(нег)энтропия

      Воздух пахнет ещё не окрепшим морозом, яблоками в карамели и фейерверками, которые обязательно запустят в конце фестиваля. Пахнет праздником. Те участники Свастонов, что сорвались ради веселья, разбредаются каждый в своём направлении, а рядом остаются лишь самые близкие Майки люди. Становится по-особенному уютно.       Майки смотрит на Эмму — та чуть ли не сияет от счастья, точно только-только купленная ёлочная игрушка, повешенная на самое видное место, чтобы радовать взгляд. Впрочем, это её обычное состояние, когда Кенчин рядом — Майки знает. Как и знает то, что такие моменты она по-особому любит — когда Кенчин не просто существует где-то на периферии зрения, а стоит так близко, что чувствуется его тепло и можно нагло ухватиться за руку, попытавшись потянуть за собой. Кенчин никогда не сдвигается с места, мужественно терпя все покушения на его жизнь со стороны семейки Сано — но никогда не против. Иначе давно ушёл бы.       Майки знает — ему это и самому нравится, просто он молчит как дурак. Хотя почему как?       Майки смотрит на Такемучи с Хинатой, которую, несмотря на детское смущение, смог пригласить на праздник. Те светятся вдвоём, никого не стесняясь — словно этот мир принадлежит только им двоим, и они его главные герои. Так выглядят влюблённые идиоты — слишком неловкие, чтобы заявить об этом во весь голос, но слишком отчаянно-нуждающиеся в друг друге, чтобы отвести взгляд хоть на миг.       Майки знает — Такемучи всё сделает, чтобы он с Хиной был счастлив вместе. И это очень-очень важно — бороться за собственное счастье.       Майки отводит взгляд от телефона. Дисплей гаснет от бездействия. Хоши так ничего и не написала насчёт своего опоздания.       Хоши — воплощение пунктуальности. Такие люди не должны опаздывать. Такие люди не умеют опаздывать. У Хоши всегда есть серьёзная причина для опоздания.       Майки любит проводить время вместе со своими друзьями и семьёй. Для него это что-то сокровенное — особенно сейчас, когда число основателей Свастонов так неожиданно сократилось, а рядом остаётся всё меньше доверенных людей. Потому он готов терпеть всю эту шумиху, всю праздничную нервотрёпку, всю ненужную суматоху, лишь бы урвать ещё немного времени с друзьями — успеть создать больше хороших воспоминания, пока… пока снова не случилось что-то плохое.       Майки правда всё это любит. Майки любит и Дракена, и Эмму, и Такемучи, и даже к Хинате начинает питать дружеские чувства. Майки не против провести свободное время только с ними.       Но ему не нравится, не нравится до детской обиды, словно ему снова не дали флажок в детской порции, что Хоши всё ещё нет.       Она обещала прийти, а Хоши обещания держит — что бы не случилось. Майки поддаётся детскому раздражению и громко вздыхает, шаркает обувью, откровенно дуется. Привлекает внимание — хоть чьё-то.       Чтобы отвлечься от мысли, что что-то могло случиться. Хоши ведь просто опаздывающая дурында — точно-точно.       Майки интересно — быстрее не выдержит он сам или нервы Кенчина, уже понемногу злящегося на капризы друга?       — Да прекрати ты уже, — цыкает Кенчин, дёрнув плечами, — если она сказала, что придёт, значит придёт. Подумаешь, опаздывает.       Дракен впервые за вечер освобождается от близкого контакта с Эммой — она вместе с Хинатой высматривает забавную игру, в которой, если умудришься победить, можно заполучить миленькую плюшевую игрушку. Жаль, что такие развлечения чаще всего обман ради денег — глаза у обеих горят так, что Такемучи тушуется и неуютно ведёт плечами, потому что на него нападают с требованием порадовать девушек. Словно и не было всех неудачных прошлых попыток урвать себе хотя бы маленький приз в подобного рода ярмарках.       — Хоши никогда не опаздывала, — отвечает чуть погодя Майки, так и не отведя взгляд от той троицы, но в каждом слове, в каждой букве — столько детской обиды, что Кенчин сбавляет злость и вздыхает, словно действительно общается с ребёнком, которого нужно успокоить.       — Значит, этот раз будет первым. Спросишь её об этом, когда придёт. Она же обещала тебе, верно? А свои обещания Хоши держит.       Кенчин не знает расписания Хоши, да и не обязан. Это нормально — не знать досконально весь распорядок дня друга, если тебе это не так важно и у тебя нет в планах дёргать его по любому поводу. Если Кенчину что-то нужно — он просто прямо спросить, когда Хоши удобнее встретиться, а не будет подгадывать.       Если бы Кенчина попросили пересказать расписание Хоши, то там попросту в каждом дне было бы сплошное «пиздец-пиздец-пиздец», и, в принципе, это не шибко отличается от её привычного расписания. Потому что дети в их возрасте не должны столько пахать.       Майки не помнит расписание собственных уроков — его по школе таскает за собой Кенчин, зная, что иначе Майки заснёт где-нибудь и проспит до конца уроков, если вообще придёт для начала. Но Майки помнит расписание Хоши наизусть, потому что это важно.       Майки помнит, что сегодня у Хоши максимально свободный день — в том числе и из-за скорых праздников. Один лишь репетитор по английскому языку, вездесущие занятия по фортепиано и море свободного времени, но только на словах — по факту она дополнительно учится, читает кучу занудной хрени и помирает со скуки из-за всего этого. Не так хорошо, как могло бы быть, но хотя бы есть возможность немного отдохнуть от школы.       Майки помнит, что всё портит никому не нужная традиция — семейный ужин, который, впрочем, семейным назвать не получается — потому что от семьи там одно название. Хоши всегда жутко нервничает перед матерью, боясь хоть что-то сделать не так, потому всё это превращается в трёхчасовую пытку. А с недавних пор к этому блядскому цирку абсурда присоединился ещё и ёбырь матери.       Майки помнит, как Хоши говорила, что очень хотела бы себе такого отца как он, когда узнала, что он может скоро стать её отчимом.       Майки помнит, как её трясло от отвращения и страха после одной из встреч с ним, как она не могла успокоиться, потому что кожа неприятно зудела от чужих прикосновений, вызывая желание содрать её. Помнит, как она цеплялась за него — ведь в итоге получилось, что он остался всем, что у неё есть.       И это, на самом деле, беспросветный пиздец и безнадёга, если так подумать. Потому что Майки — не лучший кандидат на подобную роль. Ему банально нечего ей дать, кроме своего присутствия.       — Ладно, — Майки внешне веселеет, убирая телефон, — уверен, она скоро придёт. А пока что я обязан попробовать тайяки, которые видел во-он в той палатке! Пошли-пошли, Кенчин! Ты же платишь!       Дракен вздыхает. Появляется ощущение, что к нему снова прицепилась Эмма — только ещё наглее.       И ему это по прежнему нравится.

🌃🌃🌃

      Такемичи чувствует в происходящем что-то неправильное. С одной стороны всё хорошо — он идеально проводит время с Хиной, позволяя себе маленький отдых от своего обременяющего желания всех спасти, так ещё и рядом друзья, к которым он успел прикипеть всей душой.       Вот только Такемичи знает, что Майки всё-таки позвал Хоши пойти с ними — и её всё ещё нет, хотя время близится к полночи. Скоро люди начнут расходиться, а лавочки закрываться — после праздничного салюта, и чем ближе это время, тем яснее Такемичи осознаёт упущенную возможность познакомиться с ней, чтобы стать чуть ближе к счастливому будущему.       И это действительно начинает нервировать.       Может ли он позволить себе веселиться, если он так ничего и не сделал для исправления ситуации?       От мыслей его отвлекает какая-то девушка. Выходит лишь удивиться, когда незнакомка — ужасно запыхавшаяся и растрёпанная до невозможности, — устало опирается на его плечо, пытаясь отдышаться. И, когда он уже собирается спросить, всё ли в порядке, та внезапно приободряется, выпрямляется и улыбается ярко-ярко — но не ему одному.       — Успела! — громко восклицает девушка, гордясь этим так, словно выиграла в лотерее несколько миллиардов йен.       — О, припёрлась всё-таки? — первый из всей компании первый реагирует на неё Дракен — если не считать Майки, слишком занятого чем-то съедобным, чтобы ответить. — Опаздываешь, Хоши.       От этого Хоши внутри что-то переворачивается.       Такемичи медленно оборачивается снова на неё — сияющую, хохочущую и довольную жизнью. Она навеселе подскакивает вперёд, чтобы с довольным смехом заключить в объятья мгновенно повеселевшую Эмму, энергично обменяться приветствием с Хиной в качестве знакомства, а после подбежать к фыркнушевму с этого ребёнка Дракену, чтобы дать ему пять. Она явно хочет повторить подобный жест с Майки — но он дуется, расправляясь со сладостью, и вредно отворачивается. Хоши, явно переполненная энергией из-за возможности встретиться, лишь смеётся ещё громче.       Такемичи её не узнаёт, не хочет узнавать.       Волосы у неё не выбелены — чёрные, заплетённые в растрёпанную низкую дульку. Длинные передние пряди выбиваются из неряшливой прически, но Хоши на это лишь улыбается и, не задумываясь, просто заправляет их за красные уши. Её наверняка намного больше волнует обидевшийся Майки, а не собственный внешний вид.       Но, стоит ей заметить, как Такемичи на неё отчаянно пялится, Хоши встречается с ним взглядом — смотрит понимающе-понимающе в глаза и с улыбкой наклоняет голову, словно спрашивая, что не так.       Такемичи её не узнаёт. А взгляд — в этом прошлом обрамлённый не лопнувшими капиллярами от недосыпа, а аккуратным макияжем, — узнаёт. Узнаёт этот синий омут.       Который уже кажется слишком усталым для жизнерадостной девочки-подростка.       — Это тот самый Таке… Тако… Такичими? — начинает Хоши, но с каждой попыткой её голос становится всё тише, а пальцы всё нервнее теребят золотую цепочку — ей явно слишком неловко из-за того, что она забыла его имя.       — Такемичи, — неловко подсказывает сам Ханагаки, нервно взлохматив волосы на макушке.       — Такемучи, — поправляет его Майки, хмыкнув.       — Да какая разница! — хохочет Эмма, подхватывая Хоши под локоть. — Ты почти всё пропустила! Мы обязаны сейчас же всё наверстать, пока фестиваль не закончился!       Такемичи даже не обижается из-за того, что его имя посчитали совершенно неважным — не может обижаться, когда все мысли занимает совершенно другое.       Такемичи думает о том, что Хоши слишком выделяется из компании Эммы и Хины, которую заодион подхватила Сано-младшая, желая сдружить своих единственных подруг. Но выделяется не тем, что она очевидно из совершенно другого общества — обычные девочки-подростки не носят золотые украшения. Хоши выделяется тем, что она словно случайно попала на праздник в своей повседневной одежде из чёрных брюк и обычной блузки, на которую наброшен кардиган — пока Эмма и Хина, готовившиеся к нему заранее, в нарядных кимоно.       Хоши выделяется тем, как загорелись её глаза от одного предложения погулять между многочисленных лавочек вместе с кем-то — словно эта маленькая радость, ставшая уже обыденностью в Японии, где подобные фестивали частые гости на улицах, для неё почему-то недоступна.       Если мнения парней и до этого не учитывали, таская их во всех возможных направлениях, то теперь — и подавно. Такемичи осознаёт, что они возвращаются к тем же палаткам, где уже были — но скорее из-за раздражённых вздохов Дракена и Майки, по-детски игнорирующего все обращения к нему, чем из-за собственных мыслей. Потому что голову полностью забивает осознание, что та Хоши, с которой он виделся в будущем, и эта из прошлого — совершенно разные люди.       Может ли оказаться, что это действительно разные люди?       Пожалуйста?       — Смотри! — звонко восклицает Эмма, подтаскивая Хоши к той самой палатке, где до этого успели разорить Такемичи, так и не сумевшего выиграть даже маленький брелок. Хозяин, довольный своей прибылью, только хмыкает с них. — Какие хорошенькие! Скажи же!       — Не думаю, что есть смысл пыта… — со смехом начинает Хоши, очевидно тоже знакомая с этим наглым мошенничеством, но, стоило её взгляду остановиться на одной из игрушек, она резко меняет своё мнение, задёргав Эмму за рукав. — Боже мой! Боже мой! Какая акулка, Эмма! Я хочу её!       — А я тебе о чём! — радостно пищит Эмма. — Мы пытались заставить Такемичи вытащить для нас с Хиной тех котиков, но зря только деньги потратили.       — Майки-и! — почти что хнычет Хоши, резко разворачиваясь к окликнутому. — Я хочу акулку!       — Я-то тут причем? — вредно ворчит Майки, беззаботно вытирая руки об хаори, всем видом показывая свою незаинтересованность ребёнка, у которого есть более интересные занятия. — Сама себе и выиграй. Ты же у нас самостоятельная.       — Не думаю, что смогу справиться с чем-то настолько сложным лучше, чем непобедимый Майки, — Хоши явно хитрит, судя по прищуру синих глаз, словам, и тому, как она прикладывает ладонь к подбородку, касаясь кончиками пальцев мягкой ухмылки, — но если вдруг тебе это не под силу, то, хорошо, попытаюсь сама.       — Она… издевается над ним? — Такемичи выпадает в осадок, наблюдая за ними чуть поодаль, отходя к Дракену. Эмма, высказывая молчаливую поддержку подруге, сжимает кулачки и наблюдает за попыткой уломать её брата. Знает же, как это трудно.       — Скорее мирится, — со смешком фыркает Дракен, — они же по нормальному не умеют.       — Нарываешься, что ли? — наигранная беззаботность пропадает, уступая место возмущению в словах — Хоши улыбается ещё шире, наблюдая за забавным раздражением Майки. — Это просто детская игра. Мне это не интересно.       — Небольшое подношение в виде угощения за мой счёт сумеет поднять твою мотивацию? — Хоши слегка наклоняет голову. У Майки загораются глаза. — Дораяки, например?       — В нашей кафешке новый детский набор, — Майки показательно поправляет рукава хаори, но больше для пафосного вида, чем из необходимости, — договариваемся на него. Но если не будет флажка, я заберу акулу себе.       — Я лично учиню скандал, если они зажмут флажок для тебя, — довольно хохочет Хоши, радостно хлопнув в ладоши, — а теперь я хочу свою акулку!       — С… серьёзно? — сипло спрашивает Такемичи, наблюдая за тем, как Майки, наигранно-незаинтересованно, выслушивает все правила маленькой игры: вот тебе ружьё, вот тебе ограниченное количество зарядов, вот тебе банка, которую нужно сбить.       Такемичи столько раз проходил эту унизительно-уничтожающую процедуру, что выучил правила наизусть. Чего только не сделаешь ради любви — потратить последние карманные деньги на заведомо проигрышную игру меньшее, на что можно пойти. Зато взгляд Хины, — что сейчас вместе с Эммой держит кулачки за то, чтобы хоть у Хоши оказалась желаемая игрушка, — когда она смотрит так искренне-восхищённо на все его старания, стоит всех потраченных денег.       Майки выглядит почти что профессионально, прицеливаясь из игрушечного ружья — Такемичи не может сдержать улыбки с того, насколько он серьёзно подошёл к этому. Даже обидно будет, когда проиграет — одно дело, когда заранее настраиваешься на провал, а совсем другое — иметь настолько высокую мотивацию.       Первый же выстрел попадает точнёхонько по банке — та качнулась ради приличия, но не упала. Майки недоумённо выгибает бровь.       — Что за херня? — недовольно бубнит Майки, явно понимая — где-то кроется наёб. Крупный такой. И наглый.       — Что-что, — передразнивает его старик, лениво опираясь на прилавок, — силёнок, видать, у тебя не хватает, чтоб банку сбить. Постарайся лучше, малыш, иначе приз не получишь.       Такемичи отчетливо слышит сдавленные смешки предателей — промолчала лишь Хина, слишком уважающая Майки, чтобы смеяться. Сам Майки, одновременно и смешно, и зло прищурившись, угрожающе вскидывает подбородок, пару мгновений посмотрев на непоколебимого старика. А после, не слишком долго раздумывая, напоминает и Такемичи, и всем остальным присутствующим о том, почему они его уважают и обожают.       За долбанутость.       Потому что лишь один Майки из их компании мог додуматься снять один из своих гэта, — чудом, что не шлепков, — чтобы зарядить им по банке. Крошечная пулька не могла сбросить её с почти незаметной подставки, удерживающей на месте, а обувь — вполне.       — Ты чего творишь, шкет?! — от спокойствия не остаётся и следа, когда владелец палатки подскакивает, зло посмотрев на Майки. Тот совершенно не теряется:       — Я сбил твою сраную банку, — Майки укрожающе хлопает по прилавку, чуть наклоняясь к старику, — так что гони сюда акулу, старпёр. И мой тапок.       — Я думала, вы честный человек, а вы обманываете детей, — в противовес их злости, вмешавшаяся Хоши, кажется, почти искренне опечаленная раскрывшимся обманом, трогательно хлопнув глазами и приложив ладонь к сжатым губам, — совершенно не стыдно? Неужели у вас совести нет? А страха перед уголовной ответственностью? С мошенничеством и вытягиванием денег, так ещё и у детей, есть множество пунктов в уголовном кодексе!       Старик, совершенно не зная, что сделать наглому до крайности пацану и хитрой девчонке, теряется — и Такемичи совершенно не удивляется, что в итоге их посылают далеко и надолго, откупившись игрушками — и желаемой акулой, и котами.       Майки, заполучив обратно обувь, самодовольно ухмыляется и гордо скрещивает руки на груди. Хоши, слишком занятая восхищенным рассматриванием желаемой игрушки, не обращает внимания на очевидную попытку выпросить похвалу — так что Майки снова хмурится, выглядя как кот, которого хозяин забыл погладить перед уходом. Словом — очень обиженно.       Такемичи не уверен, из-за чего именно дуется Майки — то ли из-за того, что он так старался, а результату рады больше, чем ему самому, то ли из-за того, что он старался ради Хоши, а она и слова не сказала ему. Смотрит он только на неё так обиженно — но возможно потому что Эмма в это время цепляется за цыкающего на все её слова Дракена, несмотря на попытки донести до него, мол, почему даже Майки смог постараться, а ты нет.       — Я назову её Шарки и буду сильно-сильно любить! — смеётся Хоши, подбрасывая с таким трудом добытую акулу, прежде чем поймать её обратно в крепкие объятья.       И от этого детского имени для игрушки начинает что-то нестерпимо жечь в груди — почти до слёз. Такемичи быстро моргает, пытаясь не реагировать слишком остро, но сейчас он понимает, понимает, что эта Хоши, и Хоши из будущего — действительно один человек. И та пугающая Хоши всё ещё ребёнок, до отчаянного любящая и Свастонов, и отдельно Майки. Она всё ещё ребёнок — с очередной сломанной судьбой.       — Всё хорошо, Такемичи-кун? — тихо окликает его Хина, заметив перемену настроения.       Такемичи резко вытирает глаза рукавом, пробормотав что-то про попавшую в глаз соринку, и пытается отвернуться, чтобы нормально успокоиться. Не самое подходящее время распускать сопли.       — Не расстраивайся ты так, Такемичи-кун, — смеётся Хина, очевидно истолковав его реакцию по своему, но парень и не против, пока она так ласково обхватывает его руку, прижимаясь ближе, — в следующий раз у тебя всё обязательно получится!       — Да! — резво кивает Такемичи, для себя вкладывая в эти слова куда больше смысла.       В этот раз у него обязательно получится всех спасти.       В том числе и Хоши.

🌃🌃🌃

      Майки любит начало зимы в Токио за отсутствие сильных холодов — пусть уже нельзя спокойно ходить в шлепках, а море не манит в себе искупаться, но всё ещё нет нужды прятаться под огромным количеством слоёв одежды в попытках согреться. Хотя сидеть на голой земле всё равно не кажется хорошей идеей — потому он возмущается лишь для вида, когда у него отнимают хаори, чтобы постелить её на траву.       Повозмущался, да послушно пристроился рядом — отказываться от запоздавшего время наедине Майки не намерен.       Эмма, заручившись поддержкой Хины, затащила всех чуть подальше от лавочек — и чуть ближе к холму, с которого прекрасно будет видно фейерверк. Хоши тоже поддержала эту идею, не оставляя замученным нелёгкой судьбой парням никакого выбора — но сама же быстро соскочила, оставляя парочки друг на друга. Майки полностью одобряет этот выбор.       Майки чуть жмурится, боковым зрением улавливая друзей, отошедших на приличное расстояние, но их макушки всегда ещё прекрасно видно — особенно Кенчина, возвышающегося над всеми.       О скорой красоте, что с минуты на минуту окрасит скучное небо, не думается. Майки больше сосредотачивается на тепле Хоши. Она улыбается чему-то своему, глядя вдаль — пальцы лишь бездумно перебирают растрепанные волосы Майки, устроившегося головой на её коленях. Вернее даже не на коленях — подложенной плюшевой акулой. Она, безусловно, делает всё мягче, но Майки привстаёт и убирает её, положив себе на живот, а после вредничает и ёрзает, устраиваясь удобнее и привлекая внимание.       — Ты весь вечер такой капризный, — смеётся Хоши, наконец-то обращая на Майки всё своё внимание, — что случилось? Ведёшь себя как кот, которому на хвост наступили и не извинились.       Майки почти готов снова надуться со сравнения с котом — но он уже привык к тому, что она постоянно сравнивает его с котом и даже не думает изменять традиции. Хоши обхватывает его щёки своими ладонями и ласково треплет, улыбаясь тепло-тепло с его податливости и мягкости в этот момент. Майки хочется едва ли не мурлыкать — от тепла рук Хоши и ласки.       — Ты опоздала, — бурчит Майки, но намного спокойнее, чем раньше — опоздание уже не кажется таким важным, когда она всё-таки рядом.       Когда она всё-таки сдержала обещание.       Когда она не плачет и не скрывает за рукавами синяки.       — Мама прицепилась ко мне с расспросами про учёбу, — Хоши улыбается — до печального устало и виновато, так, как привыкла улыбаться перед матерью, для которой так и не сумела стать кем-то, кроме разочарования, — не могла уловить подходящий момент, чтобы улизнуть.       Майки кивает — и его кивок означает что-то между молчаливыми «ничего страшного» и «я рад, что ты здесь, что ты всегда рядом». Хоши снова улыбается, но уже благодарно — она за многое благодарна ему, только не говорит вслух об этом, как и Майки — о своём.       Вместо слов Майки мягко обхватывает её запястье и чуть направляет, намекает — Хоши послушно возвращается к его волосам, треплет их и зарывается в светлые пряди, ласково массируя голову. Майки прикрывает глаза, убаюканный, и по привычке теребит один из её браслетов, так и не отпустив. Становится окончательно хорошо и правильно — потому что Майки слишком ценит их моменты наедине, а Хоши всегда успокаивает присутствие Майки, какое бы дерьмо не случилось. Он для неё как личный антистресс — требующий за свои чудесные свойства много внимания, но лишь для вида, потому что в подобные моменты успокаивается не только Хоши.       — Ты ведь сможешь взять к себе акулку? — со вздохом спрашивает Хоши, вновь переводя взгляд на небо. Майки лениво кивает. Он ждал этого вопроса — знает же, что она не может взять домой игрушку. — Спасибо тебе, Майки. За всё.       Майки молчит, но приоткрывает глаза — небо окрашивается в золотисто-багровый, стоит взорваться первым фейерверкам. Хоши едва не вскакивает на ноги, желая насладиться моментом, но остаётся на месте ради Майки. Самого Майки мало волнуют фейерверки — на них, при желании, можно смотреть хоть каждый день, а на счастливую Хоши с горящими глазами — нет.       Взгляд сам цепляется за её широкую улыбку, и Майки любуется — любуется Хоши, когда она запрокидывает голову, чтобы лучше рассмотреть яркие огни, и широко распахивает глаза. Вдалеке слышится радостный лепет Эммы и ворчание Кенчина. Вместе с ними что-то громко восклицает Такемучи, а Хината лишь заливисто смеётся.       Майки поддаётся желанию, не видя смысла себе отказывать — чуть привстаёт, чтобы дотянуться до Хоши и мазнуть сухими губами где-то около уголка губ — Хоши мгновенно теряет интерес к фейерверкам и вновь обращает всё внимание на него.       Хоши смеётся и целует его в ответ, оставляя на щеке почти не ощутимый след гигиенички.       Майки вспоминает Такемучи и то, как он борется за светлое будущее для себя и Хинаты. Борется за своё счастье.       Майки надеется, что ему самому хватит сил на то, чтобы сохранить хрупкое-хрупкое счастье, поселившееся в этом уходящем вечере.