Amor tussisque non celantur

С того вечера прошла неделя. Всю эту неделю Джонхану приходилось отбиваться от сообщений друзей. Ведь стоило ему только исчезнуть из их поля зрения, как те закидывали сообщениями едва ли не раз в час. И все по типу «Эй, с тобой все нормально?». Спасибо, что не спрашиваете, живой или мертвый. Юн отвечает все время достаточно односложно. Боль постепенно начинает нарастать, заполняя собой легкие и едва ли не пробивая иногда ребра. При этом же, количество лепестков увеличиваться не спешило. Видимо, организм так реагировал на прорастающие корни. И это заставляло думать, о том, что же будет дальше. Ведь если это только начало, что же будет, когда бутоны начнут цвести? Хотя, об этом лучше не думать. В такие моменты становится реально страшно, до тошноты. И ситуация кажется безвыходной. Точнее, выход то есть, и не один, только вот никакой вариант Джонхана не устраивает. Фатальный идиотизм, как выразился бы Минхао. В будние дни избежать присутствия Джису и Минхао не получилась от слова совсем, ведь если Джонхан не идет к ним, то они идут к нему. Приходили и утаскивали в кофейню, ведь ему проще повесить табличку о перерыве, чем им отпрашиваться на 15 минут. Правда, пару раз Минхао ловил приступы кашля прямо на рабочем месте. И только из-за него Джонхан не падал на пол из-за этого. С Сынчолем парень старается вести себя, будто ничего не случилось, но что-то идет не так в момент, когда он сам заходит в цветочный магазин. Джонхан, немного осунувшийся и бледный из-за состояния, кидает на него растерянный взгляд. И удивляется сильнее, когда на рабочую стойку опускаются два стаканчика кофе. Один для Юна, второй для самого Сынчоля, очевидно. Флорист хмурится, смотря на Чхве с невысказанным вопросом во взгляде. — Да расслабься ты. И отдавать мне ничего не нужно. Ты в последнее время выглядишь все хуже и хуже, я волнуюсь. Ну и… для бодрости, — Сынчоль специально придвигает стаканчик ближе к Джонхану. — А… Спасибо. И не нужно беспокоиться. Все нормально, просто немного нездоровится. «Очень немного, ага» — язвит внутренний голос. Вчера лепестков стало на один больше, а боль в груди – сильнее. Она и сейчас бьется по ребрам, пытаясь вырваться куда-то наружу, будто легких и сердца мало. Словно бы пытается показаться своей причине. Но Джонхан лишь устало улыбается, прячет ее глубоко внутрь себя сейчас. По крайней мере пытается. Пытается, ровно до той секунды, пока чужая рука не накрывает его собственную, мягко проводя большим пальцем по тонкому запястью. По лицу Сынчоля видно, он словам флориста не верит. От этого же Чхве чуть сильнее сжимает руку и смотрит, смотрит, смотрит. И от этого взгляда внутри у Джонхана все замирает. Замирает и рушится, распадаясь на осколки. Эти самые осколки впиваются во внутренности, прошивая болью сердце и легкие. Причем болью уже не метафорической. Она снова разливается по легким, совсем под ребрами. Джонхан едва сдерживается от того, чтобы не поморщиться, благо Сынчоль руку все еще не убрал. Это отвлекало. Его касания теплые, едва ли не горячие. Юну кажется, что на коже останутся едва ли не ожоги, когда парень уберет руку. По шее бегут приятные мурашки, как всегда, когда Сынчоль даже просто улыбается ему. Он продолжает водить пальцем по чужому запястью, а в глазах видна реальная тревога. Джонхан даже невольно думает «а что если..?». И от этого становится лишь больнее. Глупая надежда рушит изнутри, стягивая внутренности, впиваясь в них и душу острыми шипами. Эти шипы потом прорастут глубоко внутри и дадут новые цветы. Цветы, что будут отдаваться болью. Этот человек весь – одна сплошная слабость. Этот человек – его боль. По легким снова бьет обжигающая боль. Резкая, колющая, заставившая Джонхана чуть согнуться и вцепиться второй рукой за стойку, чтобы нормально удержать равновесие. А легкие все продолжало жечь. Юн, находясь в таком положении, наклоняет голову ниже, пряча таким образом лицо. Он морщится, стараясь тихо выдохнуть, хотя от боли хотелось скулить. Чужая рука на запястье сжимается сильнее, что заставляет дернуть своей, убирая из захвата. Сынчоль таки свою руку тоже убирает. А Джонхан чувствует на коже чужое фантомное тепло, словно пальцы никто не убирал. — Все нормально, — опережает он вопросы. — Просто живот скрутило, бывает. — Может… Я могу что-то сделать для тебя? – Сынчоль закусывает нижнюю губу, и Джонхан жалеет о том, что в этот момент выпрямляется. Он внутренне стонет, ибо, черт возьми, это выглядит соблазнительно, а непослушное сердце, пропустив пару ударов, ухает куда-то вниз. — А… Да, — Юн все таки подает голос, понимая, что засмотрелся на чужое лицо. Залип, точнее. Чужой взгляд, полный непонимания, заставляет отвести взгляд. — Помоги мне расставить оставшиеся цветы. Я немного устал. Они вместе подходят к еще не расставленным цветам мальвы. Джонхан наблюдает, как аккуратно, даже нежно, чужие руки обхватывают кипы цветов, под чутким руководством делят на небольшие букеты и ставят в вазоны. И грешным делом Юн думает, что хочет быть на месте этих чертовых цветов. Чтобы эти руки также мягко и нежно обнимали его, держали за талию. До чего докатился. — Знаешь, — говорит неожиданно Сынчоль. Джонхан от этого вздрагивает, ибо теряется в своих мыслях о чужих руках. — Я люблю мальвы. — Правда? — с губ срывается короткая грустная усмешка. Ну конечно же. Какие же еще, чёрт возьми, цветы ты можешь любить. — А ты знаешь, что они значат «истерзан любовью»? — Ещё один повод их любить, — такая же усмешка слышится уже от Сынчоля. — Спасибо, что помог. Думаю, тебе нужно идти. И за кофе еще раз спасибо, — Джонхан понимает, что продолжать тему не стоит. А еще ему становится хуже, Чхве нужно выпроваживать из магазина. — Но боюсь, тебе нужно идти. И тебя, и меня ждёт работа. — Ах! — Сынчоль только сейчас замечает время. — Да, ты прав! Ну, увидимся. Джонхан на это лишь кивает с вымученной улыбкой. Сынчоль это замечает, но молчит, понимая, что ответа все равно не получит. Он машет рукой, покидая магазин и оставляя флориста наедине с собой. В ту же секунду Юн прячется за стойкой, падая на колени. Боль продолжает обжигать внутренности. И в следующую секунду его накрывает кашлем, разрывающим легкие. Глотка начинает болеть, и через несколько минут на полу оказываются окровавленные лепестки мальвы. Их было уже три.