Пляска жизни

Оконное стекло со звоном разлетелось вдребезги.       Булыжник кокнул надвое цветочный горшок с гортензиями, отскочил от подоконника и покатился под стол. В пробоину ворвался ветер и визгливый вопль с улицы: — Гори в аду, антихрист!       Топот бегущих ног.       Крысолов стряхнул перчаткой осколки с листа, перевернул страницу и продолжил чтение. Большой белый пудель у его ног лениво приоткрыл глаз и зевнул. Пёс даже не шевельнул кисточкой на хвосте. Лень.       Яркое утро. Солнце широкими полотнами лилось в библиотеку сквозь высокие арки окон, лаская позолоченные корешки книг и атласов от пола до потолка, коллекцию кристаллов, кораллов и тропических раковин за стеклом серванта, гипсовые бюсты с отбитыми носами, расписной глобус в резной подставке и чучело старуса, плешивое от моли. Большой бестолковый старый дом, палаццо Беллавита, еле шевелился в полудреме, но этажом выше уже приглушенно и прилежно бренькали клавиши клавесина. Монотонные гаммы.              Марко поправил за ушами дужки роговой оправы очков с круглыми зелеными стеклами. На зрение он не жаловался, но время от времени заказывал очки у стеклоделов на острове Мурано. Удобно читать, не щурясь и не отвлекаясь, особенно на столь жёстком прямом солнце, как сегодня.       С рассвета Марко Кавальери читал только о луне. Секретарь потрудился на славу, перерыл гору книг и сделал нужные выписки. На некоторых страницах еще мазались чернила, второпях посыпанные песком.       Мифологию с астрологией Марко пролистывал с пятого на десятое.       Луна - многоплодная утроба Лилит, матери облаков и демонов. Луна - рождающее и пожирающее влагалище богини Инанны, луна мистерий Гекаты, трехликой хозяйки полуночных перекрестков, луна друидов, воров, пророков, комедиантов и гермафродитов, луна - царица обманчивых чувств, галлюцинаций, парафилий, ликантропии и летаргии.       Бешеная шаманская луна в знаке Скорпиона, опасное время стихийной резни, насилия, сердечных приступов, сонного паралича и самоубийств.       Шёл себе одиночка ночью по делам, остановился на мосту, всмотрелся в черную воду и подумал: "Зачем я вообще живу? Чтобы что?". Прыжок - и кольца волн сомкнулись над головой утопленника, потревожили лунную дорожку, всплывшую шляпу прибило к берегу. Утром шляпу выловит из канала нищий, порадуется обновке и выпьет за упокой безымянного, который задавал себе слишком много глупых вопросов.       На заседании городского совета снова поднимут вялый вопрос о том, что на мостах хорошо бы установить перила и фонари. Решение отложат до дня святого Никогда. Вон в прошлое полнолуние три донны спрыгнули с балкона. Что теперь, балконы запретить? Граждане, не мешайте работать.       Марко усмехнулся. В Венеции испокон веков убивали, насиловали и накладывали на себя руки, не сверяясь с гороскопами.       Пепельный свет молодой луны. Чересчур поэтично, но это, оказывается, научный астрономический термин. Почти невидимая глазу круглая корона светила, затененного фазой новолуния или затмением. Красиво, но дальше что?       Луна, луна, луна...       Морские приливы, слепые летние ливни после засухи, наводнения, месячные крови, копилка молока в обильных грудях кормилиц, брожение вина в бочках, подъем опарного теста, лунатики, гуляющие по карнизам в ночных колпаках и белых сорочках, вытянув вперед холодные руки.       Суккубы, инкубы, мужское семя, спущенное в кулак или в складку простыни в беспокойном мокром сне залитой лунным светом душной спальни, влажные от слюны пальцы, ласкающие клитор подруги в полудреме.       Ложная беременность луны над ломаной геометрией городских крыш, голубятен, пожарных каланчей и церковных шпилей. Створки устриц на теплом мелководье лимана раскрываются навстречу перламутровому свету, мясистая белесая мантия моллюсков пузырится солоноватым соком. Всё зыбкое, влажное, болотное, прихотливое, скоропостижное, искрометное, игристое, как веер, вино, бенгальский огонь. Безумие, полнота, избыток, напряжение, похотливый хохоток, вдох, выдох, бурная разрядка и млечный ласковый распад тающего света. Нам было хорошо. До встречи через месяц. Полнолуние - лакомая пуповина неба.       В текст вклинился индейский божок из Нового Света с непроизносимым именем. Божок был по желанию то женщиной, то мужчиной и сотворил луну от скуки смачным плевком в черное зеркало из обсидиана. Боги вечно творят нечто из ничего и никто еще не жаловался. Марко сломался на истории четверых немецких парней, которые купили луну у бродячего торговца, повесили ее на ветку дуба в родной деревне, заботливо, как фонарщики, подливали в луну масло и подрезали фитиль, чтобы светила ярче, но от старости умерли один за другим и каждый забирал в гроб свою четвертушку светила, пока не стало совсем темно. Расчлененная на четверти луна отомстила и подняла всех окрестных мертвецов из могил. Восставшие трупы гурьбой приперлись в пивную, чтобы отпраздновать такой могучий случай, вусмерть (а как иначе?) напились шнапса, устроили драку, оргию и пляски на столе, гоняя луну из угла в угол, как мячик. Прекратил безобразие святой апостол Петр. Он спустился по вызову живых на крылатом коне, разогнал пьяных буйных покойников пинками по гробам, а луну повесил на небо повыше и от греха подальше. Тупик. Будь проклята луна. Что говорит календарь? Убийство на складах произошло в ночь с воскресенья на понедельник, примерно девятого февраля 1750 года. Растущий месяц, тоненький серп, срезанный ноготь. Гвидо Бурлоне в последний раз привел любовника на виллу вечером одиннадцатого февраля, в среду. Ломтик луны подрос, закатился за полночь. Что из этого следует? Чуть более, чем ничего. Знамения на небе не являлись, не выли волкодлаки, не летали голые колдуньи на помелах. Отлично. В городе не первый год орудует банда. Их наводчики и приманка исключительно полнотелые девочки и мальчики. Одна из них, кстати, чернокожая и кричит чайкой. Или ласточкой? Тьфу, чертовщина. Банда подменяет живых и здоровых людей на оскаленные мумии из церковных склепов и... Не берёт ценности, не требует с родственников выкуп, не убирает свидетелей. Зачем? Просто так, мой милый. Слишком многое в этом городе делается из озорства. Ради уморы. Марко собрал листы в стопку, аккуратно сложил в папку, стянул завязки в узел. Убрал зеленые очки в футляр и откинулся на спинку кресла. Свесил руку с подлокотника. Пудель тут же лизнул его запястье, потянулся и фыркнул.       В Венеции десятки, если не сотни безумных заведений, чьи названия так или иначе связаны с луной. Круглосуточные таверны с музыкой, закусочные и рюмочные, кукольные театрики, кабинеты гадалок, павильоны фокусников, зеркальные лабиринты, гостиницы для случайных любовников с комнатами на час, списанные корабли на вечном приколе, в трюмах и на палубах которых устраивают внезапные вечеринки с огнями и танцами на раздевание. Там часто происходят пожары с воплями и прыжками голых гуляк в канал. В старом городе постоянно что-то горит, тонет, рушится. Почему бы не сломаться и очередной "луне". Значит, надо затребовать из архива и эти сведения. Еще одна потерянная неделя.       Есть сорт просекко, "Бачио делла Луна" - Поцелуй Луны. Крысолов его не пробовал. Наверняка дорогая кислятина с громким названием. Зато в хрустале красиво играет напросвет. Особенно, если это уже не первый бокал за вечер.       Всплыла в памяти цитата из старинной пьесы: "Всему виной луна, Она, как видно, Не в меру близко подошла к Земле. И все сошли с ума...."       Марко терпеть не мог театр и посещал его лишь по долгу службы, если нужно было кого-то допросить или выследить. Смутно помнил, что в тот год представляли многословную трагедию, на сцене суровый мавр из Фамагусты по навету злодея задушил голыми руками белокурую кроткую женушку. Четыре действия с антрактом Крысолов честно продремал в ложе, надвинув треуголку на нос. Он обычно не страдал излишним патриотизмом, но согласился с критиками, что иностранец, издалека пишущий о Венеции выглядит нелепо, как осьминог на каблуках. Лишь фраза о луне впилась в мозг, как рыбья кость в десну.       Звон разбитого окна на этот раз на нижнем этаже. Свист и хохот. Крик снаружи: — Вон из города, грязный развратник! В дверь библиотеки постучался хозяин дома. — Марко, кофе?       Очень кстати.       Джорджо Баффо - единственный человек в Венеции, который не удивлялся просьбе Крысолова срочно сделать библиотечные выписки о лунной символике, принимал его в особняке Беллавита в любое время дня и ночи. Он был в курсе поисков Крысолова и был рад ему помочь.       В свое время Марко помог бежать из Свинцовой тюрьмы его закадычному другу. Всё было наспех, как в трёхгрошевом театре маски, плаща и шпаги: оглушенный кувшином по темечку тюремщик, веревочная лестница на отвесной стене, воровская крытая лодка, ждущая под мостом. И непременно полная луна над Лагуной.       Друзья Джорджо Баффо постоянно влипали в гнусные истории. Друг Баффо - уже диагноз, достаточный для анонимного доноса, ночного ареста с обыском и конфискацией имущества, даже если все это имущество - пара ношеных чулок с дырками на пятках и пепел, выбитый из трубки. А еще Джорджо Баффо по утрам варил крепкий скверный кофе для гостей. Импортные зерна арабики из Леванта. Настольная бронзовая жаровня с горячим песком. Горькую мазутную жижу скрашивали только разномастные бутылки с наливками и ликерами на подоконнике. Баффо с порога вручил Крысолову скрипучую кофейную мельницу и позвал слугу. Но слуга был очень занят. Он плевал с балкона на площадь святого Маврикия, стараясь попасть с третьего этажа на треуголку щеголя, флиртующего с цветочницей. Баффо дал слуге пару ценных советов, как лучше целиться, и раздул угли под кофейной туркой сам. Крысолов вертел медную ручку кофемолки, глядя в еще целое окно. В доме Джорджо Баффо постоянно били окна.       В арки палаццо Беллавита ежедневно летели камни, обломки черепицы, бутылки, башмаки, суповые кости, дохлые кошки и капустные кочаны. Это были драгоценные долгожданные отзывы его читателей. Баффо любили стекольщики и цензоры полиции нравов. Каждый новый тираж его книг приносил им доход. Джорджо Баффо был скандальным поэтом - порнографом. По совместительству председателем уголовного суда. В Венеции такое соседство было запросто. Он был из неподкупных чиновников. Не вынес ни одного напрасного приговора.       Он всех бесил. Книги он издавал за свой счет. Официально два экземпляра: для себя и для полиции.       Его сочинения жгли на площадях, обмазывали смолой и дёгтем, категорически запрещали и однажды его книгу даже выпороли на мосту святого Иосифа. Баффо сам дирижировал казнью в красно-черной мантии цветов Светлейшей Республики. Палач напоказ хлестал книгу плетью, церковные мальчики-хористы в кружевных накидках фальшиво пели "Аллилуйя". Сам Баффо скромно стоял в сторонке и трепал по холке своего старого пуделя. Пудель сидел у его сапога, вывалив набок красный язык и, как всегда, был хорошим мальчиком. Пуделя звали Пинус. После порки палач поджег книгу с четырех концов. Баффо строго посмотрел на цензорский совет и пробасил: — Сеньоры, я кончил.       Джорджо Баффо считали ужасным безнравственным человеком, бесстыжим ублюдком, у которого нет ничего святого. Просто потому, что он прямо называл жопу жопой и не брал взяток.       Его похабные стихи, песенки и каламбуры передавала из уст в уста, напевала за работой, мурлыкала на досуге вся Венеция, станки подпольных типографий печатали ночные тиражи свежих продолжений, которые раскупали уже к полудню из-под полы, пока тепленькие. В век изначальный сотворения света И человека, лучший из веков, Адам и Ева были без портков, Они наивны были и раздеты. Но вот пришло на поле боя зло А с ним и стыд, вмиг овладевший людом И тело нарядили в барахло. Ханжи зовут любовь паскудным блудом. Да чтоб их пополам разорвало! Ведь создал бог людей с мандой и удом. Решим уж сами, что в кого вошло.       Джорджо Баффо в этом году стукнуло пятьдесят шесть лет. Он был женат по взаимной любви на известной клавесинистке Чечилии Фоска (мелодия ее инструмента в ранний час пронизывала перекрытия дома), воспитывал пятнадцатилетнюю дочь и недавно похоронил шестилетнего сына, умершего от скарлатины. Сырая нездоровая зима в Венеции ежегодно прибирала щедрый урожай стариков и детей. Баффо принимал Марко Кавальери без парика, в протертом на локтях халате и расшлепанных турецких туфлях. Морщинистое лицо с бульдожьими брылями, трехдневная щетина, залысины на висках, живой молодой взгляд. — ... Ты дурно выглядишь, Марко. Синяки под глазами, мешок с костями. Так дело не пойдет. Давай-ка отправим тебя на курорт. — Брось, Зорзи. Я только что оттуда, — отмахнулся Крысолов. Он недавно вернулся из Абано, гнал в поту и мыле наемную кобылу, останавливаясь, только чтобы перехватить в трактире стакан разбавленного вина, не спешиваясь. Труп Бурлоне уже увезли. Но Марко успел вытрясти из его слуг, что накануне хозяин приказал накрыть стол исключительно из десертов на шесть, а то и восемь едоков. Наутро стол был чист и прибран. Никаких объедков или нечистот.       Вы хотите сказать, что старый пердун и банный ганимед все это изобилие сожрали, а потом пердун послушно лёг в кроватку, скукожился и засох, а его толстомясый любовник улетучился в каминную трубу, как фея Бефана? — Всегда подозревал, что блудодей Бурлоне плохо кончит, — сказал Джорджо Баффо, помешивая вонючий кофе спицей, — Поклонник упитанных мальчиков. Стукач. Уникальная гнида. Непременно схожу на его похороны. Сочиню эпитафию. Это прозвучало, как угроза. — А что, есть еще любители упитанных мальчиков? — прохладно спросил Крысолов. — И девочек. И женщин и мужчин, — ответил Баффо, — Как будто это новость. Ведь не овец он трахал, не с копченой селедкой в жопе шлялся по Риальто. Хотя, лучше бы он трахал овец. Желательно мясные туши, живых баранов для него мне жалко. Любовь к полноте невинная забава, если вдуматься. В Венеции всегда ценили дородные тела. Вспомни портреты куртизанки Вероники Франко или Прекрасную Нани Веронезе. — В чем смысл? — О вкусах не спорят. Ты сам кого предпочитаешь? Блондинок, брюнеток, смуглянок, белоснежек? Гордячек или шалопуток? Плоскодонок или кубышек? Кого ты воображаешь, когда не спится и ты гоняешь лысого под одеялом? — Я засыпаю быстро. Сплю без снов. — Сухарь, мозоль, черствяга! Один нотариус недавно поделился со мной ночной мечтой. Вообрази: в постели он грезит, что стал маленьким, как яблочный червяк. Голая великанша берет его за шкирку и сажает верхом на свой колоссальный сосок. Потом раздвигает ляжки и подносит человечка, как живую игрушку к своей волосатой миуне, распахнутой и пунцовой, как уста бога. И между влажных нижних губ... — Ты отвлекся, - Марко постучал ложечкой по краю чашки. Баффо вздохнул. — Извини. Меня так взгрели его грезы о распутной гигантессе, что я уж думал написать поэму. Но потом узнал, что четверть века назад тему лилипутов и великанов уже досуха выдоил один ирландский поп. Почитал, не понравилось. Уж слишком мрачно, много букв, нет полета, живости пера. Он даже сюжет с разумными лошадьми позорно слил. Нет бы взять парочку горячих жеребцов и... Что взять с попа? Но всё придумано до нас. Обидно. Так о чем мы? — О ценителях полноты. — Сам посуди: даже матросня предпочитает кумушек с формами, чтобы было во что нырнуть, зарыться и хорошенько взбить мутовкой крем. Но есть иные. В меньшинстве. Их привлекает сам процесс. Они возбуждаются от медленного предельного наполнения живота, нежного обжорства, накопления жира, своего или любовников. Похоть и чревоугодие - богоугодный союз, проверенный веками. Что далеко ходить, вспомни Паоло, миньона банкира Гварди. Думаешь, этого расфуфыренного приживала и лизоблюда спроста разнесло, как каплуна? А начинал фитюлькой, ни кожи, ни рожи. Теперь хоть яичницу на его заднице пеки, толкни, запрыгает по лестнице бочонком. А Гварди едва ли не прилюдно облизывает его окорока и подбородки, под ручку водит, осыпает подарками, завещание на него переписал. Родного сына с порога вытурил. Не за красивые глаза банкир содержит милашку, а за буквальное воплощение мечтаний в спальне.       Марко медленно раздавил грецкий орех в кулаке. О Паоло он был наслышан. Отталкивали не телосложение, не капризы наглого обленившегося фаворита, а слухи, ходившие о нем. Говорили, что Паоло обижал слуг и шутов, вешал кошек, обедал в пыточных застенках под вопли испытуемых и на скотобойне.       Крысолов поймал себя на опасной мысли, что желает разожравшемуся наложнику визит ночного анонима, который высосет из него сало до сухой мёртвой корочки. Дожил. Сегодня надо выспаться. — К дьяволу Паоло, с ним всё ясно. Но молодчики на складах гнались не за телесами. Их жертва крепко сбита, но не тучна. Обычная крестьянка. Убийцу она не видела. Тощий, толстый, темнота все списала. Схожесть в описаниях есть только у портнихи и мальчика с источников.       Баффо подлил себе кофе. Посмотрел на Крысолова искоса и странно. Пудель повторил наклон его косматой львиной головы. Все-таки хозяева и собаки с годами становятся похожи не меньше, чем старые супруги. — Марко. Ты уверен что идешь по следу человека, а не чудовища? — Чудовищ не бывает. Но если бы они существовали, их следовало бы уничтожить. — Да ты святой Георгий, Ланселот, Персей! Драконоборец. — Не паясничай. Мне за это платят. Знаю по опыту: как только в деле появляются призраки, запах серы и адские химеры - значит за этим стоит банальная уголовщина, скучная, как мои панталоны. К гадалке не ходи. — И все же. Меня заинтриговали мумии, - гнул своё Баффо, полез в угол, перерывая стопку томов, наваленных кое-как, — Необычная деталь. Даже богемские и венгерские вурдалаки питаются не столь брутально. Жертва выглядит симпатично, как живая, только слегка взбледнула. Всего-то две ранки на яремной вене, которые легко спрятать под шарфик. Где-то у меня было отличное чтиво. Дам тебе, полистаешь перед сном. А, ч-черт! Книжная башня обрушилась, взметывая пыль. Пудель чихнул. Баффо победно потряс нужным томиком. — Вот! "Трактат о жующих, чавкающих и хрюкающих в гробах мертвецах". Полюбопытствуй. Есть даже методы борьбы. Значит так: берёшь обычный горячий кирпич и забиваешь кадавру прямо в пасть! Монстр повержен, гонорар получен, дело закрыто, все свободны. — Я не читаю беллетристику, - терпеливо отказался Крысолов, - Мы говорили о чревоугодии и похоти. А ты все свёл к хрюканью в гробу. Ты порнограф или некрофил? — Это серьезное научное сочинение, - обиделся Баффо, - Ну, как хочешь. Говоришь, последним ужином Бурлоне был сладкий стол? У немцев есть сказочка о детях и пряничном домике. Колдунья с глазами и клювом филина откармливала сироток в клетках. У нас эту сказка известна, как "хижина из марципана", так? — К чему ты клонишь? Твои любители гулящих пышек открамливают их, чтобы слопать? Избавь меня хотя бы от каннибализма. — Не сбивай меня с мысли. В ранних версиях сказки людоедом был монах-отшельник. Должно быть это придумали те, кто очень не любил монахов. Я, например, терпеть их не могу. А ты? Марко промолчал, рассматривая потеки кофейной гущи в чашке. — Да-да, ты у нас не любишь никого и ничего. Но если без шуток, сюжет о детях, которых в пору Великого Голода отправляют в лес на потребу могущественному существу, смахивает на жертвоприношение. Лишь у немцев жертвы малютки. На Сицилии людоеду, хозяину домика из миндального теста с леденцовыми окошками, дарили самую красивую нетронутую девушку или юношу в свадебном наряде. Злодей четыре недели без меры пичкал их сладостями, ощупывал и баловал, прежде чем отправить в котел. А может быть и насаживал на вертел. На твердый раскаленный штырь! До блеска натертый смальцем! От задницы до глотки. М-да... В этом есть резон. Сладкой пищи было мало, она и сейчас недешева, хотя тростниковый сахар везут из колоний в избытке. Неупокоенные мертвецы, колдуны и прочая потусторонняя шушера любят сладенькое. Даже адского пса Цербера усмиряли не куском мяса, а медовой коврижкой. Античные герои, вызывая духов из Аида, вскрывали себе вены и смешивали кровь с медом. Просто на кровь уважающее себя привидение не клюнет. Что далеко ходить. На праздник Огниссанти хозяйки пекут хлебцы бродячих душ. Рассыпчатое печенье: цедра, корица, изюм, побольше сахара и масла, пропитывают розовым ликером и эту вкусноту выставляют на крышу не для живых, но чтобы приманить тени голодных предков... Крысолов не выдержал: — Зорзи, хоть ты не тяни волынку о сатанистах, масонах и языческих ритуалах. Мы взрослые разумные люди. Тебе поверить, так не кладбища, а кондитерские должны быть забиты привидениями. — А ты часто бываешь в кондитерских по ночам? Марко развел руками. Он и днем туда редко заглядывал. Джорджо Баффо тяжело облокотился на стол: — Джино любил печеные яблоки в тесте. Каждую неделю я привожу ему на могилу гостинец. Так легче. Даже если после смерти ничего нет.       Он говорил о своем маленьком мертвом сыне. Погасший взгляд в одну точку, враз одряхлевшее серое лицо насторожили Крысолова. Такое отрешенное выражение он встречал у приговоренных к смерти, которые смирились со своей участью. Мало кто знал, но несмотря на все свои эскапады, порнограф Джорджо Баффо был до смешного верен жене. И любил своих детей. Живую девочку и мертвого мальчика. Крысолов спросил: — Твоя Ченча знает, что ты зачастил на кладбище? — Нет. Ей тяжелее, она ведь мать. Я не хочу ее тревожить. Пусть заживет. Все еще слишком свежо. — На твоем месте я бы рассказал жене. Баффо отвернулся и хлопнул себя по колену, увиливая от неприятной темы: — Раз тебе не по нраву мои байки о мертвецах и марципане, то есть у меня на примете прелестное создание. Зовут Наталино. Служит в доме свиданий "Кискины лапки" близ моста Сисек. О венецианских любителях складок на боках и упругих крупов он знает всё. Это его работа. Быть может, он наведет тебя на след. Наталино мил, учтив, сговорчив. Последние семь лет ему восемнадцать. Конечно, тебе придется снять его на ночь. Передай ему мою новую книгу. Он примет тебя без очереди. Погоди, я подпишу...       Баффо передал Крысолову пахнущую типографской краской брошюру на дешевой бумаге, с неразрезанными страницами. Поперек обложки он размашисто нацарапал: "Милому ГеНиталино от автора. Хорошо кушай, расти большой". Крысолов прочитал название книги: "Похождения отчаянной Чумички в стране чудесных членов" Глава 23 с продолжением..." Хмыкнул, убрал книжонку в папку к выпискам о луне и благодарно обнял друга: — Зорзи, ты пошляк. Мне пора. И все-таки поговори с женой о твоих визитах на кладбище к сыну. Я тебя очень прошу. — Как тебе мой кофе? — перебил Баффо. — Отвратительно. — Я старался! — просиял старый поэт, пудель Пинус весело гавкнул и дал лапку в пространство. Крысолов спускался по залитой солнцем мраморной лестнице палаццо Беллавита, зажав под мышкой папку. Воровато огляделся и лихо съехал на два пролета по гладким перилам, придерживая папку и шпагу. Короткий звонкий смешок за спиной. Наверное, служанка подсмотрела? Он обернулся через плечо, отряхивая складки плаща. Никого живого. Над пустыми белыми ступенями спиралью кружились подожженые солнцем пылинки.       Марко вышел на площадь Сан-Маурицио.       Полдень. Облупленная штукатурка одинаковых фасадов. Пустые окна. Балконы. Двери. Короткие тени. Наклонная колокольня церкви.       Мертвая тишина. Как будто уши заткнули мокрой плотной ватой.       Стук своих подкованных подошв по каменным плитам Марко слышал так, будто он раздавался в его черепе.       Обычно Венеция горланила песни. Пели лодочники, пели торговцы, расхваливая товар, пели рабочие, которые возвращались с ночной смены, пели священники, игроки и проститутки.       Как же Марко Кавальери ненавидел песни. Пуще, чем театр, карнавалы и музыку.       Сейчас ничего. Глухота и немота. Полуденный ужас.       Баба по кругу мела юбками мостовую, в её корзине вертели шеями, как змеи, белые гуси. Двое стражников, одетых в одинаковые короткие куртки мундирного кроя, откровенно скучали, один передал бурдюк с вином товарищу, писарь сидел в тени под навесом и лупил об колено вареное яйцо. Скорлупа не трескалась.       Мальчик катил обруч прутиком, не двигаясь с места, как заевшая заводная игрушка.       Бродил, держась в тени домов, разносчик, весь обвешанный зеркальцами, стоило ему выйти на свет, несерпимо били в глаза слепящие «зайчики» света.       Все они были без масок. Разом обернулись, костно хрустя шеями, глядя на Марко. У бабы с гусями, у зеркальщика, у стражников и у цирюльника с опасной бритвой и его клиента с намыленной щекой было одинаково пустое выражение лиц. Если один морщился или дергал бровью, другие повторяли за ним, как куклы.       Муха села на лоб стражника, но он не хлопнул ее ладонью. Его лицо перекосилось и треснуло надвое горбом, как корка лопнувшего в печи пирога.       Крысолов проморгался, тряхнул головой, покрутил пальцами в ушах, как после ванны, и мир дернулся и вернулся на круги своя.       Рассеялся морок, ударил колокол.       Уличный будничный шум, песни, разноголосица толпы, стук копыт и каблуков, хлопанье выбивалки по ковру, плеск весла под мостом.        Марко поправил маску и вскинул руку. — Эй, лодочник! — Куда изволит плыть сеньор? — Конечно, к шлюхам. Куда ж еще.