительно, как мы, городские жители, быстро перестроились и привыкли к деревенской, даже дикой жизни. Наверное, не будь мы все вместе, то точно не справились бы. Родители держались друг за друга, смотря на нас с надеждой и поддержкой. Пётр оставался невозмутимой скалой. Я всегда хотел быть таким же, как мой старший брат, и вот появился шанс проявить себя. А наш младший братик был всё таким же солнечным ребенком, тоже старался помогать, хотя на самом деле его миссия скорее заключалась в поддержании духовного настроя семьи.       Славные были времена. Времена, когда каждый из нас был на своём месте.»       Миша несколько раз перечитал последние предложения, а потом отложил листок в сторону и схватил еле тёплый напиток, отдалённо напоминающий чай. Казалось, что никто на всём свете не мог понять всю глубину его тоски и одиночества. Только иконы смотрели жалостливым взглядом, словно знали больше других. Странно всё это, но приятно. Он откопал ещё один листок и стал вчитываться в строчки:       «Мой старший брат всегда казался мне самым крутым, самым сильным, самым умным, самым красивым, в общем самым-самым! В детстве я повторял за ним каждый шаг. Он собирал фишки и комиксы по черепашкам ниндзя, я тоже начал собирать. Он слушал жёсткий металл и мечтал собрать собственную группу, я тоже слушал и мечтал. Он стал отращивать волосы, и мне тоже приспичило сменить прическу. Я всё время ходил за ним по пятам, хотел гулять только с ним и его крутыми друзьями, а его это, конечно, бесило. Даже несколько раз запирал меня в кладовке, чтобы я не позорил его. Было обидно. Но зато потом я его понял. Вырос.       Когда я уже стал подростком, многое переосмыслялось, но брат так и остался для меня кумиром, хотя теперь я предпочитал это не афишировать. Помню, он учился в институте, пропадал целыми сутками на учёбе, встречался с девушкой со своего потока и водил мопед, подаренный родителями на день рождения, а я смотрел на брата и думал, что обязательно стану таким же взрослым, ответственным и крутым.       А потом суп с котом…»       Хмыкнув над последней фразой, он поднялся с места. Немного походил между спальным местом и столом, а потом отыскал спички и вышел в большой зал, где медленно и методично начал зажигать свечку за свечкой. Мысленно Миша старался не думать, что стало с ними «потом», что стало с его братом, в какое нечто тот превратился и кто на самом деле в этом виноват.       Закончив со свечами, он вернулся к столу и решительно отыскал заметку о том самом дне, который изменил всё. Почему-то именно на этом клочке бумаги почерк был хуже всего, строчки уходили в сторону, буквы не походили сами на себя, но он смог разобрать, хотя бы потому что перечитывал уже не в первый раз.       «Я никогда не смогу забыть этого. Как вообще можно такое забыть?       Наверное, в этом новом гнетущем мире не осталось ни одной покалеченной души с кровавым моментом, изменившим всё. Нельзя быть готовым к этому. Нельзя ждать удара судьбы, потому что она бьет только, когда ты максимально расслаблен. А как иначе ощутить боль?       Человек без боли никто. Боль от переломов мгновенная по сравнению с душевной.       В тот день мы потеряли большую часть нашей семьи. Только потеряли не сразу, а медленно, мучительно медленно.       Они ворвались в дом вечером. От резкого шума я растерялся, а вот Пётр нет. Он пихнул меня в старинный шкаф, а потом и сам куда-то спрятался. Дальше мне оставалось только молиться и слушать крики, вопли и надрывный плач собственной семьи. Я не мог выйти, просто не мог. Понимал, что должен был, но я так и не смог. Меня сковал страх. Такой дикий страх, что он не помог стать сильнее, а загнал меня в угол. Сколько это продолжалось? Час? Может быть, всю ночь или сутки? Я совершенно не знал…       Позже всё стихло. Мне даже показалось, что я оглох, но мужества открыть эту гребаную дверку у меня не было. Вдруг тяжёлые ботинки вступили на скрипучий пол. Произошла какая-то быстрая возня, что-то большое упало, а потом резко открылась дверка и передо мной застыл парень. Он не был напуган или удивлён. На лице не нашлось никаких эмоций. Вот тут я подумал, что пришла моя очередь умирать. Но мы слишком долго смотрели друг другу в глаза…       «Ну что ты там, Антош?!» — резко раздался голос из другой комнаты, и я тут же дёрнулся.       Парень, всё ещё смотря мне в глаза, поднёс к губам указательный палец, а потом так же громко ответил: «Живых никого нет! Уходим!». И он ушёл, прикрыв дверцу шкафа.       Лишь когда тишина наступила во всём доме, я набрался смелости вылезти из укрытия. На полу нашелся Пётр, живой, но с шишкой на затылке. Я испытал такое облегчение, стоило ему открыть глаза, но потом мы вместе нашли то, что осталось от наших родителей и младшего братика…»       Ещё раз прочитав последние строки, Миша уставился на огонёк свечи, но ненадолго. Из большого зала раздался шум, будто кто-то вошёл через задний ход. Решив, что кроме старшего брата никто бы сюда не пришёл, он крикнул через плечо:       — Петь, это ты? Если ты соизволил прийти извиниться, то я здесь!       Ответа не последовало. Михаил спрятал листок с заметкой в одну из книг, немного нервно поправил вещи на столе и тяжело вздохнул. Брат не спешил появиться, и он уже хотел пойти навстречу, но резко наступила боль и темнота.       Он медленно открыл глаза и не сразу поверил в то, что увидел. Мишу даже не удивили связанные руки, а вот парень, вернее уже мужчина, перед ним оказался очень знакомый. Только вот Шастун его почему-то не признал. Странное чувство накрыло с головой. Михаил почему-то осмелел, подумав, что преимущество на его стороне.       — А ты кто такой, уе…       Но боль быстро отрезвила.       Он не мог обознаться. Перед ним был именно тот Шастун, что отпустил его когда-то, а теперь вёл с ним странные диалоги и, кажется, собирался пытать. Нет, это был определенно другой Шастун. Времени прошло много. Он сам тоже изменился и именно сейчас решил, что точно сумеет преодолеть тяжесть чужой руки. Но Миша ошибался…

***

      — Ты что, не узнал его? — тихо спросил Миша, чувствуя на языке металлический вкус крови.       Рука Петра с ваткой застыла в воздухе. Из банки пахло спиртом. Всё его тело болело, всё плыло перед глазами, да и мозги туго соображали, но не спросить он не мог.       — О чём ты? — спросил Петр, опустив-таки руку. — Тебе так плохо? Ты бредишь?       — Это Шастун был, — выдохнул Михаил. — Ты правда его не узнал?       — Ты же знаешь, что тогда он вырубил меня, и я не успел увидеть его лица, — быстро произнёс Пётр и наклонился ближе. — Ты уверен, что это он?       — Да, — ответил Миша и прикрыл глаза, уже не видя, как брат подорвался с места и принялся наворачивать круги по комнате.       — Надо же было так облажаться! Сам же их отпустил. Дурак, какой же я дурак, — совсем тихо сказал Петр, перед тем как хлебнуть коньяк, а потом уже вернулся к брату. — Мы их догоним! — он уже собрался куда-то бежать.       — Стой, подожди, — остановил его Миша, открыв глаза. — Ты так сильно этого хочешь?       — Чего?       — Мести, — выдохнул Миша. — Так ли нам надо это? Ты уверен, что Шастун причастен к их смертям? И где тогда ещё трое из этой банды? — формулировать предложения было сложно, но он старался.       — Я не знаю, но он ключ к тем троим. И я не отступлюсь, ты же знаешь.       — Значит я пойду с тобой, — Михаил даже попытался встать.       — Нет, даже не думай, — резко сказал Пётр. — Тебе надо отдохнуть и подлатать раны, да и нечего тебе там делать.       — Нет, — покачал головой Миша, глотая вязкую слюну. — Они были и моими родителями тоже.       Он смотрел с такой решимостью, что Петру ничего не оставалось.       — Ладно, тогда выдвигаемся завтра. Они пойдут к Волкам, здесь это ближе всего, да и так понятно, что у них там завязки. Так что, думаю, мы успеем.       — А если нет?       — Никуда они не денутся, — загадочно улыбнулся Пётр и потянулся к банке со спиртом. — Давай всё же обработаем твои раны.       Миша покорно кивнул, мысленно готовясь к новым болевым ощущениям.