(нег)энтропия

      Имя Хоши пишется как «звезда».       Хоши нравится бескрайний космос, нравятся звёзды, виднеющиеся из окна её комнаты, нравится Млечный Путь, по которому хочется уйти далеко-далеко от дома и найти для себя лучшее место.       Хоши нравится составлять из звёзд свои созвездия — настоящие она ещё не знает и не различает. Ей нравится находить на ночном небе даже самые-самые бледные звёздочки, чтобы им не было одиноко тихими ночами, и придумывать свои названия для них. Она знает, что всех их уже давно назвали, распределили по определённым группам и привязали к своим созвездиям — но Хоши хочется думать, что у неё со звёздами особая связь и ей можно вольничать хоть в чём-то.       Хоши не нравится её комната днём. Днём видно, насколько она неуютная — по-больничному белая и пустая. Нет ни единого цветного пятна, за которое можно зацепиться взглядом. Все полки заставлены книгами, расставленными аккуратно и в алфавитном порядке. На неё не смотрят глазки-бусинки милых игрушечных зверьков — лишь угрюмые, неинтересные корешки, хранящие всевозможные знания, которые ребёнку неинтересны.       Хоши шесть, когда она начинает осознавать, насколько её душит быть Широсамэ Хоши.       — Ты ведь понимаешь, что скоро начинается твоё обучение в школе? — голос матери хлёсткий и жёсткий, ей не нужно повышать тон, чтобы Хоши неловко смотрела лишь на её обувь, а не прямо в глаза. — Хорошее образование это важно, Хоши. Даже если это всего лишь начальная школа, ты обязана быть лучшей. Я ведь столько сил и денег в тебя вкладываю. Всё это ради твоего блага и блестящего будущего, понимаешь? Не заставляй меня разочаровываться и пожалеть о том, что я всё же трачу на тебя своё время и воспитываю.       Хоши внимательно вслушивается в каждое слово матери, боясь пропустить любую мелочь. Сама женщина мало следит за реакцией дочери, расхаживая по комнате. Цокот каблуков застывает в голове, словно въедливая мелодия, которую Хоши играла на пианино раз за разом, чтобы добиться идеального звучания.       Цокот прекращается. Мать останавливается. Хоши старается не жмуриться от рефлекторного страха, когда её грубо приподнимают за подбородок, заставляя смотреть в глаза.       — С учителями ты тоже собираешься вести себя так же невоспитанно, как и со мной? — голос матери, кажется, на пару тонов ниже из-за злости, и Хоши смотрит куда-то мимо неё, нервно перебирая пальцы. — Что за ребёнок! Даже не знает, что нужно смотреть на собеседника! Ты вообще слушала, о чём я тебе говорила?!       — Я внимательно слушала, — дыхание чуть спирает, но Хоши говорит прямо и спокойно, — я обязательно буду лучшей. Я не подведу тебя.       Женщина удовлетворительно хмыкает, отпуская её и отходя. Хоши вновь тупит взгляд.       Хоши шесть, но матушка, желающая для своей дочери всего самого лучшего, ещё до поступления в начальную школу лично начала её обучение, чтобы убедиться в том, что она не ударит в грязь лицом.       Идеальная дочь. Юный гений.       Идеальная мать. Одна из самых успешных женщин Японии.       Ничто не должно дать повод сомневаться в том, что они — идеальная счастливая семья.       Хоши несмело поднимает взгляд, как только понимает, что мать потеряла к ней интерес. Женщина садится в кресло и наливает себе коньяк, не отрывая взгляда от окна. Только она не высматривает далёкий космос, как Хоши — даже если её глаза напоминают беззвёздную ночь.       Хоши знает — у неё мамины глаза.       Хоши знает — в маминых глаза всегда читается «ты моё главное разочарование.»       И Хоши боится, что когда-нибудь будет смотреть на кого-то так же. Боится стать похожей на неё.       Фамилия Широсамэ пишется как «белая акула».       Хоши жаль, что не существует созвездия акулы — она специально интересовалась, чтобы убедиться, что океан и космос — совершенно разные и несовместимые вещи. Всё, что их может связывать, это мутное отражение звёзд на водной глади.       Хоши чувствует себя акулой. Она знает — акулы обязаны постоянно двигаться, иначе они перестанут дышать.       Хоши постоянно чем-то занята.       Хоши постоянно учится — в свободное время, на уроках, на переменах. Заранее готовится ко всем предметам, самостоятельно проходя будущий материал — чтобы всегда знать, что ответить, если спросят. Хоши регулярно посещает преподавателей и репетиторов — они хвалят её и называют маленьким гением, но украдкой смотрят с жалостью, понимая, что занятия с ними отнимают у Хоши возможность побыть ребёнком.       Хоши улыбается вежливо — не слишком широко, чтобы не было видно клыков, но и не слишком вяло, чтобы не показаться грубой.       Одноклассники любят её — потому что она вежливая и добрая, всегда помогает, всегда объясняет, всегда гуляет с ними и проводит время, всегда относится ко всем в равной степени хорошо, всегда слушает, всегда выручает. Хоши помнит слова матери о том, что связи с людьми — это важно и пригодится в будущем. Нужно заранее учиться ладить со всеми.       Но Хоши также понимает — даже если бы она не улыбалась им, даже если бы она не была с ними добра, они бы всё равно её любили, потому что она Широсамэ. Дети лучше других знают, насколько приятно дружить с идеальным богатым ребёнком.       Хоши немного обидно, что одноклассники никогда не называют её по имени, даже если она специально просит.       Хоши до слёз обидно, когда у неё что-то не получается.       — В кого только ты такая криворукая?! — восклицает женщина, и Хоши жмурится, когда она хватает её за запястье. Не прошедшие с прошлого раза синяки ноют и напоминают о себе резкой болью из-за крепкой хватки. — Подумать только! Моя дочь — не может нормально сыграть то, о чём её просят! Я зачем столько денег тратила на то, чтобы научить тебя играть?!       Хоши знает, что оправдываться бесполезно, когда мать настолько зла, потому молчит и смотрит себе под ноги, надеясь, что её скоро отпустят. Перед глазами стоят ноты, словно выжженные на веках, но до сих пор размытые и неясные, словно она смотрит на них сквозь слёзы — Хоши просто надеется, что она не заплакала на занятии и всё это от банальной усталости.       Хоши одиннадцать — скоро нужно будет готовиться к поступлению в среднюю школу, а это уже — куда серьёзнее младшей. А после будет и старшая, где её ждут выматывающие экзамены, а потом и институт, и…       Хоши искренне хочется стать настоящей акулой и застыть на месте. Хочется стать акулой, даже если воды она боится до дрожи в коленях, боится до перекрывающегося дыхания, боится до панических атак — порой Хоши кажется, что она всё же должна была утонуть.       Запястья отливают синим, когда её отпускают к себе в комнату — Хоши думает, что хоть что-то, кроме холодных материнских глаз, в ней похоже на далёкий космос. Похоже, но не приносит радости, как и схожесть с родительницей. Кожа раздражающе зудит — Хоши сама не замечает, как сначала просто проходится короткими ногтями по болящим местам, а после начинает расчесывать. Боль утихает и не чувствуется, даже когда запястье начинает уже гореть.       Хоши думала, что под личным космосом, раскинутым на коже неаккуратными пятнами, могут быть спрятаны звёзды — но под ней нет даже звёздной пыли. И это осознание, что она просто пустая оболочка, внутри которой нет ничего, кроме уродливой неидеальности, кажется намного болезненнее, чем расцарапанная до крови кожа.       Хоши представляет всю свою жизнь безграничным космическим полотном. Полотном, на котором она всего лишь одинокая звезда с треснувшим ядром — этого не видно за внешней оболочкой, надежно укрывающей внутреннюю хрупкость, но она-то всё чувствует.       Хоши знает — половина звёзд в галактике принадлежит двойным системам. У половины звёзд есть кто-то кроме них самих — кто-то, с кем можно разделить одиночество среди других звёзд, с которыми их ничего и никогда не будет связывать.       Хоши старается не думать о том, что на её орбите никого, кроме неё самой, нет.       От этого расколовшееся ядро начинает лишь сильнее болеть.       В какой-то момент Хоши начинает ненавидеть в себе даже собственное имя.

🌃🌃🌃

      В магазине играет ненавязчивое радио, но музыку из него глушит мощный голос Честера в наушниках, в сотый раз за неделю проигрывающих одну и ту же песню, что постоянно нагло врывается в душу и не даёт покоя. Хоши беззаботно притоптывает в такт, мысленно подпевая — с надеждой, что когда-нибудь подобные песни перестанут находить в ней отклик.       Репетитор по английскому говорил ей, что для того, чтобы натренировать слух на английскую речь, нужно много слушать. Хоши восприняла это серьёзно — перешла полностью на английские документальные фильмы, в свободное время слушает аудиокниги, а в такие дни, как сегодня, когда у неё не остаётся сил воспринимать что-то сложное, просто слушает песни. Хоши не испытает любви или неприязни к какому-либо жанру — просто слушает то, что сейчас популярно, чтобы следить за модой и всегда знать, как поддержать разговор, если придется. Но подобные песни, к которым она постоянно возвращается… Действительно ей нравятся. Становится чуть проще переносить трудный день. Хотя спокойно выбрать между тайяки с джемом и шоколадом она всё ещё не может — голова ощущается предательски пустой и не способной принимать решения.       Хоши нравятся дни, когда её отпускают с занятий чуть раньше положенного. Писать об этом матери и возвращаться домой не хочется, потому она попросту разгуливает по городу и иногда позволяет себе пару мелочей, недоступных в обычное время.       Тайяки кажутся ей забавными — Хоши хочется смеяться с их смешных мордашек, но желудок скручивает от одной мысли их съесть. Она ничего не ела со вчерашнего вечера — по-хорошему нужно наконец-то хотя бы быстро перекусить, но совершенно ничего не хочется.       — С джемом вкуснее, — песня затихает, прежде чем уступить место следующей, и в этот промежуток врывается чей-то совершенно чужой голос.       Хоши удивляется и поначалу думает, что ей показалось — но она оборачивается и замечает незнакомого мальчишку, беззаботно уже что-то жующего и смотрящего на тайяки в её руках. Озадаченно моргнув, она вытаскивает один наушник и переспрашивает:       — Что?       — С джемом вкуснее, — беззаботно повторяет мальчишка, — в этом магазе отвратительная шоколадная начинка. Не советую.       — Буду знать, — машинально отвечает Хоши, снова моргнув.       Мальчишка не уходит — как-то странно смотрит на неё, неспешно прожёвывая булку, и кажется совершенно невозмутимым, в отличие от неё. Хоши теряется. Крашеные волосы в нём выдают хулигана — обычно только они красятся в блонд. Но чтоб в таком раннем возрасте?..       — Что-то не так? — всё же спрашивает Хоши, спокойно положив на место тайяки с шоколадом — доверяет чужому выбору больше, чем своему.       — Ты загораживаешь дораяки, — спокойно отвечает ей мальчишка, и, доев, он беззаботно вытирает руки об штаны и наклоняет голову, — я надеялся что ты быстрее отойдёшь, если я подскажу тебе.       Хоши тихо ойкает и послушно отступает на шаг — она и не заметила, что за ней была полка с остальными сладостями. На любой вкус — и ей становится интересно, почему странного мальчишку интересуют именно дораяки, находившиеся почти выше остальных сладких закусок.       — Дотянешься? — неосознанно вслух произносит Хоши, заметив, что этот мальчишка ниже неё — и куда ниже полки с желаемыми дораяки.       Мальчишка теряет невозмутимость и косится на неё как-то обиженно-зло — словно с желанием укусить за такую несмешную шутку. Хоши чуть улыбается, но язык прикусывает — мало ли, этот кроха бешеный. Действительно покусает ещё.       — Кенчин! — обиженным голосом восклицает на весь небольшой магазин мальчишка, и Хоши даже дёргается от того, насколько это внезапно и громко. — Иди сюда!       — Не ори, придурок! — также громко ему отвечают с другого конца помещения.       Голос Тёрнера неприятно жужжит лишь в одном ухе, словно назойливая муха. Хоши не хочет создавать такие ассоциации с любимыми исполнителями, потому вынимает и второй наушник, выключая музыку и оборачиваясь на этих мальчишек — окликнутый Кенчин тоже подходит ближе.       И, в отличие от забавной крохи, он действительно высоченный. Хоши всегда была выше среднего роста — но он перегнал даже её. Приходится задирать голову, чтобы рассмотреть татуировку на виске, и Хоши почти сразу же снова опускает взгляд от неловкости.       Точно хулиганы.       Может, уйти лучше?       Мама не одобрит общение с ними.       — Ты совсем обнаглел, что ли?! — восклицает высоченный мальчишка, только заметив своего друга и уже пустую упаковку от чего-то в его руках. — А платить кто будет?       — Я съел — я и заплачу, — кроха дуется, явно недовольный тем, что его не хотят сначала выслушать, прежде чем читать какие-то там нотации, и забавно тянется на носочках, показывая на верхнюю полку, — достань. Дораяки хочу.       — Заплатишь? — почти ехидно переспрашивает «Кенчин», складывая руки на груди и глядя на своего маленького друга слишком строго для своих небольших лет — словно ему как минимум три вечности. — А кто потратил последние деньги на мороженое, а?       Хоши кажется это забавным. Немного неловко — стоять и просто смотреть на чью-то шутливую перепалку, но забавно. Они даже не замечают её — да и не должны, учитывая то, что они совершенно чужие друг другу люди. Но — думается Хоши, — если сравнивать их со звёздами, то они — идеальный пример двойных звёзд. И это даже завораживает.       Так выглядят близкие люди, да?       — Ну тогда ты плати, — безразлично пожимает плечами второй, заразительно зевнув, — я не против.       — Ты и мои деньги потратил, идиот! И кто говорил мне, что зайдёт в магазин просто посмотреть?       Мальчишка закатывает глаза, словно его в чём-то несправедливо обвиняют, а он уже устал доказывать свою правоту — а после, явно придумав что-то гениальное, судя по лицу, оборачивается уже на вздрогнувшую Хоши.       — Одолжишь триста йен?       — Х… хорошо? — озадаченно отвечает Хоши, удивлённая, что про неё вспомнили. Просьба не кажется ей наглой — триста йен совсем небольшая сумма, пусть даже они не знакомы.       — Какого хрена ты просишь в долг у незнакомого человека? — «Кенчин» вздыхает, явно потеряв веру в своего друга — но не пытается его отговорить. Видимо, у них действительно нет с собой больше денег. Кто вообще заходит в магазин просто посмотреть?..       Кассир ругается на беззаботного мальчишку, совершенно не выглядящего виноватым из-за того, что съел булку до покупки, но кажущегося до невозможности счастливым, стоит заполучить долгожданные дораяки. Хоши, хоть и знает, что вряд ли встретится с ними снова, как и не увидит свои несчастные триста йен, думает, что этот мелкий парень — чертовски очарователен со всей своей наглостью и обожанием сладостей.

🌃🌃🌃

      — Зырь, — Кенчин пихает его локтём в бок, и Майки, недовольно засопев, со всей силы пихает его в ответ, чтоб знал, гадёныш. Кенчин почти начинает злиться, готовый устроить драку во имя справедливости и возможности пихать этого мелкого засранца в любое время, но после вовремя вспоминает о насущном и кивает куда-то в сторону. — Там вчерашняя девчонка.       Майки лениво рыщет взглядом, находя среди прохожих нужного человека. Она остановилась, отойдя чуть в сторону, чтобы не мешать редким прохожим, и ищет что-то в сумке. Вся девчонка кажется ухоженной и аккуратной — прямые чёрные волосы собраны в строгий хвост, форма школы идеально выглажена, нет никаких смешных побрякушек, как у других детей. Один лишь взгляд — отрешённый, словно она мысленно находится в совершенной другом месте, — портит общую картину. И что-то в этой отчуждённости и закрытости напоминает Майки об Эмме, когда она только начала жить с ним.       То, что она слишком рассеянная и отстранённая, доказывает и то, что стоит какому-то мальчишке задеть её плечом, — и, судя по настойчивости, специально, — она совершенно на него не реагирует, продолжая поиски.       — Эй ты! — мальчишка восклицает настолько громко, что это слышно даже стоящим поодаль Майки и Кенчину — немногочисленные прохожие осуждающе косятся, но не вмешиваются. — Ты толкнула меня! Ничего не хочешь сказать?       Майки выдыхает осуждающее «фу», откидываясь спиной на стену магазина. Вот так в наглую докапываться до людей с очевидной целью — очень низко и подло. Хоть и не удивительно — это ведь окраина Токио, а не оживлённый центр, так ещё и эта девчонка больно выбивается из толпы.       — Что? — безразлично переспрашивает она, вытаскивая один из наушников.       — Деньги, говорю, гони!       — Тупицы, — вздыхает Майки. Мальчишку-то трясёт всего — а судя по тому, как его подбадривают друганы, он докопался до случайной прохожей просто, чтобы заработать их авторитет.       Майки раздражает, что такие как они — портят репутацию всех гопников.       — Хочешь вмешаться? — уточняет Кенчин.       — Не-а, — беззаботно отвечает Майки, зевнув, — спорим на обед, что она отхерачит его сумкой?       Кенчин удивляется, не понимая, с чего он вообще подумал о таком исходе, но кивает, переводя взгляд обратно на неудачную попытку вымогательства. Девчонка кажется рассеянной и совершенно не настроенной на то, чтобы Майки сегодня получил очередной бесплатный обед за счёт друга.       — Почему я должна давать тебе деньги? — искренне-недоуменно переспрашивает девчонка, наклонив голову. — Я тебя впервые в жизни вижу.       — За моральный ущерб! — сплёвывает парень, явно чувствуя себя смелее в окружение друзей. — Ты задела меня! Совсем оглохла, что ли?       — За моральный ущерб? — спокойно повторяет девчонка, неспешно закрывая свою сумку, а после, к удивлению наблюдателей этой неудачной комедии, повышает голос. — За моральный ущерб?!       Девчонка замахивается и без лишних размышлений проезжается сумкой по наглому лицу горе-гопника, от неожиданности оступившегося и ошарашенно посмотревшего на неё.       — Вот теперь ты можешь говорить о моральном ущербе! Но знаешь что? Статья двести сорок девять уже ждёт тебя, ты, биомусор! — голос у девчонки оказывается куда звонче и громче, чем казалось раньше — все и без того редкие прохожие спешат окончательно уйти с несчастной улицы, а маленькие вымогатели и вовсе замирают от неожиданности. — И, к твоему сведению, в этой сумке пять нотных тетрадей, заполненных великими композициями, которые по праву можно назвать настоящим сокровищем и драгоценным наследием прошлых веков! Знаешь что у тебя общего с ними? Ничего! Твоё существование имеет столько же ценности, сколько ценности у выброшенного пластмассового стаканчика! Так что уйди с моих глаз и даже не смей приближаться!       — Ты… ты совсем охренела, что ли? — в панике выдаёт воришка, хватаясь за ушибленное лицо. Присутствие друзей больше не придаёт уверенности — они и сами уже начали думать о том, насколько это неудачная затея.       — И как ты умудряешься только? — устало вздыхает Кенчин, оглянувшись на самодовольного Майки, предвкушающего очередной сытный обед за чужой счёт. Маленький паразит.       — Интуиция, — Майки беззаботно пожимает плечами, — и голод. Я проголодался.       — Ты всегда голодный, идиот.       — Ну и ну, — усмехается незаметно подошедший парень — куда старше мелкого задиры, — умудрился получить по лицу от девчонки? Серьёзно?       Она тушуется — явно не горит желанием проверять, что будет, если попробовать замахнуться на кого-то куда крупнее и выше неё, но всё равно смотрит с ненавистью, в защитном жесте прижимая к груди сумку. Если до этого три мелких пацана, пытающихся отжать деньги, выглядели забавно, то с приходом взрослого парня всё кажется куда тревожнее. С его приходом задиры, потерявшие уверенность, снова её приобрели, готовые всерьёз переступить закон.       — Брат! — восклицает мальчишка, оглянувшись на него. — Да она совсем охреневшая! Видно же — богатенькая сучка, а жадная такая!       — Следи за языком, поганый нищеброд, — шипит на него девчонка, всё ещё храбрясь.       — Я думал, что таких, как ты, учат уважению к старшим, — усмехается парень, вытаскивая руки из кармана, заставляя девчонку побледнеть, — но, видимо, мне придётся преподать тебе платный урок.       — Статья двести восемь!..       Она не успевает протараторить до конца — Майки, не особо церемонясь, быстро оказывается рядом, одним ударом укладывая распоясавшегося задиру. От неожиданности и страха вздрагивает уже не одна девчонка, прикрывающаяся сумкой. Но стоит ей рассмотреть его светлые волосы, как глаза её широко распахиваются — узнаёт, но удивляется, что кто-то вступился.       — Настоящие гопники не трогают девочек, — мудро изрекает Майки — или мог бы, если бы в это время не поправлял сползший шлёпанец, забавно подпрыгнув на одной ноге для удобства.       Спросить о том, с каких пор у гопников есть какой-либо кодекс чести, никто из шпаны не успевает — зазвучала полицейская сирена. Кто-то из прохожих всё же вызвал их, но не решился вмешаться лично, не желая разбираться с малолетними разбойниками.       — Валим! — окликает Майки Кенчин, и тот, оглянувшись сначала в сторону сирены, машинально хватает всё ещё ошарашенную девчонку за запястье, утащив за собой.

🌃🌃🌃

      Сердце лихорадочно бьётся, но Хоши никак не поймёт — от страха, от быстрого бега или всего и сразу. Дрожь, начавшаяся ещё в самом начале от злости, так и не прошла — особенно если Хоши начинает думать о том, что с ней могли сделать эти несостоявшиеся маленькие бандиты, если бы не вмешался… другой маленький бандит. Который, к тому же, ещё и зачем-то потащил её следом. Можно ли это расценивать как похищение?       Хотя Хоши всё же благодарна ему — если бы мать узнала об этом происшествии, так ещё и о том, что она шастает в подобных районах… Вряд ли Хоши отделалась бы так просто. Но убежать самой не хватило бы духу — это же всё-таки полиция! Представители закона! А она нарушила этот самый закон, применив насилие!       От накатывающей безнадёги Хоши всхлипывает и прикрывает ладонями лицо, угрюмо плюхнувшись на старые качели. Они неприятно скрипят, действуя на и без того шаткие нервы — с утра ей перепало от матери за опоздание на завтрак, и даже все отговорки, что она была не голодна, не помогли. А после ещё и новость, что к её привычным занятиям добавится репетитор по французскому — ведь она обязана быть лучшей и постоянно расширять кругозор. Ещё меньше свободного времени. Ещё больше нагрузки. Мелкие гопники попросту попались под горячую руку, когда сдерживаться уже не получалось.       Мальчишки, считавшие мелочь в своих карманах, оглядываются на неё.       — Не задели же вроде?       — Надо было сразу помочь, а не обед у меня выпрашивать.       Хоши слабо различает их речь — хоть музыка и выключена, а скрип прекратился, но в ушах шумит от зашкаливающих эмоций. Осознать, о чём идёт разговор, удаётся не сразу.       Запястье, за которое её схватил бешеный кроха, ноет и болит — прошлые синяки ещё не сошли, а хватка у него сильная, потому хочется привычно запустить руки под рукава кофты и содрать раздражающее чувство, но она сдерживает себя. Винить незнакомого мальчишку в этом не хочется — он помог ей, хоть и не был обязан.       — Слушай, — окликает её мальчишка, подходя ближе.       Хоши машинально и скорее по привычке реагирует, хотя хочется просто застыть на месте и совершенно ничего не делать. Она убирает руки от лица, но взгляд не поднимает — и испытывает диссонанс, осознав, что она действительно находится на старой площадке с двумя гопниками, а перед ней не привычные туфли матери, а забавные шлёпки. Сморгув наваждение, Хоши смотрит уже на самого мальчишку. Тот картинно вздыхает, словно жалуясь, и выворачивает карманы.       — У меня нет с собой денег.       Хоши моргает снова. Первая мысль — у неё снова хотят занять, и от этого становится до болезненного обидно. И если до этого она так и не заплакала, хоть и очень хотелось выплеснуть эмоции, то теперь — глаза становятся мокрыми.       — Да ладно тебе, — беззаботно тянет мальчишка, мельком оглянувшись на друга, что отправил его разбираться с долгом в одиночестве. Среди его красноречивых жестов инстинктивно различается «ты беспросветный тупица».       Соседние качели повторили противный скрип, когда на них умостился мальчишка, подложив под себя ногу. Хоши становится всё равно уже на всю ситуацию в целом, и она обратно опускает взгляд. Совершенно ничего не хочется делать, не хочется никуда идти. Почему она не может стать акулой?..       — Зато у меня есть тайяки, — всё так же беззаботно продолжает мальчишка, качнувшись, и Хоши начинает казаться, что он издевается над ней, — будешь?       — Буду, — машинально и зло бубнит Хоши, а после, осознав до конца его слова, поднимает на него взгляд, — стой, ты не собирался просить ещё в долг?       — Зачем? — хмыкает мальчишка, криво разламывая рыбку где-то по-середине. Немного подумав, он отдаёт ей половинку со смешной мордашкой. Хоши, хоть есть и не хочется, всё так же на автомате принимает угощение. — Я же ещё прошлый не отдал.       — Всё в порядке, — тихо отвечает Хоши, — можешь и не отдавать.       Мальчишка беззаботно пожимает плечами, словно принимая это как должное, откусывая кусок от хвоста. Хоши чувствует, как джем пачкает пальцы, но грязной себя не ощущает, хотя подобное мать и не одобрила бы — но одобрения не получили бы и эти двое, и старая площадка, и вся ситуация в целом.       — И как только тебе всё сходит с рук? — вздыхает его друг, подходя ближе, убедившись, что маленький пройдоха всё уладил каким-то мистическим образом с помощью тайяки.       — Всё дело в моём очаровании, — мальчишка самодовольно кивает на свои же слова, ухмыляясь, — никто не может устоять.       — Да кому ты нахер сдался, — друг лишь вздыхает, опираясь плечом на каркас качелей. Принимать это как правду он не собирается.       — Вредный Кенчин, — обиженно фыркает в ответ мальчишка, показушно отвернувшись от него.       Хоши смотрит сначала на одного, а затем на второго мальчишку, и одно не даёт ей покоя.       — Кенчин это настоящее имя? — спрашивает Хоши. — Просто… это же овощной суп. Тебя назвали в честь супа?       — Настоящее-настоящее, — уверенно и серьёзно кивает мальчишка, и эта серьёзность пропадает, стоит другу отвесить ему дружеский подзатыльник, — Кенчин!       — Не слушай его, — Кенчин по-взрослому зло смотрит на надувшегося друга, — я Дракен. Никаких Кенчинов.       Хоши тихо и восхищенно восклицает, осознав, к чему его татуировка. Она вспоминает про созвездие дракона — и теперь он не кажется таким устрашающе-грозным, как в первую встречу.       А ещё думается о том, что это прозвище такое… по-типичному мальчишеское и дворовое. Никто из мальчишек в её окружении не стал бы звать себя Дракеном и бить татуировки, конечно же — всё её окружение состоит из порядочных детей. И то, что эти двое такие… простые, обычные, понятные, начинает понемногу подкупать Хоши.       — Противный Кенчин, — хмыкает мальчишка, вытирая руки об штаны, а после вновь веселеет, обращаясь уже к ней, — забей на него. Я Майки. А ты?       Хоши понимает — Майки это иностранное имя, но сам он точно японец, по чертам лица видно. Значит, очередное прозвище. Хоши жаль, что у неё у самой нет никакого прозвища, но и рада, что им, судя по всему, совершенно не важно будет, какая у неё фамилия.       — Хоши! — она наконец-то окончательно веселеет и позволяет себе широкую улыбку. — Моё имя пишется как звезда!       И ей хочется наивно верить, что они могут стать её первыми друзьями, и у её первой дружбы будет привкус джема из тайяки и ощущение тепла от летнего вечера, смешанного с детской беззаботностью.