Пляска жизни

***

— Я увезу тебя в Венецию, Флориндо, осыплю дукатами, орхидеями и перьями марабу. Поселю тебя в бельэтаже на солнечной стороне. Вазы - древний Китай. Картины - подлинники великих мастеров. То есть мои. Мелочи сам выберешь: саксонский фарфор, зеркала, безделушки. Я обставлю спальню и фисташковую гостиную. Заведу на твое имя бессрочный счет в лучшем банке Джудекки. Будешь каждое утро нежиться в теплой молочной ванне с амброй. Куплю тебе попугаев. В этом сезоне в моде какаду. Весной мы поедем в Рим. Потом в Париж. Нет, в Париже слишком много помоек. Поедем сразу в Версаль, там бьют фонтаны из шампанского и в парковых беседках творит амур мадам Помпадур. А потом махнем в далекий загадочный Петербург. Там правит шальная императрица Елисавет, у нее тысяча красивых нарядов, вечно пиры да балы. Она обожает итальянцев. Она подарит тебе хохлатую собачку и три деревни с бородатыми мужиками. Прекрасная страна, там до сих пор можно дарить и покупать живых людей и им это нравится. Скажи "да" и я стану твоим вторым папочкой. Лично займусь твоим образованием, обеспечу блестящее будущее. Меня никто не понимает. Мой гений чахнет в толпе тупых обывателей и потребителей. Старость не за горами. Мне шестьдесят два года. Но мой корень еще крепок и ядрен! О, как мучительно одиночество творческого человека по ночам! Твоя робкая юность, свежесть, стыдливая красота вернули мне радости жизни. Как птичка, затрепетало мое исстрадавшееся сердечко, снесло золотое яичко надежды и из него робко вылупились забытые дремлющие чувства. Купидон, кудрявый шалунишка, заиграл на небесном клавесине. Прильни к моей груди, не бойся меня, ты - моя последняя истинная любовь. Я не посмею грубо сорвать росистый ландыш твоей ароматной оранжереи! Я окроплю его сладкими слезами умиления, буду холить и лелеять. — Простите, маэстро, вы меня совсем запутали. Почему ваше сердце несет яйца? Оно же не курица. А я не садовник. У меня нет цветов. — Наивная ангельская душечка. Это - метафора. Ты - сам цветочек. И пушистенький птенчик. Не спорь, Флориндо. Папочка добрый, папочка лучше знает, у папочки жизненный опыт, связи в правительстве и две ученые степени. Полюбуйся, как рано в этом году расцвел миндаль на голубых Эуганских холмах. Бело-розовая прелесть на сухих серых ветвях. Совсем, как ты и я. Ах, как старый ветер непристойно растрепал лепестки! Твои ручки озябли? Дай-ка я их согрею поцелуями, мое сокровище, мой сладкий петушок на палочке, мой мандариновый пирожок. Ммм, а чей это большой пальчик, толстенький, как молочная сосисочка? Ммм, а чей это тонкий ноготок на указательном? Ммм, а чей это сладкий безымянчик и мизинчик? — Вы пропустили средний палец. Вы большой поэт, маэстро. — Спасибо, но я художник, деточка. Я так вижу. Ты станешь моей моделью и музой. Как мона Лиза или Форнарина. Я напишу тебя в образе Купидона, спящего на царском ложе из персидских роз и тигровых лилий. Нет, лучше я изображу тебя пастушком Ганимедом, которого грубо похищает жестокий мужественный орел. Представь: властные строгие когти божественного хищника впились в нектарную плоть. Я трепетно выпишу, нет вылижу колонковой кистью каждый твой медовый локон, бессильно открытый аленький влажный ротик, приглашающий отведать запретные таинства. Огромные крылья обнимут твой торс, а нордический арийский клюв орла бережно сожмет красную фасолинку соска, так, что выступит сладкая капелька телесного сока, ее я выпишу особенно, рельефно, с дрожащим бликом. Выгодно сервирую для зрителей твои желейные складочки и ямочки, подушечки любви на боках, алебастровые чувственные бедра, напрягшиеся в тщетной истомной борьбе, наведу глянец света на твоё выпуклое пузичко, сферу белоснежного жадного наслаждения. Не стыдись. Все, что ниже пупка, я декорирую плющом или золотой виноградной гроздью с листиками. Выйдет очень антично, но прилично. — Звучит свежо. Никогда такого не было. Наверное, нам похлопают и дадут миллион денег? Люди платят, когда им показывают красивое. — Ах, ты корыстный глупенький пончик. Любишь денежки? — Очень. — А нужно любить не денежки, а папочку, тогда и денежки получишь. Любишь папочку? — Обожаю.       Третий час в террасном саду виллы куроротного городка Абано скромный стыдливый юноша и маститый пожилой живописец наслаждались ранним цветением миндаля. В тени подстриженных деревьев глухо и тревожно ворковали горлицы. Небо - светлая просинь с мелкой рябью перистых облаков. Непорочное зачатие весны. Абано еще одно прекрасное место, чтобы остаться здесь навсегда: сизые ломаные линии холмов на горизонте, черные свечи кипарисов и раскидистые треугольные кроны пиний. Скупая зимняя зелень. Вальяжная роскошь горячих источников, мозаичных мраморных терм, дорогих ресторанов и особняков, скрытых за позолоченными заборами и живыми можжевеловыми изгородями. В древности эти места называли "Исцелением боли" и даже построили мраморный храм бога целебных горячих ключей. Древние люди знали толк в исцелении. И особенно в боли. Модный живописец Гвидо Бурлоне каждую зиму приезжал на курорт лечить истрепанные нервы и мигрени. Благодать: всего шесть часов неспешной езды от шумной надоевшей Венеции. Простые радости: свежий воздух, парное молоко, опрятная природа, маринованная оливочка на золотой вилочке, жемчужные ванны. Долгий здоровый сон. Художественная мастерская Гвидо Бурлоне из года в год исправно, как плодовитая свиноматка, выдавала поклонникам полезные и назидательные шедевры. Слащавые Мадонны с Младенцами, одинаковые, как лепешки или болвашки. Одобренные цензурой плакаты и аллегории, например: Победа Патриотизма и Целомудрия над Пороком. Патриотизм изображался чугунным дядей с квадратной челюстью и пудовыми кулаками, Целомудрием была дебелая тётя в античных драпировках, но с голыми хлебобулочными сиськами навыкате. Соски Целомудрия закрывали розочки или птички, потому что картину могли увидеть дети, а дети - это святое. Порок всегда был печальной змеей, смахивающей на пожилого ужа или старый растянутый носок. Целомудрие и Патриотизм его решительно попирали. Змей не сопротивлялся и уныло погибал в самом низу огромного полотна. Основной статьей дохода Гвидо Бурлоне были парадные портреты в музейных рамах. Венецианских патрициев, банкиров, крупных чиновников, их жен, детей, содержанок, секретарей и прочих домашних питомцев живописец изображал в виде античных богов и богинь в красивых классических позах. Даже пуделя, мартышку или болонку он ухитрялся увековечить богато и статусно. Обязательно на красной атласной подушечке с золотыми кистями. С мудрым государственным выражением морды. Заказчик должен быть доволен. Упаси господи, никаких шрамов, оспин, зобов, бородавок, возрастных морщин и возмутительных носогубок. Вы, синьор, вылитый Зевс, в крайнем случае Аполлон. А из вашей младшей дочки мы быстренько и красиво сляпаем Рождение Венеры на всю стену. Конечно, не Боттичелли. Гораздо лучше. Побольше золота, блесток, розочек и глянца. И птичек. Богачи любят птичек. И купидонов. Сам Гвидо давно уже не брался за кисть, картины писали его ученики, процесс поставлен на поток, он только подписывал холсты перед лакировкой. Подпись у него была красивая, с завитушками. Серьезная торговая марка. В тридцать лет он выгодно женился на дочери сенатора Гримани, верховного инквизитора Венецианской Республики. Тогда же он стал добровольным конфидентом (то есть стукачом на твердой ставке) инквизиционной коллегии полиции нравов. Так было удобно топить молодых конкурентов и получать доходы с конфиската. В Венеции Гвидо Бурлоне прославился, как ярый обличитель пороков, несгибаемый борец за мораль и нравственность. С его подачи на площадях жгли неудобные книги, запрещали театральные постановки и публично пороли критиков и вольнодумцев, приковывая их к железным обручам на мосту Милосердных. С трибуны сената он по три часа толкал пламенные бурные речи о немедленном Исправлении Нравов Простого Народа и Хватит Терпеть разврат содомитов, масонов, тамплиеров и прочих извращенцев, которые злокозненно развращают нашу светлоглазую молодежь. Содомитами в его понимании были даже супруги, которые практиковали позу "женщина сверху" и тем более при свете. Он призывал ввести клеймение лба и отсечение носа и ушей развратным бабенкам, которые посмели родить младенцев вне брака. Турки так делают и у них все с целомудрием отлично. Конечно, турки наши враги, но почему бы не перенять полезный скрепляющий общество обычай? А еще они заливают в задницу пассивным педерастам расплавленный свинец. Тоже очень наглядно и сразу укрепляет духовность, и это зрелище полезно видеть детям. Пусть не забывают где и зачем родились. Чиновники пожали плечами и ограничились введением штрафов, которые все равно никто из горожан не платил. Одним было платить нечем, другим незачем. На этом Гвидо Бурлоне не успокоился и протащил закон о полном искоренении проституции. Гулящих девиц в фиолетовых сетчатых чулочках и размалеванных манерных кинедов переловить, высечь и отправить на галеры или в заморские колонии на плантации красного перца. Сразу станет чище дышать. А еще маски запретить. А то ходим в масках, как чумные, мужика от бабы на карнавале не отличить. Есть даже такие извращенцы, зверолюбы, которые наряжаются котами и единорогами. Через неделю на улицах и мостах Венеции не осталось ни одной путаны. Исключительно честные, холодные, застегнутые до горла на все пуговки девушки и женщины, которые торговали молитвенниками и четками. Постные праведные юноши с безупречной осанкой, без капли белил и румян, завлекали прохожих почитать Библию и поговорить о боге в ближайшей подворотне на коротких полчаса. Самая популярная, дорогая и скандальная куртизанка высшего света Лена Скорпиа разогнала поклонников, пожертвовала восемьдесят пять парчовых платьев, двести пар туфель и четыреста вееров на благотворительность в богадельни для слепых старух, демонстративно удалилась в монастырь, предалась посту и самобичеванию (она любила плюшевую безопасную порку - ремни, обтянутые мехом, оставляли красивые розовые полосы на ее гладкой спине) и задрала ценник за ночь любви втрое. Тут даже самые матерые чиновники не выдержали и приуныли. Закон отправили на доработку и забыли, как страшный сон, а моралиста Гвидо Бурлоне аккуратно из городского совета поперли в отставку. Гвидо Бурлоне обиделся и уехал лечить заплеванную душу на горячие воды, где у него давно имелся симпатичный особнячок со всеми удобствами для невинных развлечений. Его старания не оценили. А ведь он столько сделал для города. Гвидо жертвовал крупные суммы на сиротские приюты. Лично посещал и пробовал блюда для детишек на кухне. Особенно он уважал сироток, которые хорошо кушают, ведь среди бедняков так редко встречаются гармоничные пышные формы, за которые так и тянет подержаться. Нищета уродлива. Но иногда попадались завлекательные экземпляры, алмазы в грязи. Их Гвидо ощупывал, как мясо на прилавке, сажал на колени, умиляясь приятной тяжести их филейчиков, оглаживал ладонями детские бока и требовал от поваров прибавить рацион. Гвидо Бурлоне очень тяжело жилось. Услугами наемных любовников из борделей, где можно было удовлетворить любые капризы, найти хоть толстых, хоть худых, хоть карликов, хоть горбунов, он не пользовался, брезговал, как истинный человек Высокой Морали, который не кушает похлебку из общего котла. Найти в приюте симпатичного безотцовщину и откормить его насильно, как рождественского поросенка, слишком долго и муторно. Еще заболеет, а как лечить? К тому же беспризорные дети тупы, грубы, сквернословят, копаются в носу, болтают ногами и отвратительно ведут себя за столом. А если у него вши? А если в постели начнет брыкаться и орать? А если укусит? А если сбежит и расскажет страже? Конечно, его заставят молчать. Но поползут слухи... А как же репутация? Как же все нажитое тяжелым творческим трудом? Гвидо нашел выход. Стареющему гению, заслуженному работнику культуры, да черт возьми, нормальному мужчине с безобидными, но специфическими пристрастиями нужно время от времени выпускать пар. Как именно? Не смейте вторгаться в мою личную жизнь! Я вас по судам затаскаю! В общей купальне на термальных источниках Гвидо Бурлоне заметил Флориндо. Он угодливо прислуживал богатым курортникам, обтирал их разопревшие в бассейнах телеса подогретым полотенцем, тёр пемзой мозоли на пятках и по щелчку пальцев подавал ананасную воду. Живое воплощение влажных ночных фантазий. Вежливый застенчивый пухлый эфеб с карими опущенными долу очами, из-под ресниц дразнили оранжевые искорки, как у лучшего авантюринового стекла цвета жженой карамели. Сливочно белая кожа с россыпью веснушек, так легко и приятно краснеющая от стыда и малейшего случайного прикосновения. Совершенно натуральные медно-рыжие в янтарный отлив кудри модного оттенка "Тициан", влажные от банных испарений, расплескались по покатым плечам. Так и хотелось запустить в его пряди пальцы, перебрать, потянуть до боли, скомкать и расправить. И батистовая мокрая сорочка, скульптурно облегающая щедрые формы. Плавное колыхание обильных, но стройно сложенных ляжек при каждом шаге. Вытаивающие из-под полупрозрачной ткани темные соски на припухлой груди (отлично помещается в ладонь). Гвидо Бурлоне не упустил шанс. Выяснил у хозяина купален, что мальчик приехал на курорт недавно, сирота из Падуи по имени Флориндо, троюродный племянник из хорошей семьи, папа внезапно погиб на утиной охоте, утки в это время года особенно суровы, мама скоропостижно утопилась с горя в фонтане. Работает из милости за еду. Образован, скромен, послушен. Забирайте в хорошие руки. Аренда на сутки шесть дукатов. Если станете постоянным клиентом, сделаем скидку. Гвидо Бурлоне не заметил, что глаза у хозяина купален, который бойко выкладывал ему всю эту прохладную чушь про уток и фонтаны, оловянно пялились в туманное никуда, он даже слегка покачивался стоя, как труп висельника на ветру. А после разговора ушел в подсобку, рухнул на мешки и ящики и уснул, как убитый. Наутро ничего не вспомнит. Гвидо тотчас забрал к себе на виллу желанного отрока. Это было не сложно: Флориндо был доверчив, как ягненок, и шел с любым, кто обещал ему шоколадное пирожное, приятный досуг и второго папочку. Гость внимательно слушал долгие бурные монологи влюбленного Творца, безропотно позволял себя щипать за пухленькую талию, неумело целовался, зажмуриваясь и приподнимаясь на цыпочки, прикусывал нижнюю губку сахарным клычком, смущенно вздыхал и ковырял указательным пальчиком ладошку. Слугам было приказано разжечь камин, накрыть обильный стол, подготовить ванну с благовониями, взбить попышнее постель (шелк, кружево, голландские пуховые перины) и убраться на сутки с глаз долой. Вечер был томным. Бронзовые швейцарские часики отбивали четверти на каминной полке. Трещал в камине огонь. Гвидо Бурлоне завел серебряным ключиком музыкальную шкатулку с черепаховой крышкой и пляшущей фигуркой балерины. Запиликала грустная хрустальная мелодия. Неяркий свет оплывающих свечей играл на накрытом столе, перетекал от груды персиков втридорога привезенных зимой из Апулии, к многоэтажным менажницам с меренгами, кремовыми пончиками с поплывшей от тепла сахарной пудрой, печеными яблоками и конфетами "соски Венеры" из шоколада с каштановым тестом, к граненому хрустальным графину - декантеру с белым вином. Крупный виноград в патине, конфитюр из сицилийских апельсинов. Ни в чем себе не отказывай, угощайся, мой херувим. Последняя любовь не знает меры. Ланфрен-ланфра... Гвидо Бурлоне переоделся в шелковый, со змеиными узорами халат и стал похож на Юлия Цезаря. Или на стервятника. Длинная морщинистая шея с кадыком в кружевном жабо, плешивый блестящий череп. Сильные жилистые руки истинного художника. Фруктовый нож с хрустом перерезал гранат и терпкий алый сок крупными кляксами капал на пухлую грудь Флориндо, щекоча и затекая под рубашку. Мальчик запрокинул голову, ловя красные зернышки, которые сочно лопались на его зацелованных припухших губах. Две тени на стене. Упоенно и самозабвенно Гвидо без счета вталкивал в рот Флориндо ломтики персиков и приторный масляный крем, медленно раздевал, целуя со всхлипом розоватые отпечатки пуговиц и пряжки тесного пояса на раздутом пружинисто жарком животе. Разласкивал и дразнил доступного сладкого уже во всех смыслах мальчика, удивлясь, что ступни его были младенчески гладки, так, будто он никогда не носил обуви. Розовые пяточки, трогательные ладошки, ни волоска на теле, ни лишней складочки, ни линии жизни, судьбы или любви, ни отпечатков пальцев. Идеальная любовная кукла. Которая только мелодично стонет с придыханием, целует руки старшего благодетеля, не задает лишних вопросов. Гвидо и в этот раз не обратил внимания: за долгие часы кормления с рук и протяжной невыносимой ласки Флориндо не попросился по нужде, сколько бы ни пил и не ел. Не было отрыжки или бурчания в животе. Он поглощал сладости, как сухой песок, пока круглые бока не уперлись в подлокотники кресла и стол не опустел. Гвидо повел плечами, халат медленно сполз к его ногам. Он хихикнул и почесал седые волосы в паху. Его бледный член уныло мотнулся между морщинистых волосатых ляжек. Он так и не смог заставить его встать, хотя наяривал себя рукой под столом, пока кормил. Еще не время. — Милый малыш, ты так плотно и жадно обкушался, я вижу, как дрожит узелок твоего пупочка, как стыдливо ты стискиваешь свою спелую попочку, я слышу, как ты тяжело дышишь. Ты переполнен персиковым соком так, что кожа натянута и чувствительна, если провести ноготком - заскрипит. Ты пахнешь молочком и колыбелью. Я отведу тебя в постель, время пришло, моя расслабленная прелесть. Флориндо, не возражая, лег на спину. Рыжие кудри рассыпались по подушке. Затрещал фитиль свечи, пламя задергалось, прихотливо выхватывая отсветом уютный абрис полной щеки. Юноша раздвинул ляжки, приласкал пальцем плотно стиснутый анус под поджатой и набухшей от стояка мошонкой. Гвидо лил ему в рот тягучий теплый мед из соусника - желтая сладкая нить плела узоры на губах и округлом подбородке с лакомой складкой. Бурлоне слизывал мед с лица, полной шеи и грудей любовника и бормотал: — Ммм, а чья это такая волшебная попочка? Ммм, а чье это такое наливное бездонное пузичко? Ммм, а чьи это такие дерзкие сисечки? А кого сейчас папочка скушает? Карие неморгающие глаза юноши уставились в расписной потолок. На потолочной фреске гирлянды цветов, резвящиеся полуобнаженные простоволосые нимфы, купидоны и птички. Очень много птичек. Гвидо с оттяжкой шлепнул его по бедру так что дрогнула гладкая плоть. — Флориндо, очнись. Ты вообще меня слушаешь? — Простите, маэстро, я замечтался. Сомлел. Ах, как кружится голова... — Сейчас я тебя взбодрю, мой жасминовый колокольчик. — старик встал с постели и вынул из ниши за статуей Девы Марии бутылку темного стекла с широким горлом. Забулькал вязкий, как варенье, напиток в тяжелом зеленоватом бокале. Гвидо ласково приподнял Флориндо под лопатки и поднес край бокала к его разомкнутым губам, свободной рукой лаская шею под кольцами волос. — Это тихое вино только для хороших мальчиков. Ну-ка, милый, открой ротик. Когда Гвидо услышал мерный первый глоток, его член впервые за этот вечер налился кровью и встал торчком. Он склонился над полнотелым лениво развалившемся вширь раздутым любовником, как ломкий богомол над добычей и быстро облизнулся. Приказал: — Пей до дна. Флориндо мягко перехватил у него ножку бокала и, запрокинув голову, выпил, приняв на язык последние медленные капли приторного и густого темного сиропа. — Ну как? Нравится? — старик изнывал и елозил на простынях от нетерпения. Теперь его подпирала неподдельная смертельная похоть. Флориндо поставил пустой бокал на полку в изголовье постели и устало заговорил, придерживая старика за шею. Пока не больно, но сильно. Он хотел, чтобы радушный хозяин услышал и понял каждое слово. Он слишком долго молчал: — Какой насыщенный букет у вашего вина, маэстро. Сами смешивали? Дайте угадаю. Красное вино из Кагора, вишневый сок, горчичный мёд, чернослив. Три грана белого опиума. Шпанские мушки. Зеленое гашишное масло. И, — он улыбнулся, потягиваясь, показывая гладкие лунки подмышек, — вытяжка из омежника водного*** на чистом спирту. Убойное пойло. Особенно омежник. Очень удобно. Сначала приятный эротический бред и расслабленность тела, бурное возбуждение, с опоенным можно творить все, что душе угодно, мять, как глину, ворочать и растрахивать хоть членом, хоть литым стеклянным дилдо до трещин, кусать, полосовать бритвой, поливать горячим воском, он не почувствует боли и, визжа от сладострастия, будет сосать и подмахивать без устали, называя вас "папочкой" в полузабытьи. А через десять часов, когда вы уйдете отдохнуть, у жертвы начнется неукротимая рвота, понос, судороги, конвульсии, столбнячная дуга. Потом пена изо рта, мучительное удушье и главный симптом отравления омежником - широкая счастливая улыбка. Яд этого растения сводит мускулы лица и заставляет скалиться, распялив губы. Это еще называют сардонической улыбкой. Древние сарды убивали этим питьем своих стариков. Только что я выпил дозу яда, которая может свалить быка. — Что ты несёшь, — Гвидо отшатнулся от юноши, замотал головой, — Тварь неблагодарная. Я к тебе всей душой... — Я ведь у вас уже третий за этот год? — Флориндо зевнул, — Первому не было и двенадцати лет, его вы потом по кускам сожгли в литейной печи в своей скульптурной мастерской. Человеческий жир хорошо горит, а огарки костей легко разбить кочергой и смешать с окалиной. Вы взяли его из монастырского приюта, отравили тихим вином, изнасиловали, а потом сказали, что мальчика украли цыгане. А второй до сих пор у вас в саду, в старой цистерне для дождевой воды. Совсем свежий. Его вы убили в ночь перед Рождеством. Он, конечно, подпорчен плесенью и крысами, но годится для опознания. Даже улыбка на лице сохранилась. Он был слишком крупным для быстрой разделки и печи и вы решили подождать, пока он как-нибудь сам не развалится. Весной можно засыпать известью и забыть. Его, кстати, до сих пор ищут родственники. Вы каждый день сочувственно здороваетесь с его отцом. Интересно, куда вы собирались девать мое тело. Я втрое толще его и гораздо старше. Меня зарыть не так уж просто. — Что ты такое? — шепнул Гвидо Бурлоне, лихорадочно нашаривая на ночном столике хоть что-нибудь: нож, подсвечник, пресс-папье, что угодно, чтобы разбить голову, заткнуть наглую пасть, но рука напрасно скользила по столешнице — Откуда ты свалился на мою голову? — Из луны. Иди ко мне, папаша. У нас вся ночь впереди. Сегодня я сделаю это медленно и печально. Я очень хочу кушать. Флориндо обнял любовника и глубоко поцеловал, втискивая длинный толстый язык в глотку до миндалин, вжимая его спиной и затылком в душную перину, оседлал жертву, не обращая внимания на мычание и сучащие тощие ноги старика. Придавил упруго сокращающимся и растущим вширь на разрыв пузом. Пришлось приласкать себя, похлопать, растрясти, поднатужиться. Все-таки персики на ужин это перебор. Ничего, как-нибудь поместится и основное блюдо. Туговато и тесно, но если глубоко не дышать, терпимо. Можно и вообще не дышать. Он брал любовника не спеша, как и обещал, невинно глядя в гаснущие иссыхающие глаза. Это было очень долго. Капля за каплей. Под тиканье часиков на каминной полке.

***

Солнечный луч наискосок падал в комнату сквозь арку окна с ромбами цветного стекла. Какое прекрасное утро четверга. Пресыщенный нагой и полнотелый, как облако, юноша на разворошенной любовной борьбой шелковой постели обнимал высохшую коричневую мумию, скорченную в "позе боксера" с поджатыми кулаками и коленями. Он закинул бедро на труп, склонил голову на шершавую грудь, шелковистые рыжие кудри перемешались с дугами желтых ребер, проткнувших пергамент кожи. От мумии пахло сухими цветами и старыми книгами. В сиянии рассвета веснушки юноши осыпались золотыми чешуйками, а черты лица плавились, таяли, текли и клубились. Юноша млел в полудреме, цветные арлекинские пятна света скользили по голому телу. Он очень любил солнце. Летом он подолгу дремал на раскаленных зноем свинцовых крышах заброшенных зданий или на горячих прибрежных валунах безлюдных пляжей Лагуны, впитывая солнечный свет всей кожей, как ящерица. Он нехотя открыл глаза и встал. Прибрал бардак на столе, составил стопкой тарелки, облизнул с ножа засохший гранатовый сок. Остатки яда из бутыли выплеснул в остывший камин. Не дай бог кто-то потом попробует и отравится. В запасе еще несколько часов, чтобы помечтать и всласть полениться. Он вернулся в постель, игриво щелкнул мумию Гвидо Бурлоне по птичьему носовому хрящу, подпер щеку пухлым кулаком и отдуваясь, довольно огладил ладонью все еще весомый приятно тянущий живот. Промять не удалось, слишком расперло до маслянистого глянца на коже, еще пара ночей роскошного обжорства и придется искать укрытие, чтобы отлежаться, скоро уже и перекатиться с бока на бок будет тяжело. Но как себя не побаловать еще чуть - чуть. Он обратился к мумии: — Пупочек. Пузичко. Попочка. Перья марабу. Мрак. Не дай бог мне еще раз так оголодать. От твоей патоки у меня всё чуть не слиплось. Конечно, я сладкоежка, но не настолько. Я думал, что хуже того французского иезуита, который называл член "писечкой", а яйца "бомбошками" и пытался трахнуть меня сельдереем уже ничего быть не может. Оказывается, может. Все дело в концентрации, маэстро. Он по-домашнему устроился, взбивая и комкая простыни, так уминает лежанку ручной зверь, собираясь подремать. Поцеловал мертвеца в сухой лоб и промурлыкал: — Спи спокойно. Ты был вкусным.