Я тебя спрячу

Арсений сидел на кровати и довольно попивал молоко. — Антоша, не переживай, — омега отставил кружку на тумбочку и встал, обнимая одевавшегося альфу со спины, — Илья обо всём позаботился, ведь так? Шастун развернулся и поглядел на амитора ласково. Император ужасно нервничал перед собственной коронацией и не мог найти себе места. — Конечно, любимый, позаботился, — закивал альфа, нежно гладя Арсения по волосам. Через десять минут должен был зайти камергер и позвать императора готовиться к церемонии. — И мундир ты вчера мерил, такой красивый, — сморщил мило носик омега и прошептал, — как и его обладатель. Амитор встал на носочки, прижимаясь губами к колючей альфьей щеке. Антон охнул слегка смущённо и прижал Арсения к себе. — Вы у меня самые прекрасные, самые любимые, — император целовал омежьи щёки, ласково гладя животик. Шастун торопился. Альфа пытался успеть с коронацией и свадьбой до гнездовки, чтобы потом, разделавшись с протокольными делами, остаться с любимым мужем наедине. Вся страна ждала масштабных торжеств, ведь императорская свадьба ожидалась через неделю после коронации, а затем в планы правящей четы входило празднование дня рождения амитора. — Народ этого тебе не забудет, — погладил плечи альфы Арсений. — Пускай помнит только хорошее, — хмыкнул император довольно, садясь на постель. Амитор увидел, как изводится альфа, и неторопливо взобрался на кровать, опираясь на коленки позади Антона. — Сегодня корону наденет самый лучший из всех государей, — руки омеги легли на плечи императора, ласково массируя закаменелые от волнения мышцы. Альфа выдохнул громко и прикрыл глаза. Касания омеги действовали почти магическим образом, заставляя забыть о тревоге хоть на секунду. Арсений переживал за Антона и не понимал, почему альфа так нервничает, ведь коронация — это просто формальность. Масштабная, торжественная, но всё же формальность. Суетливый и вспыльчивый характер императора не только утомлял придворных, но и, казалось, не давал покоя самому Шастуну. Хоть альфа и пытался скрыть свои переживания от амитора, тот замечал всё, и оставлять Антона в терзаниях не собирался. Частенько к омеге заглядывали в покои слуги, и в их немом жесте читалась просьба о помощи. Император, устав от работы, рвал и метал, срывая свой гнев на всех, кто попадался под руку. Успокоить же разбушевавшегося Шастуна мог только его любимый омега. Арсений осторожно заглядывал в кабинет и робко шагал к смурному альфе, усаживаясь тому на колени. Амитор тут же овивал руками шею Антона и нежно тёрся носом о его щёку, поглаживая тонкими пальчиками волосы на затылке альфы. Шастун сперва хмурился недовольно, но после прикрывал блаженно глаза, млея от нежности родного омеги. Обычно Арсений останавливался на невинных ласках, однако бывали и дни, когда самому амитору хотелось большего. Беременный организм в преддверии гнездовки всё сильнее и сильнее просил близости. Омега тихо хихикал и присаживался на стол, отодвигая рукой документы. Амитор просил взять его, но изгибаться в вызывающих позах или обнажаться, играя, не приходилось — альфа всё чувствовал сразу и касался его, нежно, бережно, чувственно. Антону и самому хотелось проводить с Арсением всё своё время, но работа засасывала, выпивая из императора последние соки. — А ещё я знаю лучшее лекарство от нервов, — прошептал Арсений на ушко и начал бережно укладывать императора на кровать. — Ну, Арсюша, — попытался встать Антон, — Арсюша, десять минут. — Ничего, — амитор неловко поднялся и зашлёпал босыми пятками к двери, закрывая ту на замок, — подождут. Император с удовольствием отметил, что близившаяся гнездовка сделала его истинного смелым и открытым. Омега вернулся в постель и наклонился над Шастуном. — Не переживай, — амитор прижался к губам государя напористо, страстно, как вдруг тут же отстранился, устроившись между ног Антона. Тот охнул тихонько, мечась между горячим желанием и страхом не успеть. Тем временем Арсений ловко расстегнул пуговку домашних штанов и вытащил стремительно твердеющий член. Император прикусил губу, глядя на любимого, что легонько огибал подушечками пальцев каждую венку. Амитор никогда не любил и даже брезговал ласкать бывшего мужа ртом, а после издевательств в Раде и вовсе думал, что никогда не будет способен доставлять удовольствие так, но Антон манил и был настолько прелестен, что омега даже не мог представить, как может что-то быть противным в постели с ним. — Нет, иди сюда, — альфа взял Арсения за бока, заставив нависнуть над собой, — я хочу тебя всего. Арсений захлопал глазами и проговорил робкое «а точно успеем?», на что император хмыкнул довольно, расстёгивая на омеге штаны. — Успеем, родной, успеем, — прошептал Антон, сняв ненужную ткань и властно сжав омежьи ягодицы. Амитор пискнул, запрокинув голову от желания. Император не смог сдержаться, дурея от омежьего запаха, и набросился на шею любимого с поцелуями, кусая и зализывая свою метку. Арсений застонал громко, плавясь от желания, и Антон раздвинул коленочки омеги чуть шире, помогая принять член в себя. Беременный Арсений любил получать удовольствие сверху, что уставшему Шастуну вполне было по душе. Сейчас же вид амитора, распалённого, с раскрасневшимися щеками и прикрытыми от блаженства глазами, успокаивал как никогда. Омега прогнулся, насаживаясь до конца, и охнул громко, почувствовав долгожданную заполненность. Арсений тут же взял быстрый ритм, не стесняясь пошлых шлепков. Антон, удивившись прыти амитора, не успел даже вдохнуть — так интенсивно двигался любимый, сжимая альфу изнутри с особенной силой. Антон зажмурился, показав клыки. Удовольствие накатывало горячей волной, оставляя мысли о коронации где-то в неизведанной дали. Император выдохнул громко и взял омегу под бёдра, начав толкаться самостоятельно, скалясь и рыча. Арсений улыбнулся легонько и опёрся на локти, принявшись зацеловывать альфу. Тот, пряча клыки, пытался, словно слепой котёнок, ловить поцелуи омеги, не в силах открыть глаза. — Всё, — рыкнул грозно Шастун, переворачивая омегу на спину. Императору хватило нескольких резких толчков, чтобы спустить семя в любимого. — Без узла, — шепнул альфа, доводя амитора до пика рукой. Омега вскрикнул, изливаясь себе на живот. Сквозь блаженную пелену Арсений видел, как стремительно ласкает узел Антон. Амитор выдохнул громко, прильнул, повинуясь инстинкту, губами к узлу, и принялся быстро сосать. — О господи, — вскрикнул Шастун, упав на подушки. Альфа рычал, выгибаясь в спине и изливаясь омеге в рот. Арсений лишь мычал довольно, принимая в себя всё до последней капли. Чувствуя, как спадает узел, Антон раскрыл налившиеся свинцом веки и увидел, как сидит подле него амитор, а на алых губах его блестит семя. От этого вида Шастун застонал, инстинктивно лаская слабеющий узел рукой. Арсений поглядел на альфу, блеснув игриво глазами, и глотнул всё, от удовольствия облизнувшись. Антон плыл в горячем блаженном потоке и, казалось, даже не мог говорить, лишь чувствуя, как льнёт омега к его груди. — Вашему Величеству не стоит волноваться сегодня, всё пройдёт просто великолепно, — амитор глядел на разомлевшее лицо Шастуна. Альфа вдохнул громко, сгребая Арсения в охапку. — Если мой омега сказал, разве может быть иначе?

***

Его Императорское Величество император Всероссийский Антон Андреевич Шастун вошёл в Успенский собор Московского кремля, сопровождаемый торжественной коронационной процессией. Юные альфы-пажи несли тяжёлую соболиную мантию, а позади следовали несколько священников и прислужников, быстро растворившихся в толпе, как только император ступил на порог храма. Арсений стоял справа от трона и любовался своим истинным альфой. Амитор никогда не видел Антона в столь роскошном наряде и едва ли не охнул от восхищения. Коронационный мундир идеально подчёркивал альфью фигуру, скрывая излишнюю худобу, а небрежная кудрявая чёлка была аккуратно приглажена и уложена на бок. Сам же взгляд императора был серьёзен и строг. Недавний отличный секс и волнение усилили запах альфы в разы, вынудив присутствующих невольно замереть и принюхаться. Шастун, вопреки своей мятежной натуре, пах удивительно ярко и самой своей природой подавлял других альф. Арсений вдруг словил восторженные омежьи взгляды в сторону истинного и невольно обнял живот. Амитор не ревновал, но едва не дрожал от гордости за своего прекрасного альфу. Император неспешно проследовал к стоящему в центре церковного зала трону и присел, кладя обе руки на подлокотники. Пажи тут же принялись поправлять складки дорогого меха, пока патриарх готовился к торжественному обряду. Антон мельком взглянул на омегу, и глаза его чуть расширились. Арсений был безумно красив. Тёмные волосы были идеально уложены и чуть завиты на концах, а губы поблёскивали от прозрачной помады. Но больше всего императора поразили омежьи глаза — огромные и синие они сияли в свете свечей словно позднее закатное небо, на котором только-только появились мерцающие яркие звёзды. Арсений смотрел на альфу с обожанием и поддержкой, и Антон, казалось, приковал себя к этому взгляду навек, если бы не патриарх, осторожно коснувшийся плеча императора. В толпе кто-то громко вздохнул — даже стоя перед Господом Богом и принимая корону, император не забыл про собственного омегу, подарив тому полный нежности взгляд. Антон дрогнул едва заметно и посмотрел прямо. Патриарх начал читать молитву, и громкий голос его отражался от церковных сводов и спускался вниз эхом, стирающим все слова и превращающим их в размеренный гул: «О Богом Венчанный, и Богом Дарованный, и Богом Преукрашенный, Благочестивейший, Самодержавнейший, Великий Государь Император Всероссийский! Приими скипетр и державу, еже есть видимый образ даннаго Тебе от Вышняго над людьми Своими Самодержавия к управлению их и к устроению всякаго желаемаго им благополучия». Служитель закончил, и тут же запел хор. Император положил руки ладонями вверх, готовясь принять регалии. Патриарх надел на Шастуна украшенную бриллиантами императорскую цепь, а после даровал скипетр и державу. Снова высоко и торжественно запел хор. Сердце Антона было готово выскочить из груди. Держа в руках золотые регалии, альфа почувствовал, как потеют ладони. Архиерей начал читать молитву вновь, и Антон выдохнул едва заметно, чтобы не показать собственной тревоги. Патриарх бережно принял у Шастуна регалии и передал императору в руки корону. Изготовленная в необычайно короткий срок, украшенная жемчугом, бриллиантовым кружевом и увенчанная алой благородной шпинелью, она превосходила по своей роскоши и красоте венцы всех предыдущих князей. Шастун поглядел на неё с секунду, а после вознёс над своей головой. Император держал корону крепко, чтобы никто не увидел, как дрожат его пальцы. Антон надел на себя драгоценный венец, и архиерей тут же произнёс громкое: «Благочестивейший Самодержавнейший Великий Государь Император Всероссийский! Видимое сие и вещественное Главы Твоея украшение явный образ есть, яко Тебе Главу Всероссийского народа венчает невидимо Царь славы Христос, благословением Своим благостынным, утверждая Тебе владычественную и верховную власть над людьми Своими». Хор запел, и император торжественно поднялся с престола, принимая в руки аккуратный зубчатый венец, что был украшен огромными рубинами, а сверху, у основания бриллиантового креста, сияла маленькая и алая, словно капелька крови, шпинель. Альфа посмотрел на корону и улыбнулся легко уголком губ. Арсений подошёл к императору неспешно и стал на колени, склонив голову. Антон вдруг заморгал часто и отдал архиерею корону, бережно подняв омегу за плечи. Тот дрогнул, глядя на императора, что только что преступил протокол, но альфа лишь моргнул тепло — негоже беременному амитору стоять на коленях. Арсений почти не переживал. Ведь когда-то Павел уже надевал на него корону, но тогда он преклонялся перед альфой, чувствуя, как дрожат колени от долгого стояния на холодном полу. Амитор поглядел на своего истинного благодарно и прикрыл глаза, чувствуя, как ложится на голову золотой венец. Антон едва дышал, надевая на голову любимого корону. Этот жест означал не только полное вступление амитора в царственный статус, но и интимное желание показать принадлежность омеги себе так, как не может больше ни один альфа. Шастун трепетал изнутри — омега теперь официально его — неприкосновенный, защищённый, принятый не только миром, но и Богом. Патриарх зачитал «Отче Наш», а после приступил к торжественному служению литургии. Священники, гвардейцы, министры и просто пажи не могли налюбоваться красотой императорской четы: высокий, властный альфа и его хрупкий нежный омега не могли оставить равнодушным ни одно сердце. Даже облачённый в торжественное одеяние, Арсений выглядел так, что его хотелось спрятать и защитить. Соболиная мантия, наброшенная поверх кружевной рубахи, казалась невероятно тяжёлой и делала омегу совсем маленьким, уязвимым. Антон не мог оторвать глаз от любимого. Хотелось укутать омегу в тёплый мех и унести подальше от чужих глаз и бесконечно любить, даруя всю свою ласку. Уже в парадной зале, во время застолья, альфа позволил себе наконец-то коснуться амитора. Тот отреагировал тут же и переплёл пальцы. Впереди оставалась только свадьба, а после чету ждал прекрасный месяц друг с другом.

***

Императорская свадьба отгремела с невиданным шиком. Наконец-то возвратившись в Петербург, Антон сразу же поручил двору готовиться к празднеству. Венчание прошло через неделю после коронационных гуляний, и народ возлюбил расщедрившегося на торжества государя. У алтаря омега стоял робко, держа под руку альфу, и то и дело заглядывал в любимые зелёные глаза. Шастун держался всё так же гордо, но внутри трепетал пуще прежнего, одновременно и радуясь, и тревожась. Император после всех церковных обрядов надел на омегу кольцо, едва не дрожа, на что Арсений ответил лёгкой улыбкой. Маленькие ручки амитора взяли тёплую альфью ладонь и осторожно окольцевали безымянный палец истинного. Шастун выдохнул и ласково прижался к губам омеги, целуя сперва бережно, а после напористо, по-собственнически, долго. По храму пролетел восторженный вздох — почти никогда не было на государевом венчании столь сердечного и полного чувств поцелуя. Не смог сдержать улыбки смотревший на пару Рустам и вдруг дрогнул — Илья коснулся его ладони, тоже ласково улыбаясь. Улыбался тепло и Дмитрий Темурович, получив приглашение не только на себя, но и на собственную семью. Доктор стоял в толпе и оттого смог, не стесняясь, обнять супруга одной рукой, а другой в то же время держать шебутного омежку. На руках же у мужа безмятежно спал второй маленький сын. И лишь Сергей глядел на императорскую чету немигающим взглядом. Вид Шастуна, лобызающего омегу, заставлял сердце крошиться словно битое стекло. Матвиенко понимал, что так правильно, что так нужно и положено самой природой, но не мог отпустить, перестать думать об огромных синих глазах, мягком голосе и нежных тонких руках. Альфа опустил взгляд в пол, пока Шастун бережно обнимал омегу после долгого поцелуя. Гвардеец смирился, что лучше никогда никого не найдёт.