Пляска жизни

      С раннего утра Марко Кавальери пошел по девицам.       Свидетельница Мариола, которую уже замучили бестолковыми допросами, поначалу отмалчивалась. Ей уже и Карнавал был не мил, она мечтала вернуться в родную деревню и в проклятый город больше ни ногой.       С ней обошлись по-божески, по каталажкам зря не таскали, поселили в гостинице и даже обнаружился ее дядя - крестьянин, которому мать Мариолы поручила приглядывать за дочкой, она была не настолько безумна, чтобы отправить девушку в Венецию одну. В тот вечер, когда на нее напали, дядя до изумления наклюкался в таверне граппой и до похмельного утра, когда стражники окатили его ведром воды, не знал о злоключениях племянницы.       Зато теперь бдел, как Цербер (понимал, каких горячих блинов сестрица ему влепит по возвращении) и Крысолов с трудом выставил его за дверь, чтобы поговорить с потерпевшей хотя бы четверть часа без лишних ушей и стука кулаком в грудь: "Да я за любимую племяшку орлом стою! Запишите, начальник! Меня насильно напоили чужие мужики, я пил не потому что пьяница, а из уважения! На улице было безопасно, ходили тудой-сюдой любезные господа, музыка хорошая играла, кому наша пигалица даром нужна? Что с ней могло случиться на веселом гулянии?".       Действительно. Что?       Мариола слишком часто повторяла с чужих слов, что конечно же сама споткнулась и разбила лицо, порезали одежду разбойники, а четверо благородных львов до последней капли крови защищали девичью честь.       Она очень устала. Прятала ладонью синяк под глазом, отворачивалась. Крысолов сообразил, что сейчас ей противно и жутко находиться наедине с любым незнакомым мужчиной. Он вывел Мариолу на балкон. Отсюда они были видны всему переулку, как на витрине, по горбатому мостику сновали прохожие, в соломе клохтали и копались куры, старуха сметала в совок сор. Между водой и небом Мариола немного ожила. К тому же Марко не подходил к ней ближе, чем на два шага, насколько позволяла клетушка перил. — Я задам тебе несколько вопросов. Ладно, пусть будут грабители. Налётчики. Башибузуки. Сколько их было, хотя бы примерно? — Там было темно, синьор. Вроде бы я говорила только с одним. — Мне не важно о чём. Постарайся вспомнить, как звучал его голос? Акцент? Шепелявость, картавость, иное косноязычие? — Все произошло очень быстро. Голос был молодой, не высокий, не низкий. Приятный, чистый, ничего такого. Точно не иностранец, у него был обычный выговор венето. Потом я спряталась. Подоспели те синьоры и все начали ругаться и драться. — Ты слышала крики? Звон клинков? Выстрелы? Мариола уставилась в воду. Схватилась за перила, будто балкон грозил рухнуть. — Вопли и удары были. Оружие нет. Они как бы... боролись. Елозили и возюкались. От слез у меня заложило уши.       Она помнила слишком хорошо. Даже матери Мариола бы не призналась, что ночной человек назвал ее по имени, а потом помог подняться. И что его руки были маленькими и теплыми, как у нее самой. Совсем не страшными. — И напоследок. Противники в борьбе перебросились хоть парой осмысленных фраз? Я не прошу тебя повторять сквернословие, но, может быть, ты запомнила угрозы, имена, необычные мелочи? — Он сказал, что упал с Луны. Нет. Из Луны. Как-то так, сеньор...       Марко замечал не только, что говорит Мариола, но и как смягчается ее тон, выражение лица, жесты. В глаза ему она так ни разу и не взглянула. На том и распрощались.

***

       Чтобы попасть до обеда в Оспедалетто делла Пьета, приют Сострадания, для "девочек, выброшенных в канал", Марко не торговался с лодочником, который переправил его в квартал Кастелло. Еще один повод не любить Карнавал: веселое время: цены взлетают выше, чем юбки в борделе за каждый вздор, вздох и бздёх. Марко тратил легко, его заказчики на рабочие расходы не скупились.       Девичий приют близ Арсенала и пристани святого Зенобия был небольшим, но добротным. Вид слегка портила многолетняя стройка церкви Марии Скорбящей, но леса и развалы смягчали дремлющий в дымке зимний сад, нарядные корпуса для воспитанниц и обслуги, флигель консерватории. Фешенебельное местечко. Девочек - подкидышей хорошо содержали, учили грамоте, математике, игре на музыкальных инструментах и пению. На концерты охотно съезжалась лощёная публика. Выпускницы получали приданое из городской казны. Особо голосистых дебютанток вывозили на каникулы в загородные виллы, поклонники баловали их конфетами и нарядами. Девять лет назад здесь служил рыжий вспыльчивый священник-композитор, лучший хормейстер. Когда блюстители нравов заявили, что учить девушек математике - опасная блажь, рыжий священник отрезал: а как без математики они поймут и полюбят музыку? Блюстители отступились. Хористки делали кассу.       Опекунша, милейшая бескорыстная женщина, выжала из Крысолова за свидание с нужной воспитанницей гораздо больше, чем лодочник. Н-ну, не знаю, не знаю. У нас очень строго насчет мужчин. Как бы чего такого не вышло...       Крысолов, не жалея кошелька, обещал, что ничего такого не выйдет ни в коем случае, подкрепляя клятвы золотом. Опекунша еще поохала для приличия и вскоре его проводили в садовую беседку, где питомицы городского милосердия общались с посетителями через решетку шпалеры, увитой вялым плющом.       Марко была нужна девушка из мастерской жестокой белошвейки синьоры Барбары, два года назад выпитой досуха монстром. Звучит, как бред.       В Венеции абсурд с легкостью оказывался правдой, а правда никогда не бывала чистой и, тем более, святой.       Сироту звали Джованна, по-венециански Дзанетта. Белошвейка выбила ей глаз, но после смерти хозяйки Дзанетте повезло, ее отправили в Пьету. Она была слишком взрослой для музыкального приюта, но ее взяли крахмалить воротнички и отшивать наряды певиц и оркестранток. Крысолов ожидал увидеть затюканную страдалицу, комкающую оборочки фартука.       В беседку уверенно вошла молодая женщина. Из-под шляпки продуманно выбивалась русая прядь. Белый газовый шарф складками скрывал плечи и красный корсаж. Ее пустую глазницу пересекала наискось бархатная голубая повязка с тонким кружевом оторочки, это выглядело, как дерзкая изюминка костюма, а не черная метка увечья. По лисьим скулам Дзанетты скользили тени плюща и узорной решетки. Как в грешной исповедальне. — Простите за привет из неприятного прошлого, — сказал Крысолов, стараясь, чтобы голос, искаженный треугольной челюстью бауты звучал доверительно и мирно — Я знаю, что вы были подругой исчезнувшей особы по кличке Соличелла, Солнышко, на вашей старой работе. Я хотел бы уточнить некоторые подробности.       Дзанетта переплела пальцы в замок. В здоровом правом глазу плясали чёртики отсветов. Над старым садом ворочались быстрые морские облака вперемешку с колким солнцем. За открытыми окнами капеллы тревожно и строго распевался девичий хор, вторили скрипки и виолончели "Gloria...Gloria...Gloria!" — Вы агент Трибунала или Гвардии Криминале? — У меня частный интерес. Ищу ее, чтобы помочь, — солгал Крысолов. — Соличеллы нет на земле два года. Ей уже никто не поможет. — Вы уверены, что она мертва?       Дзанетта с треском раскрыла скромный костяной веер, скрывая подбородок и рот. — В Венеции никто не знает наверняка, жив он или нет. — Что произошло два сезона назад в мастерской сеньоры Барбары?       Дзанетта молчала, равнодушно помахивая веером.       Крысолов показал ей свадебную подвязку. Чистую. А не вторую, что лежала в кармане, в пятнах засохшей крови, спермы и дерьма с места преступления.       Очаровательная вещица, с медной пружинкой, невидимым креплением чулка на бедре над подколенной впадиной и вышитой гладью надписью "Выше только для тебя". — Вам знакома эта работа? Дзанетта протянула узкую руку сквозь ромб решетки. Тут же отдернула пальцы. — Да, синьор. Это сделала я. Откуда она у вас? Марко Кавальери ляпнул, первое, что подвернулось на язык. — Упала с луны. Дзанетта вздрогнула. Холодно заговорила: — Мне все равно, кто вы и чего добиваетесь. Никто больше не причинит нам вреда. Я под защитой Республики, а Соличелла далеко. У нее было очень простое имя: кажется, Анна. Мне проще, когда задают вопросы. — Как она попала в мастерскую? Она тоже была сиротой? — Три месяца до Карнавала - время горячих заказов. Рук не хватало, нанимали кого попало с улицы. Анна не была постоянной девочкой синьоры Барбары. Проточная рыбёха, так у нас называли сезонных подёнщиц. Она жила в порту с отцом на солеварнях в Сан-Поло. Когда были рабочие завалы, она ночевала с нами, но ей было куда пойти, если что. — Опишите её.       Дзанетта не меняла позы "скромной первой ученицы". Голые до локтя руки на коленях, прямая спина. Намек на улыбку. — Ростом чуть выше меня. Миловидная. Полная.       Крысолов снял маску, положил на каменную скамью, зажмурился и крепко помассировал веки. С обнаженным лицом легче притвориться случайным попутчиком, которому изливают душу, чтобы забыть через час. — Насколько полная? — Ни убавить, ни прибавить, синьор. Она была очень хороша. Кудри мелким бесом. Здоровая кожа. Что бы там ни орала хозяйка, она ела очень мало. Почти всю свою порцию отдавала младшим. Мы дивились, как на тяжелой работе и впроголодь она не теряет формы. Однажды тайком принесла большой сверток сладкого хвороста и леденцов, все раздала. Мальки были рады. Себе она не взяла ничего, сказала, что сыта. Но я же видела, что она врет. В тот год мне исполнилось пятнадцать, она выглядела немного старше. Солнышком она себя, кстати, никогда не называла, это мы придумали в шутку. Она была слишком черна для солнца. — В смысле? — Её кожа была темной. Как шоколад со сливками. Только сливки плеснул скупой повар. — Негритянка? — Скорее, мулатка, метиска. Я в этом не разбираюсь. Она родилась в Венеции от белой женщины. Мать рано умерла. Ее отец был крещеным эфиопом, служил матросом на каботажной барже. Повредил спину и его списали на берег калекой, он едва ковылял с тростью. Мастерил трубки из пенки, табакерки, брелоки. Анна хваталась за любые честные заработки. Так и попала к нам. Марко кивнул. В открытой десяти сторонам света и семидесяти семи ветрам Венеции давно привыкли к людям всех оттенков тела, к чужеземным обычиям и наречиям.        Чтобы шокировать местных ротозеев нужны были зрелища похлеще. Вроде двухголового человека или индейского вождя с ног до головы в татуировках и крашеных перьях, который в балаганном павильоне откусывал головы живым цыплятам. После карнавала свирепый экзотик отстегивал фальшивую голову, смывал татуировки, натягивал портки и становился обычным бездельником Антонио или Пьетро, которым всегда и был. До следующего праздника. — Она была католичкой? — Иноверку хозяйка бы не потерпела. Анна ходила к мессе и на исповедь, причащалась, носила образок Святого Сердца на бархотке. — Вы подмечали что-то странное? — Она нас веселила. Не ябедничала и не юлила перед хозяйкой и старшими. Разве что была сильной и выносливой, как мул, но крепких девушек в порту хватает. Она не была ловка с иглой, кто бы ей доверил ценный материал. Анна убирала мастерскую, в одиночку таскала мешки, манекены и штуки ткани, калила и подавала утюги, ходила за водой. На подхвате и на побегушках. Ладони у нее всегда были мягкие, без шрамов, мозолей и заусенцев, хотя она вечно возилась с кипятком и щелочью. Но вам ведь любопытно не это? Непристойные секретики сиротских спален? Девичья щекотка? Шепотки и шалости малышек - белошвеек? Ничем не могу помочь. Мы так уставали, что просто падали замертво до утра. Даже снов не видели. Теперь я могу идти? Крысолов не сразу очнулся, он прикидывал вес портновского манекена.       В спокойные дни он часами отрабатывал сабельные удары, обычные чучела для фехтовальных тренировок слишком быстро портились. А вот манекены были в самый раз, увесистые и прочные торсы: войлок на свинцовой болванке. Сам он ворочал их с натугой. Он уставился на Дзанетту. Напротив него сидела семнадцатилетняя девушка, но держалась она так, будто сполна хлебнула в жизни горечи и желчи. Он не ожидал столь достойного сопротивления от простенькой беседы с пансионьеркой. Заперта на все замки.       Решил отшутиться, вскинул ладони: — Туше́, барышня. Зачем вы так? Я чем-то вас смутил? Давайте начистоту. — Давайте. Солидный господин вместо того, чтобы наслаждаться маскарадом в казино или театре, болтает с незнакомой одноглазой модисткой из воспитательного дома. Исключительно ради личного интереса. Очень мило. Продолжайте. Шутка не вышла. Марко подумал, что здесь уже нечего ловить, но Дзанетта играючи атаковала: — Только за белую подвязку и Луну я откроюсь вам. Но если потом меня спросят, я скажу, что молчала и вы все врете. И вообще вы задавали мне грязные вопросы. Наставницы следят за нами из окна. Мне поверят. Вам нет. Вы хотели странного? Анна для забавы делала человечков из тряпок. Только у нее они плясали сами, без рук. Маленьким нравилось. — Каких еще человечков? — Вы никогда не крутили человечков из платка на двух пальцах? Я думала все в детстве делают это.       Марко промолчал. Дзанетта вынула из сумочки на поясе платок и показала через решетку вышитую на уголке ласточку. Грубые стежки вкривь и вкось, словно учился вышивать неловкий ребенок. Образ птицы с крыльями-серпами с трудом угадывался. — Один такой платок Анна мне подарила. Жаль без нее человечек не пляшет. Простите, но в руки я вам не дам. У меня больше ничего от нее не осталось. — Почему ласточка? — Это не ласточка. Черный башенный стриж, ее любимая птица. Она часто о них говорила. Тосковала и ждала марта, когда они стаями прилетают из Африки. Весна может и не наступить, но стрижи возвращаются всегда. Однажды мы шли по мосту с корзинами из гладильни. Анна спросила меня, хочу ли я услышать, как свистят стрижи. Я рассмеялась: был ноябрь. До весны, как до смерти. Тогда она улыбнулась и закричала, как стриж. Я подумала, что с ума схожу, задрала голову, чтобы увидеть птиц, но небо оставалось серым и пустым. Но это был настоящий высокий крик стрижа. Мне стало легче в тот день.       Уж кто-кто, а Марко Кавальери точно знал, что человеческие связки не способны воспроизвести невыносимо резкий голос стрижа. Самой быстрой на свете птицы, которая даже спит и спаривается в скоростном полете на высоте, но погибает, упав на землю. Дзанетта продолжила: — Анна вечно фантазировала. Например, что жила в луне. А потом луна сломалась и она упала к нам. Крысолов зацепился за ошибку. — Правильно ведь "на луне"? — Она говорила, что жила в луне. И никак иначе.       Марко понял, что с Дзанеттой нужно общаться прямо и на равных. Так и сделал: — Как вы лишились глаза?       Дзанетта посмотрела на него, как на говорящий навоз. — Синьоре Барбаре было за пятьдесят, она давно овдовела, но содержала молодого любезника, если вы понимаете, о чём я. Ее друга звали Дамиано, он был карточным шулером. Как-то раз он прижал меня на лестнице и всю обслюнявил. Я вскользь пырнула его ножницами в бок. Он сбежал и нажаловался хозяйке. Синьора Барбара вспылила и побила меня кольцами этих ножниц. Рука сорвалась и лезвие попало мне под веко. Глаз вытек, позвали хирурга, тот вырезал дикое мясо и прижег. Сказал, что со временем погаснет и второй глаз. Ко мне потеряли интерес, свалили на кухне. У меня был жар, я хотела умереть, кому нужна слепая швейка? К тому же священник говорил на проповеди, что портные не попадают в рай. Мне стало интересно, как оно там, в аду. Анна пришла ко мне ночью. Сказала, что не может вернуть мне глаз, но кое-что попробует.       Крысолов не перебивал, оба сидели с пустыми светскими лицами, которые хуже масок. — Анна размотала мои бинты, встала на четвереньки, наклонилась надо мной в темноте и стала вылизывать свежую рану в глазнице, как большая добрая собака лакает молоко. Боль утихла и я заснула. Нет, никаких чудес. Наутро отёк почти спал. Рубцевалось медленно, но воспаление ушло. Правым глазом я до сих прекрасно вижу. Иногда даже больше, чем хотела бы. — Вы видели Соличеллу без одежды? — Ни разу. Нас заставляли мыться два раза в неделю, чтобы смрад наших тел не впитывался в дорогие ткани и не отпугивал заказчиков. Но Анна была приходящей и не посещала баню. Хотя синьора Барбара твердила, что негры, жиды и турки воняют от природы, она всегда была чистой и от нее не пахло дурно. Спали мы не раздеваясь. В нашем загоне было сыро. — Мне известно, что в день гибели синьора Барбара била Соличеллу и прилюдно задирала ей подол. Почему? Дзанетта не опустила взгляд. — Кто-то ей донес, что у Анны не идут деньки, в общей тесноте это сложно скрыть. Синьора Барбара решила, что она забрюхатела и опозорит нас. Все произошло очень быстро. Хозяйка уволокла Анну за волосы на кухню и заперлась там. Когда все стихло, Дамиано выломал дверь, увидел всё, заорал и удрал. Бросил нас, даже стражу вызвали старшие девушки. Говорят, он уехал из города. Мощи хозяйки я видела. Если это важно, то они тоже были в одежде. Даже прическа не пострадала. Хоть на бал вези. Наши потом шептались, что Анну ангелы вознесли живьем на небо, а синьору Барбару выпили черти. Почему бы и нет? Крысолов не возразил. Вздохнул, поднимаясь. — Благодарю вас, Дзанетта. Прощайте. Если вам что-нибудь будет нужно, я к вашим услугам. Отправьте посыльного в любое время на набережную Неисцелимых, третий дом слева от дровяной пристани. Пусть спросит Кавальери. — Погодите, — девушка отвела плеть плюща, — Мне уже нужно. Одна просьба: не показывайте больше никому эту подвязку. Выбросьте, а лучше сожгите. Вы же не хотите, чтобы вас приняли за мародёра-осквернителя. Марко обернулся, не донеся треуголку до головы, рука замерла наотлете. Дзанетта широко улыбнулась и присела в реверансе. — Эти подвязки заказывали по мерке для погребения оперной дивы Лауры по прозвищу Ла Гриффона. Штучная работа, таких больше нет. Помните, шумные и пышные были похороны. Поцессия гондол и барок с фонарями на Большом Канале. Она лежала на груде цветов и лавра в прекрасном платье. И конечно же прекрасным было то, что надето на мертвое тело под ним. Я не думала, что снова увижу свою поделку. Вот теперь прощайте.

***

      Вытянув долговязые ноги в гондоле, обшарпанной и тесной, как гроб, Марко смотрел в ломаную полоску неба меж карнизами и балконами. Доски наемной лодки пованивали кислятиной, он шире откинул навес. Тянуло в сон. Он по пальцу стянул перчатки и сложил руки крестом на груди. Плеск рулевого весла. Плыли над головой арки мостов с известковыми сосульками и белой каменной плесенью. То свет, то тень.       Он уже знал о переполохе в Абано. Осведомители донесли о сухой смерти живописца Гвидо Бурлоне. На этот раз посетитель тронул ценности. Золотыми цехинами была выложена аккуратная "дорожка", как след из крошек мальчика-с-пальчик, от постели с трупом до заброшенной цистерны в саду. Крышка цистерны была взломана. Заглянули внутрь и отшатнулись от запаха. Так был обнаружен давно пропавший без вести ученик живописца. Курортники, накануне бывшие с Бурлоне в купальнях, показали, что он ушел вечером вместе с рыжим и белокожим подростком в теле. Управляющий купален клялся всеми святыми, что таких банщиков в штате отродясь не было. Конечно, дело опять замнут и присыплют сверху золотым песком. Сентиментальное соседство человечка из платочка и откушенного члена.       Невидимка на складах. Темнокожая Анна с горлом черного стрижа. Курортный купидон.       Маячил еще и моряк-эфиоп с костылем (если он вообще существал в природе и знал, что у него была дочь) и два года как погребенная примадонна, посмертно одолжившая кому-то свое бельишко. Она-то тут при чем? Ла Гриффона уж точно не засохла заживо, а мирно скончалась от затяжной болезни и при жизни о ней не было дурной молвы. Крысолов знавал ее в начале карьеры, были кое-какие общие дела. Человек как человек.       Марко представил, как добивается в сенате эксгумации, вскрывает мраморный саркофаг и ворошит полуистлевший оперный кринолин и подъюбники, чтобы проверить, на месте ли подвязки.       Издеваешься?       В городе каналы и протоки переплетены и запутаны, как вены, артерии и нервы.       Почти двести тысяч жителей, не считая приезжих. Все повороты не туда, а тесные проулки ведут в тупик. Болотистые отстойники и затоны. Фальшивые окна, потайные двери, внезапные люки - наступил и провалился, как призрак. Лавчонки, чердаки, дымоходы, колодцы, застенки и кулисы. Не существует ни одной точной карты, границы иллюзорны.       Луна всё видит с высоты.       С нее и будем падать.